детектив - Пришла беда, откуда не ждали - Березин Михаил
Переход на главную
Жанр: детектив

Березин Михаил  -  Пришла беда, откуда не ждали


Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [2]



     Голдблюм заговорил весьма пространно.  О  богатом  русском
потенциале,  о  современной  живописи, о Малевиче и Пикассо. Но
консенсуса  не  получилось.  В   ответ   Брунгильда   принялась
истерично   кричать,   что   плевать   она   хотела  на  папашу
супрематизма, а Пикассо -  этот  "певец  влагалищ"  -  и  вовсе
вызывает в ней одно отвращение. Голдблюм не выдержал и запустил
в  нее диктофоном, который по своему обыкновению держал в руке.
Брунгильде  удалось  увернуться.  Вперед  выступил   Мюнхаузен.
Пришлось  заслонить  Голдблюма  своим  телом.  Мы  стояли  друг
напротив друга, набычившись. В такой непосредственной  близости
удалось   разглядеть  его  более  подробно.  Типичное  немецкое
начал нащупывать в кармане свое газовое пугало.

     Но обошлось. Веньковецкий принялся кричать:

     - Товарищи! Спокойствие, товарищи!

     Видимо, позабыв, где находится.

     Голдблюм  взял  у него с подноса бокал шампанского и выпил
залпом. Ицык зааплодировал.

     Потом мы ушли. У  дверей  была  навалена  куча  каталогов,
чисто машинально я захватил с собой пару штук.

     На  базе  суммарного  отрицательного  результата прошедших
дней, который, как говорится,  -  тоже  результат,  можно  было
выдвинуть три версии:

     1)  это  все  же  компьютер,  а кто-то захотел подшутить и
перенес компьютерные рисунки на стены;

     2) если это  тем  не  менее  человек,  то  он  сознательно
стремится  сохранить инкогнито. Тогда разыскать его практически
невозможно.  А  если  бы  и  удалось  разыскать,  вряд  ли   бы
получилось наладить сотрудничество;

     3) если не 1-е и не 2-е, то с человеком стряслась беда: он
уже на кладбище, в морге, или в лучшем случае - в реанимации.

     Я решил сосредоточить поиски в этом направлении (прочесать
реанимации,  да  и вообще больницы) и одновременно опубликовать
объявление в крупнейших газетах мира.

     Об этом и беседовал с Троллем  в  своем  номере  гостиницы
"Шератон",  когда раздался пронзительный крик Малышки. Мы оба в
недоумении уставились на нее.

     Малышка   разглядывала   принесенные   мною   из   галереи
Веньковецкого рекламные каталоги.

     - Вот! - воскликнула она и ткнула в каталог пальцем.

     Я  принял  его  у нее из рук. Картина, послужившая поводом
для подобных волнений, называлась "Портрет инженера  Ерофеева".
Инженер   был   нарисован   почему-то   в   тельняшке,  лицо  -
деформировано, на руке - татуировка с циркулем, транспортиром и
линейкой. Ничего необычного. Я посмотрел  на  Малышку  строгим,
требующим объяснений взглядом.

     - Пришла беда, откуда не ждали! - выпалила она.

     - Не понял.

     - Эта  картина  пронизана той же мыслью, что и те, которые
нарисованы в метро. Пришла беда, откуда не ждали!

     Тролль захохотал.

     - Ты уверена? - озадачено поинтересовался я.  -  Это  ведь
вполне   фигуративная   живопись.   Вполне  конкретный  инженер
Ерофеев, хоть и с деформированной головой.

     - А мысль точно та же, - настаивала Малышка.

     - Но, может быть, это случайное совпадение?

     - Возможно. Это уже тебе решать.

     - М-да...

     Автором картины значился  некто  Сергей  Черемухин,  36-ти
лет.  Никакой  другой информации о нем в каталоге обнаружить не
удалось.

     - Что  ж,  схожу  к  Веньковецкому,  -  пробормотал  я.  -
Занятно, весьма занятно.

     Тролль,  который  продолжал усиленно хохотать, взявшись за
бока, неожиданно замолчал и встревожено посмотрел на меня.

     - Что ты собираешься делать?

     - Я ведь только что сказал: схожу к Веньковецкому.

     - По поводу этого Сергея Черемухина?

     - Да.

     - Но  это  ведь  совершеннейший  абсурд!  Какой-то  Сергей
Черемухин! Не может быть у гения такой фамилии! Да и вообще...

     - А какая может быть?

     - Ну...  Моцарт,  к  примеру. Гоген, Байрон... Толстой, на
худой конец...

     - С тобой  все  ясно.  -  проговорил  я.  -  Посиди  дома,
отдохни...

     - Но  ведь мы собирались прошвырнуться по реанимациям, - в
отчаянии закричал Тролль.

     - Вот и прошвырнись.

     - Я не могу! Я же - призрак.

     Ей-богу, мне было его жаль. Однако ревность, как известно,
чувство неконструктивное.

     Веньковецкого в галерее я  не  застал.  Как  мне  сообщила
чрезвычайно  худая особа лет восемнадцати-двадцати, восседавшая
посреди зала,  у  того  был  "отходняк  после  вернисажа".  Она
взглянула  в  протянутый  мною  каталог  и  ответила, что некий
Сергей Черемухин действительно приносил им эту картину, но  она
в итоге не выставлялась и была возвращена владельцу дней десять
спустя.  Покопавшись в одной из служебных книг, она даже смогла
сообщить его адрес. Квартира находилась в Кройцберге.

     Я позвонил Маевской. Она тут же сняла трубку.

     - Привет, - бодро произнес я. -  Послушай,  ты  не  знаешь
художника по фамилии Черемухин?

     - Как фамилия? Мухин?

     - Нет, Черемухин. Че-ре-му-хин, - повторил я по слогам.

     - Черемухина  не  знаю,  даже  не слышала никогда. А Мухин
действительно  был.  Только  умер  несколько  лет  назад.  Если
хочешь, могу узнать поточнее.

     - Нет, спасибо, про Мухина не надо. К тебе сегодня можно?

     - Сегодня   нельзя,  я  тружусь.  Гы-гы-гы...  Ну  что  за
вопрос?!  Конечно  можно!  Кому-кому,  а  бывшему   соседу   по
квартире...

     - Спасибо...

     - А Черемухина - нет такого. В природе не существует.

     Следующий   визит  я  нанес  Голдблюму.  Я  застал  его  в
чрезвычайно суматошном состоянии. Он носился  по  комнате,  как
угорелый, и что-то возбужденно говорил в свой диктофон.

     Для разминки я протянул ему фотографию, взятую у Агаповой.
Он мельком  взглянул,  скомкал  ее  в  руке и бросил в мусорную
корзину. "Сучий потрох", отметил я про себя.

     - Что-нибудь еще? - поинтересовался Голдблюм.

     Я вздохнул и протянул ему каталог, раскрытый на  "Инженере
Ерофееве". Голдблюм от удивления даже разинул рот.

     - Но  ведь  это  же...  это...  совсем  другое.  Как  тебе
подобное даже в голову могло прийти?

     - Посмотрите, пожалуйста, внимательнее, - взмолился я.

     Он сел в кресло и уставился на портрет. Потом взял лупу  и
принялся изучать миллиметр за миллиметром.

     - Или   это  -  какое-то  наваждение,  или  ты  -  дьявол,
-взволнованно произнес он.

     - Разрешите связаться с Черемухиным?

     - Разумеется! - Он вновь забегал по комнате. -  Мы  сейчас
вместе отправимся к нему. Адрес у тебя есть?

     Я утвердительно кивнул.

     Он включил диктофон и произнес:

     - Машину к подъезду.

     Потом  спохватился  и  то же самое проговорил в телефонную
трубку. Затем посмотрел на меня.

     - Почему ты мне соврал, когда  утверждал,  что  ничего  не
смыслишь в живописи?

     - Я действительно совершенно не разбираюсь...

     - Прекрати!  Для  того,  чтобы  провести  параллель  между
работами в метро и этим портретом,  нужно  быть  профессионалом
высокого класса.

     - Интуиция,  - развел я руками. Не мог же я рассказать ему
про Малышку и Тролля.

     - Если это интуиция, то интуиция феноменальная!

     - У хорошего сыщика и должна быть феноменальная  интуиция.
Между прочим, это качество развивается.

     - Да?  -  Голдблюм  нетерпеливо поглядывал в окно. Завидев
свою машину, он тут же потянул меня  вниз.  -  Пойдем,  мне  не
терпится обнять его.

     Кройцберг   -   район   преимущественно   турецкий.  Здесь
расположены турецкие  банки,  турецкие  автозаправки,  турецкие
магазины.  Возможно,  и  турецкие  бани  тоже. Черемухин обитал
рядом с турецкой прачечной.

     Роллс-ройс Голдблюма затормозил у ближайшей подворотни, на
фоне которой выглядел чрезвычайно экзотически. Шофер остался  в
машине,  а  мы  с  Голдблюмом  совершили восхождение на седьмой
этаж, поскольку лифт в доме отсутствовал. Голдблюм  беспрерывно
потирал руки, тяжело пыхтел и восклицал:

     - Наконец-то!

     Я  с  ним  мысленно  согласился,  когда мы - наконец-то! -
остановились у обшарпанной двери.

     Открыл нам лысеющий мужчина  в  старом  лиловом  халате  и
шлепанцах  на  босу  ногу.  В  процессе  того,  как  он  шел по
коридору, открывал замок и выглядывал на  лестничную  площадку,
он беспрерывно кашлял. Кашель продолжал душить его, не оставляя
ни  на  минуту. Он бессильно повис на входной двери, а его тело
продолжало содрогаться. Наконец, он замолк и уставился на нас.

     - Черемухин? - поинтересовался я, ткнув в него пальцем.

     Он  утвердительно   кивнул.   В   ответ   Голдблюм   издал
восторженный рев и обхватил его руками. Черемухин как раз вновь
принимался  за  кашель. Единственное, что он успел сделать, это
испугаться, после чего, проявив полную неспособность  выдержать
на  себе  тушу  Голдблюма,  завалился  внутрь квартиры, увлекая
босса за собой. Я вошел следом и захлопнул за собой дверь.

     Черемухин кашлял еще несколько минут. При этом на лице его
был нарисован панических страх. Голдблюм давно уже, поднялся, а
Черемухин все извивался на полу. Я заметил,  что  при  этом  он
постепенно, на манер удава, приближается к тумбочке с обувью, а
когда  маневр удался, рука его юркнула в резиновый сапог. И что
бы, вы думали, извлек он оттуда? Газовый баллончик!

     Я достал из кармана свой пугач и повертел его  на  пальце.
Черемухин  в  ужасе  выпустил  из  рук баллончик и завыл. Потом
вновь принялся кашлять.

     Я с трудом поднял его на  ноги,  сопроводил  в  комнату  и
позволил рухнуть в кресло.

     - Поздравляю,  -воскликнул  Голдблюм,  появляясь в комнате
вслед за нами. - Отныне вы - миллионер! Мультимиллионер!

     Бедняга испугался еще больше и вжался в кресло.

     - Откуда этот кашель?! -  продолжал  Голдблюм.  -  Чем  вы
питаетесь? Это не дело, мамочка моя.

     - Вы   врач?   -  тихо  проговорил  Черемухин  без  особой
уверенности. Видимо его сбили с толку слова "мамочка  моя".  Он
даже перестал кашлять. Затем перевел взгляд на меня, и проблеск
надежды  в  его глазах потух. Поскольку держал я в руках отнюдь
не стетоскоп.

     - Спрячь пушку, - приказал мне Голдблюм, и я повиновался.

     - Почему вы не отзывались на  объявления?  -  с  отеческой
укоризной обратился он к Черемухину. - Если бы не феноменальная
интуиция Крайского...

     - Какие объявления? - простонал Черемухин.

     - Ну,  сначала  в  немецких  газетах, а потом Крайский дал
объявление в "Европа-Центр".

     - По-немецки  не  читаю,  -  проговорил  Черемухин,  и   я
многозначительно кивнул, заглядывая Голдблюму в глаза. Мол, что
и   требовалось  доказать.  -  А  эта  ваша  "Европа-Центр",  -
продолжал Черемухин, - она, между прочим, денег стоит.

     В ответ Голдблюм с возмущением посмотрел на меня. Как же я
только мог допустить, чтобы у самого маэстро Черемухина не было
денег на покупку газеты. Эдакий душка, рубаха-парень. Что-то  я
не  припомню,  чтобы он предлагал мне удвоить тираж и разослать
русскоязычным жителям Берлина газеты бесплатно.

     - Ну, да ладно, - великодушно махнул рукой Голдблюм. - Все
хорошо, что хорошо кончается.

     - А в чем, собственно...

     - Как?! Разве я еще не сказал?!  Отныне  вы  -  миллионер!
Мультимиллионер!

     Черемухин  отмахнулся  от  этих  слов,  как от наваждения,
потом усмехнулся.

     - Вы знаете, охотно  бы  вам  поверил...  Но  у  меня  нет
богатого дяди в Америке, к величайшему моему сожалению. Так что
наследства ждать не от кого.

     - Вы  издеваетесь?  -  рявкнул  Голдблюм и Черемухин вновь
вжался в кресло. - Какой дядя? Зачем нам дядя?  Я  и  есть  тот
дядя, который принесет вам на блюдечке... Э, да вы, я вижу, еще
совершенно не в курсе дела.

     Голдблюм  огляделся  по  сторонам,  подтащил второе кресло
поближе, уселся в него и любовно заглянул Черемухину в глаза.

     - Признайтесь, кто надоумил вас разрисовать стены в метро?
- мягко, по-отечески поинтересовался он.

     - Я не рисовал! - воскликнул Черемухин.  -  Это  -  наглый
поклеп!

     - Ну,  ну,  - укоризненно протянул босс, - запираться не в
ваших интересах, мамочка моя.

     - Клянусь! - Черемухин  почему-то  перекрестился.  -  Я  -
добропорядочный  гражданин...  Вернее  -  будущий  гражданин...
Федеративной Республики Германия... Я не гажу на  тротуары,  не
рисую в метро. Я вам не панк какой-нибудь... А вы из полиции?

     Голдблюм поморщился.

     - Какая полиция? Крайский, объясни ему, наконец.

     - Картину    Веньковецкому   сдавали?   -   без   обиняков
поинтересовался я. - "Портрет инженера Ерофеева"? Сто  двадцать
сантиметров на восемьдесят?

     - А? - Черемухин открыл рот.

     - Ин-же-нер  Е-ро-феев,  - по слогам повторил я. - Ну, ну,
Черемухин, приходите в себя.

     - Картину сдавал, - признался Черемухин, - но в  метро  не
гадил. Картина - не доказательство.

     У меня внутри все так и упало. Неужели ошибка?

     - Дело в том, дорогой мой, - проговорил я.

     - ...мамочка моя... - вставил Голдблюм.

     - ...что  "Портрет инженера Ерофеева" и те картины в метро
принадлежат одной и той же руке, мы сделали анализ.

     - Но это не моя рука! -воскликнул Черемухин.

     - Тогда чья же?! Чья рука?! - взвыл Голдблюм.

     - А вы из полиции?

     - Да, - сказал я прежде, чем Голдблюм успел раскрыть рот.

     - Тогда я вам могу сообщить, что я вообще не  художник.  Я
даже  рисовать  не  умею.  У  меня  в школе по рисованию всегда
двойка была.

     - Это еще ни о чем не говорит,  -  успокоил  я  его.  -  У
Эйнштейна тоже в школе двойка была по математике.

     - При  чем здесь Эйнштейн? - возмутился Черемухин. - Я вам
так обезьяну нарисую, что вы ее не отличите от слона.

     - Обезьяну - может быть. Но инженера Ерофеева  вы  тем  не
менее нарисовали. Правда, с деформированной башкой...

     - Подожди, Крайский, - перебил меня Голдблюм.

     - Жду, - сообщил я.

     Голдблюм  немного  подумал,  затем оглядел комнату. Жалкая
обстановка, продавленный пол, выцветшие обои. Черемухин  в  его
лиловом  халате  и шлепанцах на босу ногу достойно венчал собой
пейзаж.

     - Кто написал "Портрет  инженера  Ерофеева"?  -  прохрипел
Голдблюм,  жестко  уставившись тому в глаза. Он уже не добавлял
"мамочка моя".

     - А вы покажите удостоверение, я вам скажу.

     Глаза Голдблюма налились кровью.

     - Крайский, покажи ему.

     Между прочим,  мою  настоящую  фамилию  он  мог  бы  и  не
называть.  Ради  конспирации,  я  готов  был  отозваться на имя
Пронин,  Тарантино,  О'Коннэри  или  Мак-Магон.  Я  вытащил  из
кармана пугач и вновь прокрутил его на пальце.

     - Я друзей рэкетирам не продаю, - заявил Черемухин и вновь
принялся кашлять.

     - Мы  -  не  рэкетиры,  - возразил Голдблюм. - Если вы нам
поможете, получите неплохие комиссионные. А друг ваш  сделается
миллионером.

     - Мультимиллионером... - выдавил Черемухин сквозь кашель.

     - Да,    мультимиллионером,   -   готовностью   согласился
Голдблюм.

     - Вчера вы прислали этого Абу  Бабу  (ударения  на  первом
слоге),  а  сегодня  решили  изменить  тактику...  -  Выражение
негодования на  лице  у  Черемухина  не  получилось  -  помешал
кашель.

     - Кого? - рявкнул босс.

     - Абу  Бабу,  по крайней мере он так представился. Вы ведь
тоже работаете на Шидловского?

     - Чтобы  Голдблюм  работал  на  какого-то  Шидловского,  -
взорвался босс. - Голдблюм в жизни своей ни на кого не работал.
На него работали - да! Но он...

     - Тогда   кто   вы?  -  почти  простонал  хозяин  дома.  -
Конкурирующая фирма?

     Голдблюму  удалось  взять  себя  в  руки,  после  чего  он
подробно   рассказал,   кто  он  такой.  И  даже  показал  свой
американский паспорт.

     - И вы действительно считаете, что мой друг - гений?  -  с
ноткой недоверия в голосе произнес Черемухин.

     - Иначе, на кой ляд бы вы нам понадобились!

     - Ну,  может  вы хотите помочь Шидловскому, поскольку этот
Абу Бабу...

     - К черту Шидловского! - вновь вышел из  себя  босс.  -  К
черту Абу Бабу! Вы скажете, как зовут вашего друга, или нет?

     Черемухин немного подумал.

     - Поскольку  Шидловский и Абу Бабу знают, как его зовут, а
вы - нет, значит вы не от Шидловского. Хорошо... пятьсот марок.
Для начала.

     - Крайский, дай ему, - проговорил Голдблюм.

     - Что значит, для начала? - уточнил я.

     - Пятьсот марок за то, как его  зовут.  И  тысяча  за  всю
остальную информацию.

     - Нет, так дело не пойдет. Тысяча за все вместе.

     - Между  прочим,  я  ему  очень  помог.  И с этой картиной
подставился...

     - Крайский, дай ему, - повторил Голдблюм.

     Я спрятал пугач и вытащил из кармана деньги.

     - Итак, имя.

     - Сначала пятьсот марок.

     Я отсчитал пять сотен и протянул ему.

     - Его имя Леонид Козираги, - проговорил  Черемухин.  -  Он
родом из Тамбова, как и я. Мы с ним жили в одном подъезде.

     - Сейчас   он   тоже  имеет  разрешение  на  жительство  в
Германии?

     - Нет, я сделал ему гостевой вызов пол года назад.

     - А где он сейчас? Уехал домой?

     - Дайте еще тысячу марок, и я расскажу все.

     Я посмотрел на Голдблюма и  тот  утвердительно  кивнул.  Я
передал   Черемухину   тысячу   одной   бумажкой,  и  он  долго
рассматривал купюру на свет.

     - Последние годы  в  Тамбове  он  бедствовал,  -  медленно
проговорил   Черемухин.   -  Мы  переписывались...  Шидловский,
кстати, тоже из нашего города, тамбовский  волк...  Я  встретил
его как-то на улице...

     - Кого? Шидловского?

     - Да,  и  рассказал ему о Леньке. И тот говорит... Я тогда
еще не знал, что он - гангстер...

     - Кто? Шидловский?

     - Конечно! Не Ленька же! И он говорит:  "Вызывай  Козираги
сюда, я попробую ему помочь." Я даже не поинтересовался, как он
собирается  это  делать.  И  Ленька  приехал,  привез  с  собой
картины,  свернутые  в  большой  рулон.  Ему   пришлось   долго
оформлять  разрешение на их вывоз. Воображаете? Нищий художник,
а ему говорят, что его картины  представляют  большую  ценность
для  государства!... Одним словом, поселился Ленчик у меня, а с
Шидловским они уговорились, что тот организует его  выставку  и
сделает  ему  имя.  А  потом восемьдесят процентов от прибыли -
ему.

     - Восемьдесят процентов! Безобразие! - гаркнул Голдблюм.

     - Шидловский снял на месяц помещение, дал деньги на  багет
и  подрамники,  выпустил рекламный проспект. Все это обошлось в
пятнадцать тысяч марок. А дело не  пошло,  т.е.  не  купили  ни
единой картины.

     - А  он  профессионал,  этот Шидловский? - поинтересовался
Голдблюм. - Давно он занимается подобной деятельностью?

     - Я же вам сказал: он  -  гангстер.  Но  делалось  на  мой
взгляд   все  достаточно  профессионально,  просто  не  нашлось
покупателей.

     Голдблюм хрюкнул.

     - Выставка закончилась провалом, - продолжал Черемухин,  -
и  Шидловскому  удалось все повернуть так, что пятнадцать тысяч
Козираги ему должен. "Иди, рисуй портреты на улице", сказал он.
Ленчик еще пытался бороться. Он обошел все  частные  берлинские
галереи, но ему везде отказали...

     - Он говорит по-немецки? - уточнил я.

     - Он  общался с ними по-английски. А если была надобность,
я кое в чем помогал. Я ведь все же могу связать два слова...

     - Ну, и?! - нетерпеливо воскликнул Голдблюм.

     - Ну, он попытался зарабатывать на улице, и у  него  опять
ничего не получилось. Знаете, Берлин - не совсем тот город...

     - Ну, и?!

     - В  какой-то  момент показалось, что Шидловский махнул на
него рукой, но потом ситуация изменилась: он прислал этого  Абу
Бабу...

     - А кто такой Абу Бабу? - поинтересовался я.

     - Насколько я понимаю, он родом из Сомали. Там ведь сейчас
черт знает что творится. А если где-то черт знает что творится,
Германия  обязательно  принимает  беженцев.  Мы  ведь  - щедрая
страна. Вот и он, насколько я понимаю,  беженец.  А  Шидловский
подобрал  его.  Они спелись... Я наводил справки, и выяснилось,
что Сомали - вообще дикое место. Там люди выражают свои  эмоции
не   столько  словами,  сколько  интонациями.  Скажем,  "ха-ха"
означает "я голоден", а то же самое, сказанное  гортанно  -  "я
тебя зарежу"...

     - Где сейчас Козираги? - прервал его Голдблюм.

     - Сбежал.

     - Назад, в Россию?

     - Не  совсем. Дело в том, что в Тамбове у Ленчика осталась
мать. И Шидловский постоянно угрожал,  что  доберется  до  нее.
Поэтому  Ленчик  решил,  что расплатиться с Шидловским нужно во
что бы то ни стало. И для этого уехал в Париж.

     - Куда?!

     - Ему  сказали,  что  на  Монмартре  ему  удастся   быстро
сколотить требуемую сумму.

     - Понятно.

     - Прошло  уже  дней десять, как он уехал. А вчера принесло
этого Абу Бабу... Но мне удалось его успокоить. Я  сказал,  что
Ленчик в Париже и вернется с деньгами.

     - А Козираги из Парижа не звонил?

     - Куда  бы  он  мог позвонить? У меня ведь нет телефона. К
тому же я не думаю,  чтобы  он  мог  себе  это  позволить.  Его
задача:  заработать как можно больше денег. Жизнь в Париже ведь
тоже чего-то стоит. Даже жизнь клошара.

     - Прийдется  тебе  ехать  в  Париж,  -повернулся  ко   мне
Голдблюм.

     Я  уже  и  сам сообразил. Париж! Ей-богу, я не имел ничего
против.

     - У  вас  имеется  фотография  Козираги?  -  спросил  я  у
Черемухина.

     - Нет, только картины, они в другой комнате.

     - Среди них есть автопортрет?

     - По-моему,  есть  картина с таким названием. Но ведь он -
абстракционист... Хотя "Портрет инженера Ерофеева" -  тоже  его
работа.

     - Принесите "Автопортрет", - распорядился я.

     - Показать   могу,   но   отдать  -  нет.  Он  же  мне  не
принадлежит.

     - Законно, - процедил сквозь зубы Голдблюм.

     - Хорошо, покажите.

     Он  поднялся  из  кресла  и  исчез.  Из   открытой   двери
послышался  кашель. Минут через пять он появился со свернутым в
трубочку холстом.

     - Пожалуйста.

     На   холсте   были   изображены   несколько   разноцветных
треугольников и что-то, похожее на паука.

     - Все ясно, - проговорил я.

     - Я же предупреждал.

     - А почему картину Веньковецкому вы сдали от своего имени?

     - Это  на  случай, если бы она была продана. Узнай об этом
Шидловский, он бы отобрал все  деньги.  А  ему  нужно  было  на
что-то  жить,  ведь  я  не  в состоянии содержать его. Когда он
уезжал в Париж, у него в кармане было восемнадцать марок. Еще у
него была бумага  и  краски.  Он  мог  рассчитывать  только  на
попутную  машину,  и,  честно  говоря,  я  был  уверен,  что он
вернется. Но он не вернулся.

     - Только  подумать,  -  простонал  Голдблюм.  -  Его  ждут
миллионы  и  миллионы, а он отправляется в путь с восемнадцатью
марками в кармане.

     - Ну, господа призраки, в Париж!

     Сказав это, я поднялся с чемоданом в одной руке, кейсом  -
в  другой,  и вышел из номера. Свою машину я оставил на платной
автостоянке. Возле парадного подъезда меня поджидал роллс-ройс.

     - К Голдблюму, - скомандовал я.

     Мы договорились, что  перед  отбытием  я  должен  получить
последние наставления.

     Голдблюм,  как  обычно, что-то наговаривал на диктофон. На
сей раз - на английском языке. Продолжая свое занятие, он ткнул
пальцем в  кресло.  Потом  палец  постучал  меня  по  колену  и
вытянулся в направлении письменного стола. Там лежали подробная
карта Парижа и несколько путеводителей.

     - Можешь взять это с собой.

     Я  сложил  материалы  в  кейс,  и,  не  будучи в состоянии
остановить поток красноречия босса, попытался по  крайней  мере
понять,   о  чем  идет  речь.  Мне  это  не  удалось.  По  моим
представлениям,   у   Голдблюма   было    ужасное    английское
произношение.

     Наконец, он закончил и уставился на меня.

     - Готов?

     - В Париж - всегда готов, - отрапортовал я.

     - Да,   необыкновенный   город...   -  На  лице  Голдблюма
появилось  сентиментальное  выражение.  -  Первый  раз  я   там
побывал,  когда мне только исполнилось девятнадцать. Было это в
тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году. И первое впечатление
знаешь какое? Второй  Ленинград.  Только  значительно  позже  я
начал по-настоящему его понимать. Вот так-то, мой мальчик.

     - Где посоветуете остановиться?

     Он пожал плечами.

     - Не  знаю,  выбирай  сам.  Я  оплачу любой трехзвездочный
отель.

     - Можно отправляться?

     - Погоди... - Он внимательно посмотрел на меня. -  Как  ты
собираешься его искать?

     - Пойду на Монмартр, послоняюсь. Почти наверняка он там.

     - А если нет?

     - Ну, что-нибудь придумаю. Смотря по обстоятельствам.

     - Гм...  Наверное,  нужно  еще  раз  сходить к Черемухину,
составить как можно более подробный словесный портрет. А то эти
цветные треугольники, мягко говоря...

     - Я и  сам  об  этом  подумывал.  И  не  только  словесный
портрет, нужно втянуть из него все, что представится возможным.
А потом уж - Париж!

     - Действуй, мой мальчик!

     Роллс-ройс занял уже привычное для него место в подворотне
рядом   с  турецкой  прачечной.  Я  сообщил  шоферу,  что  буду
отсутствовать минут пятнадцать-двадцать, и начал восхождение.

     На площадке четвертого этажа стоял огромный негр и  своими
большущими, на выкате, глазами смотрел на меня.

     - Ха-ха! -произнес он гортанно.

     Мне  сделалось  не  по  себе. Нащупав вспотевшими пальцами
свой газовый пистолет, я -  бочком-бочком  -  протиснулся  мимо
него.

     Негр   нехорошо  улыбнулся,  еще  раз  издал:  "ха-ха!"  и
направился вниз. Послышался такой топот, будто спускался слон.

     "Ария "Ха-ха!" из оперы  "Непризнанный  гений",  почему-то
подумалось мне.

     Дверь  в  квартиру  Черемухина  висела  на  одной петле. Я
осторожно  заглянул  внутрь,  но  ничего  настораживающего   не
увидел.  Резиновые  сапоги  все  так  же стояли на тумбочке для
обуви. Я подошел к ним и запустил руку сначала  в  один  сапог,
затем  в  другой.  Газовый  баллончик  отсутствовал.  Здесь  из
комнаты послышался кашель.

     - Это Крайский, - громко проговорил я и вошел.

     Над Черемухиным основательно поработали. Вся левая сторона
его лица  представляла  собой  месиво  и  по  цвету  мало   чем
отличалась   от  лилового  халата.  Правая  сторона  пострадала
меньше, однако и по ней словно провели куриной ножкой,  оставив
несколько глубоких параллельных царапин.

     - Привет, - бодро проговорил я.

     - Вы  с  ним  не  встретились? - поинтересовался Черемухин
безо всяких вступлений.

     - Отчего же не встретились? Очень милый марабу.

     - Это и есть Абу Бабу.

     - Я уже догадался. Что он хотел?

     - Он следил за мной и видел, как вы  приезжали  в  прошлый
раз. Его заинтересовал роллс-ройс. Пришлось выложить ему все.

     - Понятно... А на каком языке вы общались?

     - На  русском.  Когда-то  он  учился  в университете имени
Патриса Лумумбы.

     - Ничего себе, дикарь! Ну и как вы  считаете,  что  теперь
предпримет Шидловский?

     - Я думаю, постарается заграбастать Козираги в свои лапы.

     - М-да, ситуация усложняется.

     - Пришла беда, откуда не ждали, - проговорил Черемухин.

     - Что? - Я весь внутренне сжался. - Что вы сказали?

     - Между  прочим, любимая фраза Ленчика. Последнее время он
часто ее повторял...

     - Мне  кажется,  вы  -  честный  человек,  -  сказал   мне
Черемухин  на  прощание.  Мы  с  ним проговорили около часа, он
выложил все, что знал, а я дал ему еще пятьсот марок.  На  свой
страх и риск. Уж очень больно было на него смотреть.

     - Спасибо, - отозвался я.

     - Знаете,  возьмите  картины  на  сохранение, а то мало ли
что.

     Он отправился  в  другую  комнату  и  вернулся  с  большим
рулоном в руках. Я дал ему телефон Голдблюма. На всякий случай.

     Стоило видеть, как Голдблюм дрожащими руками разворачивает
полотна.

     - Да,  это  несомненно он, - словно зомби приговаривал при
этом босс, - несомненно он... -  Потом  посмотрел  на  меня.  -
Можешь остановиться в четырехзвездочной гостинице, мой мальчик.
Но  помни, ты должен опередить Шидловского! Опередить этого Абу
Бабу! Во что бы то ни стало!

     Я выбрал небольшую гостиницу под  названием  "Сент-Шарль".
Номер  на  первом  этаже без балкона. До площади Италии - минут
семь ходьбы.

     Я прибыл в Париж около  двенадцати  ночи.  Город  еще  был
залит  огнями,  желтой стрелой вонзалась в небо Эйфелева башня.
"И у ног твоих весь пламенный Париж", вспомнилось мне.  Таксист
промчался  по  Елисейским  полям,  потом  по бульвару Распай. У
входа в гостиницу я на  какое-то  время  задержался  и  вдохнул
прохладного  ночного  воздуха.  "Я  в  Париже!"  Не  верилось в
реальность происходящего.

     В номере я первым делом поднял жалюзи  и  распахнул  окно.
Комната   наполнилась   обрывками   французской  речи.  Включил
телевизор. Пел Шарль Азнавур. Шарль  Азнавур  пел  в  гостинице
"Сент-Шарль". Его сменил Жильбер Беко. Того - Джо Дассен...

     На  следующее утро мне захотелось купить себе что-нибудь в
память о Париже.  Я  зашел  в  небольшой  магазинчик  на  улице
Гобеленов  и  приобрел  берет. Он был темно-серым, из роскошной
ткани и стоил целое состояние. И все же я его купил.

     В обнове я и отправился на Монмартр.

     Я выбрался  из  метро,  прошел  по  узкой  улочке,  сплошь
занятой  магазинчиками  дешевой  одежды,  и  поднялся  вверх на
фуникулере. Откровенно говоря, я ожидал, что  художники  начнут
попадаться  уже  рядом  с  Сакрэ  Кер. Но на церковных ступенях
обнаружил лишь негров, торговавших искусственными голубями. Они
пускали их в воздух и голуби  довольно  неплохо  летали.  Возле
самого   собора   расположился  экзотического  вида  шарманщик.
Туристы бросали ему монетки и проходили внутрь.

     Я обошел Сакрэ  Кер  и  побродил  по  кривым  улочкам.  И,
наконец,   вышел  на  небольшую  уютную  площадь,  облюбованную
художниками.  Ко  мне  тут  же  бросились  несколько  из   них,
предлагая  свои  услуги.  Я  сказал:  "Но",  и принялся изучать
обстановку.

     Все художники делились на две  основные  группы:  те,  кто
ходил  с небольшими планшетами в руках, выискивая заказчиков, и
те,  кто  расположился  стационарно,  расставив  образцы  своих
работ,   и   предлагал  потенциальным  заказчикам  присесть  на
маленький стульчик.

     Если честно, я был разочарован. В Москве на Арбате  сидели
интересные  ребята,  а  здесь  обитали в основном халтурщики. В
Париже! На Монмартре! К тому же цены тут  были  фантастические!
Зато  появилась  надежда,  что  Козираги  я  выявлю  без особых
хлопот, и не столько по описанию, сколько по манере письма.  Уж
его-то  техника  отличалась  богатством по сравнению с безликой
техникой местных мазил. Судя по "Инженеру Ерофееву".

     Я принялся шарить  глазами  по  портретам,  однако  ничего
обнадеживающего   не   обнаружил.  Перешел  на  противоположную
сторону и обмер. С одного из портретов на меня  глядел  не  кто
иной,  как... берлинский детектив Мюнхаузен. Впрочем, смотрел -
пожалуй, не то слово. Нагло пялился. Его  рыжая  шевелюра  была
выписана особенно любовно на фоне виднеющегося вдали Сакре Кер.

     Я еще раз настороженно огляделся, однако живого Мюнхаузена
поблизости  не  было.  Тогда  я принялся за художника, сидящего
рядом.  При  этом  пришлось  раз  десять   ткнуть   в   портрет
указательным пальцем, прежде чем до него дошло, что именно меня
интересует.  Из  его  ответа я понял не больше, чем он из моего
вопроса.  А  именно,  два  слова:  monsieur1  и  Allemagne2.  В
отчаянии художник перешел на мимику, и сразу же стало ясно, что
"месье  из  Германии отказался платить". На художнике был такой
же берет, как и у меня. Возможно, он тоже приобрел его на улице
Гобеленов.

     Я еще раз ткнул в портрет пальцем и проговорил:

     - Барон Мюнхаузен.

     Однако француз не понял, что я хочу этим сказать.

     Я посидел на  террасе  за  белым  пластмассовым  столиком,
попивая  кофе.  Небо  было синее и краски вокруг сочные. Не то,
что на портретах обитающих вокруг  мазил.  Однако,  нужно  было
форсировать  поиски Козираги. Появление на горизонте Мюнхаузена
не сделало меня счастливее.

     Я вновь принялся бродить вдоль рядов,  но  если  и  достиг
какого-то  положительного  результата,  то только в том, что не
обнаружил нигде портрета Абу Бабу. Пришлось  пойти  на  крайние
меры.  Я  извлек  из  кармана разговорник и тараном двинулся на
мазил.

     - Russe peintre3... - твердил я, для солидности  добавляя:
- Интерпол. Je cherche russe peintre4... Интерпол.

     Мазилы  всполошились,  беспокойно  завертели головами. Те,
кто ходил с планшетами, разбежались в разные стороны.

     Наконец, меня взял за  плечо  пожилой  мужчина  с  длинной
черной бородой. Отвел в сторону.

     - Если ваш приятель и был здесь, то местная братия его уже
давно  отшила,  -  проговорил  он  на чистом русском. - Они это
умеют.

     - Но где же тогда его искать? - в отчаянии пролепетал я. -
Мне точно известно, что он в Париже.

     - Ну, не знаю, не знаю...  Где-нибудь  в  более  спокойном
месте, и не таком денежном.

     Дойдя  по  бульвару  Сен-Жермен  до  Сен-Жермен-де-Прэ,  я
остановился. Бесцельное гулянье по Парижу начинало  действовать
мне  на  нервы.  В  третий  раз набрал номер Изабель Демонжо1 -
своей единственной парижской знакомой, - но  подключился  вновь
автоответчик. Он что-то ласково и нежно ворковал по-французски.
Я бросил трубку.

     Итак,  Мюнхаузен  в  Париже.  Я старался избегать мыслей о
том, каким образом это произошло. Потому что вывод напрашивался
один: он снова - и достаточно эффективно - сел  мне  на  хвост.
Увидев,  как  я  уезжаю  на парижском поезде, дал денег и номер
своего  радиотелефона  проводнику,  а  сам  вылетел  самолетом.
Впрочем,  он  мог  подкупить  и  Черемухина.  Ведь Голдблюм так
торопился залучить того в  свои  объятия,  что  мы  мчались  на
роллс-ройсе  ни  от  кого не хоронясь. Скорее всего так и было,
поскольку Мюнхаузен оказался на Монмартре даже раньше меня.

     Учитывая  обстоятельство,  что  Абу  Бабу  также   удалось
выколотить   из   Черемухина   нужную  информацию,  можно  было
предположить, что и он не замедлит сюда явиться. Да, собирается
хорошая "компаньеро".

     Я возвратился в  гостиницу,  чтобы  проиграть  ситуацию  с
фантомами.

     - Сейчас  главная  задача:  наметить  принципиальную схему
поисков  Козираги,  -  пыхтя  трубкой,  проговорил  Тролль.   -
Конечно,  в  Париже найдется много мест, где художники пытаются
заработать себе на пропитание, но придется обойти их все.

     - А если он вообще не добрался до Парижа, - возразил я.  -
У  него  всего-то  было  восемнадцать  немецких марок, на такие
деньги не разбежишься.

     - Тогда, где он? - покачал головой Тролль. - В  Берлине-то
его нет.

     - Тоже  не  факт.  Да, он не вернулся к Черемухину, но это
еще не означает, что он исчез из Берлина. Он мог просто создать
видимость, чтобы Шидловский и К‡ оставили его в покое.

     - Черемухин ведь говорил, что в Берлине ему  больше  негде
остановиться.

     - В Париже ему тоже негде остановиться.

     - Однако,  где-то  же  он  есть,  -  вступила  в  разговор
Малышка.

     - Согласен, - я чмокнул ее в щечку.

     На сей раз она пахла морем и Багамскими островами.

     Тролль недовольно поморщился.

     - И, коль скоро, мы  уже  здесь,  имеет  смысл  попытаться
начать поиски в Париже, - продолжала Малышка.

     - Согласен. - Еще один поцелуй в щеку.

     - А  я,  между  прочим,  с  этого  и  начинал,  - обиженно
произнес Тролль.  -  Нужно  обойти  все  места,  где  художники
предлагают свои услуги туристам.

     - Есть  и альтернативная возможность, - возразила Малышка.
- Мне кажется, что проще обойти места,  где,  предположительно,
он бы мог остановиться на ночь.

     - Но это - весь Париж, - развел руками Троль.

     - Не  совсем.  К  примеру,  в "Савое" его искать не стоит.
Можно  оставить  в  покое  и  другие  гостиницы  любого  ранга,
поскольку  больше  или  меньше, но платить нужно везде. А ему и
без того требуется собрать довольно-таки круглую сумму.

     - А  где  можно  ночевать  бесплатно?  -   поинтересовался
Тролль.  -  В  мусорном  баке?  Может  Мише стоит устроиться на
работу клошаром, и по ночам перебирать отбросы в поисках нашего
гения?

     - Помнится, Черемухин говорил,  что  Козираги  захватил  с
собой спальный мешок...

     - Да, говорил, - подтвердил я.

     - Ну,  вот...  Если не выбираться каждый день из Парижа, а
на это ведь тоже нужны деньги, он может ночевать лишь  в  одном
из парков, там его и стоит искать.

     - М-м-м... - звучало это не совсем убедительно. - А что ты
скажешь по поводу набережных?

     - Набережные  здесь  не  такие  уютные. К тому же по ночам
возле воды прохладно.

     - Миша, не слушай ее, - воскликнул Тролль.

     - Нет, почему же... - Я задумчиво потер рукой  подбородок.
- Между  прочим,  можно попытаться объединить ваши предложения.
Ведь в парках, по крайней мере в некоторых  из  них,  художники
тоже предлагают свои услуги.

     - Но есть и более интересные места, - возразил Тролль.

     - Да,  к  примеру, Монмартр. Подобные точки местные мазилы
держат плотно в своих руках. И хорошо, если  Мюнхаузен  еще  до
этого не додумался.

     - А Абу Бабу до этого вообще никогда не додумается.

     - Не нужно недооценивать Абу Бабу.

     - Ну,  да,  -  ехидно  заметил  Тролль, - он ведь учился в
университете имени Патриса Лумумбы...

     Поздно вечером я попытался еще раз дозвониться до Изабель.
Все тот же результат. Тогда я, наконец, догадался оставить  для
нее  сообщение.  Дождавшись, когда автоответчик проворкует свой
текст, я рассказал, что нахожусь сейчас в Париже и сообщил свои
координаты. Рано утром в моем номере зазвонил телефон.

     - Алло, Миша?

     Голос принадлежал ей.

     - Ты где пропадаешь? - спросонья прокричал я.

     - Я сейчас в Тулоне, никак не могу отсюда вырваться.

     - И сколько ты там еще намереваешься пробыть?

     - Один Б-г знает. Чем я могу тебе помочь?

     Я вкратце описал ситуацию. Сказал,  что  должен  разыскать
русского художника, обитающего где-то в Париже.

     - Да,  нелегкая  задачка... - Она помолчала. - Деньги тебе
зря не платят.

     - Именно, - согласился я.

     - Попробуй посетить... - она  назвала  несколько  наиболее
вероятных мест, и я зафиксировал их на листе бумаги с фирменным
штампом "Сент-Шарль".

     - И все же... Мы увидимся?

     - Не знаю, дорогой. Целую.

     Она повесила трубку.

     - Ну вот, получил хоть какую-то информацию, - извиняющимся
тоном проговорил я, глядя на Малышку.

     С непроницаемым видом та заглянула в список.

     - Центр  Жоржа  Помпиду,  -  прочла она. - Но ведь там нет
парка!

     - Откуда ты знаешь?

     - Я изучила всю карту Парижа.

     - Я тоже, - не преминул вставить Тролль.

     - Мне бы ваши способности, - завистливо вздохнул я.

     - А зачем? - возразил Тролль. - Мы ведь, в конечном итоге,
это тоже ты. И мы всегда к твоим услугам.

     Я посетил центр Жоржа Помпиду. Рядом обреталось  несколько
художников,  однако  Леонида  Козираги  среди них не было. Один
ноль в пользу Малышки. И в пользу Мюнхаузена.

     Затем   я   побывал   в   нескольких   парках,   но   тоже
безрезультатно.  Я  постоянно,  оглядывался по сторонам, однако
рыжей шевелюры нигде видно не было. Это  внушало  беспокойство.
Возможно, Мюнхаузен уже достиг цели?

     Наконец, в небольшом парке неподалеку от музея д'Орсэ мне,
вроде  бы,  улыбнулась  удача.  Часть  парка  была  отгорожена:
повсюду велись ремонтные работы. Оставался лишь узкий проход. И
вот в этом  проходе,  совсем  уж  в  маленьком  закутке,  сидел
патлатый  мазила  в  драных  джинсах  и  предлагал свои услуги.
Портреты,  выставленные  им  в  качестве  образцов,   выглядели
достаточно  убого, зато привлекало внимание сидение, на которое
он взгромоздился: обыкновенное велосипедное седло, прикрученное
к треноге. У мазилы был тонкий голос  и  с  десяток  сережек  в
одном из ушей.

     Поняв,  что меня интересует, он сразу же оживился, вскочил
с места и затараторил.

     Я сказал:

     - Je ne parle pas franЗais.1

     И развел руками.

     Тогда он схватил один из своих чистых листов, намалевал на
нем огромные цифры "15-00" и ткнул пальцем в землю.

     - В три часа дня он придет сюда? -уточнил я по-русски.

     - Oui2, - отозвался он и вновь прыгнул в седло.

     - Вы в этом уверены? - Я испытывающе посмотрел на него.

     - Si1.

     Я взглянул на часы. Было без пятнадцати два.

     - Если он  действительно  придет  сюда,  вы  получите  сто
франков, -пообещал я и показал ему купюру.

     Он  протянул  руку,  но  я  отрицательно покачал головой и
кивнул в направлении листа бумаги с цифрами "15-00".

     Это дополнение его слегка разочаровало, однако он  все  же
улыбнулся.

     - Merci bien2!

     Оставшееся до трех часов время я решил использовать, чтобы
перекусить. В одном из ближайших бистро заказал омлет, копченые
колбаски, пиво и принялся обдумывать, что скажу Козираги.

     "Повсюду  рыщет  свора галерейщиков, желающих представлять
ваши интересы. Однако я отведу вас к лучшему из них,  господину
Голдблюму  из Соединенных Штатов Америки. Так что с этой минуты
можете считать себя миллионером. Или даже -  мультимиллионером.
А о Шидловском забудьте, все это - пустое, мамочка моя..."

     Готовую  тираду  я посвятил Голдблюму и без пятнадцати три
уже был на месте. Завидев меня, мазила покинул седло и протянул
записку. Едва сдерживая волнение,  я  развернул  ее  и  прочел:
"Поезжайте  в  Лувр,  возьмите автогида и в 17-00 стойте у Моны
Лизы. Л. Козираги."

     - Это все? - удивленно проговорил я  и  добавил  почему-то
по-английски: - That's all?

     - Oui, - он закивал.

     - Он приходил сюда в течение этого часа?

     - Oui.

     - Почему он меня не дождался?

     - Oui.

     - А! - Я в отчаянии махнул рукой.

     Нужно  было сидеть здесь и ждать! А не ходить по бистро! Я
принялся выяснять у мазилы, что значит  "автогид",  но  тут  же
понял   всю   тщетность   этой  затеи.  Интересно,  говорит  ли
по-французски Мюнхаузен?

     Я посмотрел  на  часы  и  бросился  к  метро.  Неизвестно,
сколько  займет  ожидание  в  очереди у Лувра. Уже оказавшись в
вагоне, я вспомнил, что не дал мазиле ни сантима.

     Стояние в очереди у музея заняло около сорока  минут.  Все
это   время  я  ломал  себе  голову  над  смыслом  слов  "взять
автогида". Робот, что ли, это такой, который сопровождает  тебя
по музею?

     Наконец,  я  спустился  по  эскалатору  в  огромное фойе и
остановился в нерешительности.

     Входов в музей  было  несколько,  и  располагались  они  с
разных  сторон  от  гудящего, словно улей, заполненного народом
зала. Посреди стояла мебель,  напоминающая  барменскую  стойку,
над  которой  завис  гигантский  куб  с жирной буквой i на всех
гранях. Я  пробрался  туда  и  ухватил  справочную  брошюрку  с
немецким  флагом:  иностранный  язык,  который  я знал наиболее
хорошо. Пожилой мужчина, восседающий по ту сторону, заметив мое
состояние, скользнул взглядом по немецкому флагу и обратился ко
мне:

     - Месье из Германии?

     Я утвердительно кивнул.

     Тогда он заговорил по-немецки:

     - Быть может, возьмете автогида? Очень полезная вещь у нас
в музее. Всего двадцать франков.

     Если бы не разделяющая нас стойка, я бы наверняка вцепился
в него.

     - О, да, да! - возбужденно воскликнул я.

     Перед ним лежала  груда  телефонных  трубок,  напоминающих
радиотелефоны,  только  более  вытянутых и увесистых. Он выбрал
одну из тех, на которых  красовался  немецкий  флаг.  Чтобы  ею
воспользоваться,  достаточно  подойти  к вызывающей любопытство
картине, набрать  нужный  код  и  поднести  трубку  к  уху.  До
гениальности просто. Я расплатился, отошел в сторону и принялся
изучать брошюру.

     Входов  в  музей было три и вели они в помещения, никак не
сообщающиеся друг с другом. Одно  из  них  называлось  "Denon",
другое  -  "Sully",  третье  -  "Richelieu".  Для  того,  чтобы
попасть, скажем, из "Sully" в "Richelieu" требовалось вернуться
сначала назад в фойе. Дабы не морочить себе голову, я  приобрел
универсальный билет.

     "Мона  Лиза"  находилась  на  первом  этаже  в  помещениях
"Denon". Найти ее не составляло труда, поскольку основной поток
посетителей двигался именно в ту сторону. У меня оставалось еще
немного времени, и я внимательно рассмотрел знаменитый  шедевр.
Почему Козираги выбрал это место? Хотел заполнить пробел в моем
эстетическом воспитании?

     Ровно  в  17-00  я  включил  автогид  и набрал нужный код.
Женский голос на стерильном немецком языке  принялся  знакомить
меня с краткой биографией Леонардо да Винчи и историей создания
"Моны  Лизы".  Это  было  любопытно. Подчиняемый воле голоса, я
обращал внимание то на одну деталь,  то  на  другую,  но  вдруг
лекция оказалась прервана на полуслове.

     - Привет,  -  сказал по-русски слегка хрипловатый голос. -
Меня  зовут  Козираги.   Не   пытайся   ответить,   трубка   не
предназначена  для двусторонней связи. Если хочешь встретиться,
тебе придется совершить  небольшое  путешествие  по  Лувру.  Не
удивляйся,  за  мной  идет настоящая охота, и я просто вынужден
быть осторожным.

     - О'кэй, - сказал я и осекся.

     - Возвращайся в фойе, - приказал голос.

     Руководимый Козираги, я перебрался из "Denon"  в  "Sully",
долго бродил среди различных скульптур и, наконец, спустился по
лифту  в  так  называемый  партер:  совершенно изолированную от
других  помещений  небольшую  часть  музея,  в  которой  только
благодаря  лифту  и  можно  было  оказаться.  Посетителей здесь
практически не было.  Пробравшись  мимо  экспозиции  творчества
этрусков,  я  достиг  зала  античных греков. Голос замолк в тот
момент, когда я оказался рядом  с  огромной  белой  скульптурой
кентавра.  Между  кентавром  и  ступенями  лестницы лежал Дитер
Мюнхаузен с перерезанным горлом. Нож валялся  рядом:  небольшой
красный  ножик  с эмблемой фирмы "Мерседес". Такие продаются во
всех уголках Германии.

     Обуреваемый животным страхом, я ринулся прочь.  Прыгнул  в
лифт  и,  когда  двери закрывались, успел заметить полицейских,
выскочивших из соседней кабины.

     С перепугу я забрался на второй  этаж  и  долго  бродил  в
залах  французской  живописи. Сердце оглушительно колотилось. Я
не в состоянии был дать разумную оценку событий,  да  и  вообще
был  не  в  состоянии  думать.  А  тут еще натолкнулся на очень
странного служителя музея. Казалось,  он  внимательно  за  мной
наблюдает.  К тому же в его облике было что-то настораживающее.
Впрочем, в тот момент я не мог доверяться  своим  ощущениям.  И
потом,  за  другими  он  наблюдал  так же внимательно, как и за
мной.

     В одном из залов на полу сидели несколько детей  и  что-то
старательно   срисовывали  с  висящей  напротив  картины.  Одна
симпатичная девочка-мулатка даже высунула от усердия язык.

     Наконец, с грехом пополам взяв себя в руки,  я  устремился
прочь  из  Лувра. Вернул пожилому месье злосчастного автогида и
отправился  вверх  на   эскалаторе.   Наверху,   в   стеклянном
треугольнике  входа,  стояло несколько полицейских, внимательно
разглядывавших всех кто покидает здание.  К  счастью,  меня  не
тронули.

     Неизвестный,  управлявший  мною  с помощью автогида, а был
это, как теперь стало ясно, безусловно  не  Козираги,  очевидно
рассчитывал,  что  полиция  схватит меня на месте преступления.
Видно, с его  точки  зрения,  я  являлся  тютей,  не  способным
проявить  подобную  прыть  и столь молниеносно покинуть партер.
Операция была проведена на  удивление  профессионально.  Бедный
Мюнхаузен!

     Немного  придя  в  себя,  я  решил  вернуться  к коварному
мазиле,  выломать  в  заборе,  отделявшем  ремонтируемую  часть
парка, дрын и с его помощью выяснить отношения.

     Однако  задуманное  не  было  доведено  до  конца.  Я  уже
приблизился к забору и наметил  соответствующую  случаю  палку,
когда  неожиданно  заметил  Абу  Бабу  в компании модно одетого
парня. Они двигались по парку в направлении выхода. У  парня  в
руке  был радиотелефон. На некотором расстоянии я последовал за
ними. Впрочем, слежка не получилась долгой. Покинув  парк,  они
уселись  в  новенький  БМВ  цвета  мокрого  асфальта  и  тут же
сорвались с места. Машина имела берлинские номера.

     Значит это, все-таки, Абу Бабу! Сделал Мюнхаузену "ха-ха!"
А спутник его, очевидно, - Шидловский.

     Я решил не возвращаться сегодня к мазиле. Дрын дрыном,  но
объясниться  с  ним  я  все  равно  не  смогу.  Вместо этого, я
позвонил Изабель - утром я записал номер ее телефона в Тулоне -
и упросил, чтобы она все же приехала. Вопрос жизни и смерти,  в
прямом  смысле слова. Конечно, я мог бы обратиться за помощью к
Лили Лидок и получить  под  начало  пару-тройку  боевиков  и  в
придачу  переводчика, но это бы заняло слишком много времени, а
оно, как говорится, не ждет.  Мы  договорились,  что  завтра  в
двенадцать Изабель заедет за мной.

     Вечером  мне  захотелось прогуляться по набережной Орфевр.
Может,  стены  криминальной  полиции  и  тень  комиссара  Мегрэ
вдохновят на какую-нибудь удивительную идею.

     Глядя  с  набережной на Сену, я пытался воссоздать цельную
картину  происшедших  сегодня  событий.   По   реке   двигались
пароходики,  залитые огнями. Мощными прожекторами они шарили по
фасадам возвышающихся над  рекой  зданий.  С  палуб  доносились
музыка и смех.

     ...Очевидно,  Абу  Бабу с Шидловским также прибыли в Париж
на поиски незадачливого  гения  Козираги.  Каким-то  образом  в
процессе  своих  поисков они натолкнулись на Мюнхаузена. К тому
же они знали, что я тоже  здесь.  И  они  задумали  дьявольскую
операцию.  Подкупили  в разных местах нескольких художников - в
частности,  мазилу  с  велосипедным  седлом  -  и  оставили  им
соответствующие  указания  и  свой  телефонный  номер.  Видимо,
первым клюнул  на  удочку  Мюнхаузен,  это  меня  и  спасло.  В
противном  случае  мы  бы  с ним поменялись местами. Не знаю уж
как,  они  получили   ориентировку   по   Лувру,   мало   того,
непостижимым  образом умудрились решить техническую головоломку
с автогидами. Несомненно лишь, что  связь  с  Мюнхаузеном  тоже
осуществлялась  с  помощью  автогида. Сопровождаемый подробными
инструкциями,  он  выбрался,  наконец,  к  кентавру,  где   его
поджидала  смерть.  Но  кентавр  здесь, разумеется, ни при чем.
Просто Абу Бабу исполнил арию "Ха-ха!", после чего  дал  сигнал
Шидловскому.  А  тот  в  это время уже вел меня. Не ожидали они
лишь одного: что я сбегу оттуда так оперативно.

     Безусловно,  в  данной  версии  имелись   огрехи.   Каким,
образом,  к  примеру,  им  удалось  так  быстро изучить галереи
огромного Лувра. И уж совсем необъяснимыми с технической  точки
зрения являлись эти манипуляции с автогидом.

     Ладно,  утро  вечера  мудренее.  Вздохнув,  я отправился в
отель.

     Изабель опоздала на пол часа. К тому  моменту,  когда  она
появилась,  я  был  уже  одет,  готов  к  выходу  и нетерпеливо
прохаживался по комнате. Рано  утром  я  позвонил  Голдблюму  и
подробно  описал  ему  происшедшее.  Тот  пришел  в неописуемую
ярость. Потребовалось приложить немало  усилий,  чтобы  внушить
ему, что игра-то еще не проиграна. Ведь Козираги Шидловский еще
не  нашел,  иначе  зачем  было  устраивать  весь  этот кровавый
спектакль? В дополнение я попросил  его  предпринять  кое-какие
шаги,  чего  он поначалу делать не хотел, но все же мне удалось
убедить его, что это - железная необходимость.

     ...Видимо,  французский  город  Тулон  влиял   на   женщин
положительно.  По  крайней  мере  мадемуазель Демонжо выглядела
посвежевшей. И можете представить себе мое  состояние,  если  я
признаюсь, что даже не попытался задержаться с ней в номере.

     С  Изабель  мы  прямым  ходом  направились  на  встречу  с
мазилой. Однако в парке  я  пустил  ее  вперед,  предварительно
описав  внешность  Абу  Бабу  и  Шидловского.  Она  вернулась и
сообщила, что путь свободен.

     Увидев меня, мазила улыбнулся  как  старому  знакомому,  и
что-то залопотал.

     - Что он говорит? - поинтересовался я у Изабель.

     - Выражает радость по поводу того, что ты оказался честным
человеком и принес сто франков, которые забыл оставить вчера.

     - Ага!  - Я почесал нос, обдумывая, с чего лучше начать. -
Прежде, чем заплатить, мне бы  хотелось  выяснить,  сколько  он
получил уже с господ, передавших для меня вчера записку.

     Выслушав Изабель, мазила отрицательно покачал головой.

     - Те   господа   сказали,  что  заплатишь  ты.  -  Изабель
улыбнулась. - По-моему, редкая наглость со  стороны  господ,  -
добавила она от себя.

     - Ты думаешь, он говорит правду?

     - Несомненно.

     - А на каком языке они общались?

     - Он   говорит,   что  негр  хорошо  владеет  французским.
По-моему, он из Сомали?

     - Да.

     - Тогда ничего  удивительного.  Ведь  большинство  жителей
Сомали знают французский.

     Тут мне в голову пришла одна мысль.

     - Прежде   чем   заплатить,  я  желал  бы  получить  номер
радиотелефона, который те двое оставили ему.

     Между Изабель и мазилой завязался довольно продолжительный
диалог.

     - Он не возражает, - сообщила, наконец, Изабель, -  однако
настаивает  на том, чтобы ты заплатил вперед. И не сто франков,
как вы договаривались вчера, а двести.

     Я мрачно посмотрел на него.

     - Ничто  нас  в  жизни  не  может  вышибить  из  седла,  -
проговорил я и отсчитал деньги.

     Взамен он протянул мне бумажку с телефоном.

     Я   пригласил  Изабель  в  ресторан.  Мы  уже  заканчивали
трапезу, когда меня осенило.

     - Сейчас мы с тобой отправимся в Лувр, - сообщил я.

     - С удовольствием. А зачем?

     - Появилась одна идея.

     Оказавшись в фойе Лувра, я уверенно направился в  "Sully".
Однако  не стал спускаться к кентавру, а, напротив, поднялся на
второй этаж.

     Вчерашний служитель был на месте. Наконец, до меня  дошло,
что  насторожило меня в нем - цвет кожи. Он был точно такого же
оттенка, как у Абу Бабу. К тому же не  покидало  ощущение,  что
когда  я  вчера  стоял  напротив  "Моны Лизы" на первом этаже в
"Dеnon", он тоже был там.

     Я постарался не попадаться  ему  на  глаза.  Лишь  показал
издали Изабель и попросил навести о нем необходимые справки.

     - Ну,  не  знаю,  получится  ли,  -  уклончиво  произнесла
Изабель.

     Однако  я  продолжал  настаивать,  и  она  направилась   к
маленькой   курчавой  девчушке,  дежурившей  с  противоположной
стороны. Через несколько минут она вернулась.

     - Ты прав, - сказала она. - Он  тоже  родом  из  Сомали  и
зовут  его  Антуан  Бабу.  (Она  сделала  ударение на последнем
слоге.)

     - Тогда все ясно, - произнес я. - Понятно,  кто  помог  им
управлять автогидом. Пойдем отсюда, пока он нас не заметил.

     Идея  была  такова: позвонить Шидловскому по радиотелефону
якобы от имени мазилы (Изабель выяснила, что зовут того Анри) и
сообщить, что Козираги сейчас обитает...

     - Где? - попросил я Изабель подсказать подходящее место.

     - Ну, можно сказать - в Версале, на дворцовой площади.

     - Хорошо... И что он появляется  там  ежедневно  в  десять
утра.  А когда они туда явятся, позвонишь в полицию и сообщишь,
что они имеют непосредственное отношение к убийству в  Лувре  и
укажешь на родственную связь между Абу Бабу и Антуаном Бабу.

     - И тем самым?

     - И   тем  самым  нам  удастся  посодействовать  свершению
правосудия, а заодно освободиться от последнего  конкурента.  С
другим конкурентом они и без нас расправились.

     - Понятно.  Только  лучше  будет,  если позвонит сам Анри.
Конечно, придется дать ему еще немного денег, однако...

     Я с ней согласился.

     Анри был на своем посту.  Если  бы  Ирвинг  Стоун  написал
книгу  не о Джеке Лондоне, а об Анри, в название не пришлось бы
вносить существенных корректировок: "Художник в седле." Правда,
мы были вынуждены немного подождать: он старательно вырисовывал
веснушчатую девчушку, рядом с которой возвышалась высокая,  как
каланча,  маман.  Портрет  вышел не Б-г весть каким удачным, но
маман расплатилась безоговорочно. Они заговорили между собой, и
выяснилось, что они откуда-то из Скандинавии: то  ли  датчанки,
то  ли  норвежки.  С  меньшей  степенью  вероятности  - шведки.
Наконец, они ушли.

     От  новой  возможности  подзаработать  Анри,   разумеется,
отказываться  не  стал. Поначалу он запросил триста франков, но
сошлись на двухстах. Он тут же позвонил Шидловскому и  сообщил,
что получил интересующие их сведения и ждет их.

     - А   почему   было   не  сказать  прямо  по  телефону?  -
поинтересовался я.

     Анри перещупал по очереди все маленькие сережки  на  мочке
своего уха и затем произнес:

     - Пусть сначала заплатят.

     Видимо,  он  вошел во вкус. Хотя, нужно отметить, что так,
безусловно, все выглядело значительно правдоподобнее.  Не  стал
бы никто бесплатно расставаться с подобной информацией.

     - Я и так собирался им звонить, - сообщил Анри.

     - Зачем? - удивился я.

     - А  я  действительно  кое-что  раскопал.  Не  подоспей вы
вовремя,  я  бы  все  выложил  им.  А  так  могу  вам   продать
информацию. Еще тысяча франков.

     Остановились на пятистах.

     - Один  знакомый художник сказал мне, что какой-то русский
работал рядом с ним в парке рядом с музеем Кино.

     - Ты знаешь, где это? -поинтересовался я у Изабель.

     Она утвердительно кивнула:

     - Конечно.

     - А как зовут художника?

     - Бертран Шевалье.

     Все же сначала мы дождались приезда Шидловского и Абу Бабу
и убедились, что все  прошло  гладко.  Анри  получил  очередную
порцию  денег, по-видимому, даже не подозревая, чем он при этом
рискует, и наши противники удалились довольные. А мы  помчались
к музею Кино.

     - Бертран   Шевалье?  -проговорила  Изабель,  обращаясь  к
молодому парню с такими же, как  и  у  Анри  сережками  в  ухе.
Однако  тот  отрицательно  замотал  головой и указал на другого
художника, расположившегося рядом с фонтаном.

     - Бертран Шевалье?

     Тот с испугом посмотрел на нас.

     - Oui.

     Изабель  сослалась  на  его  приятеля  Анри  и   принялась
задавать    вопросы.   Очевидно,   чары   мадемуазель   Демонжо
подействовали на беднягу, поскольку он даже не  стал  требовать
денег. Впрочем, он не сказал ничего особенно интересного.

     Да,  какой-то русский художник по имени Лион действительно
работал здесь с недельку. Но вот уже  третий  день  как  он  не
появляется. Была ли фамилия художника Козираги? Нет, фамилии он
не знает, но может нарисовать, как тот выглядел.

     Уверенными движениями, в несколько штрихов, он набросал на
бумаге портрет.

     - Похож? - обратилась ко мне Изабель.

     - А черт его знает. - Я повертел рисунок в руках. - Ладно,
выясним...  Послушай, я хочу заказать Бертрану твой портрет, он
здорово работает.

     - Не сочиняй, - отмахнулась она. - Ты не такой богатый.

     - Причем здесь я?  -  Последовал  широкий  жест  рукой.  -
Голдблюм заплатит. Ты ведь не обязана помогать ему бесплатно.

     На  прощание  я  попросил Бертрана Шевалье позвонить мне в
"Сент-Шарль", если русский Лион снова объявится. В гостинице  я
факсом  отправил полученный у него рисунок Голдблюму. Через час
от того  последовал  ответ:  Черемухин  без  труда  опознал  на
рисунке Козираги.

     Ночью  я  спал  плохо.  Постоянно ворочался с боку на бок.
Стоило задремать, как тут же мерещился Абу Бабу  с  ножичком  в
руках,  и я в холодном поту просыпался. Хорошо еще, что Изабель
у меня не осталась.

     На следующее утро  без  пятнадцати  десять  мы  с  Изабель
подкатили  к  автобусной  площадке  возле  версальского дворца.
Здесь также, как и на Монмартре,  околачивалось  много  негров,
только  продавали они преимущественно не искусственных голубей,
а проспекты с видами Парижа.

     Десять часов ровно: Абу Бабу и Шидловского нет.

     Половина одиннадцатого: их нет.

     У  Изабель  была  "Симка"  белого  цвета.  Мы  отъехали  в
сторону,  и  я  решил пойти на разведку. Дело в том, что дворец
имел площадку не только с внешней стороны, но и  с  внутренней.
Возможно, они шастают где-то там.

     На  всякий  случай  я  надел  темные  очки и нахлобучил на
голову берет, хотя погода  была  теплая.  Медленно  продвигаясь
вперед,  я  нырял  в  одну  экскурсионную  группу за другой, и,
наконец, достиг внутреннего двора. Здесь их тоже не было.

     Я оперся о парапет. Фонтаны не работали. Центральная аллея
парка  уходила  вдаль,  теряясь  в  зелени.  Я  решил   немного
пройтись.  И метров через сто наткнулся на Козираги. Вот тебе и
на! Кто бы мог подумать?  Тот  сидел  на  каменной  скамейке  с
мольбертом   в  руках,  а  рядом  красовались  два  портрета  с
деформированными  головами.  Видимо,   деформированные   головы
являлись его фирменным стилем.

     - Привет, Лион, - сказал я и уселся рядом.

     Он настороженно покосился на меня.

     - Есть разговор.

     - Вы от Шидловского?

     - Боже упаси!

     - Но вы знаете, кто он такой?

     - К  сожалению,  да.  И  его,  и  Абу  Бабу...  Кстати!  -
спохватился  я  и  завертел   головой.   -   Давайте   перейдем
куда-нибудь в более укромное местечко. В целях безопасности.

     Мы  отыскали деревянную беседку, увитую плющом, и скрылись
внутри. Я вкратце изложил ему суть дела. Естественно, он мне не
поверил. Пришлось долго его убеждать. Благо у меня  оказался  с
собой экземпляр "Европы-Центр" с нашим объявлением.

     - Я  ведь  был  у  каждого  из них! - в сердцах воскликнул
Козираги. - Но они даже не захотели со мной разговаривать!

     - Вы не были у Голдблюма, - уточнил я.

     - Да, - согласился он, - не был.

     И  тут  за  нашими  спинами  раздался  шорох.   Охваченный
нехорошим  предчувствием,  я  резко  обернулся  и  лицом к лицу
столкнулся  с  Шидловским  и  Абу  Бабу.  Конечно,  не   стоило
удивляться,  я  ведь  даже заплатил деньги, чтобы они оказались
сегодня здесь. Неблагодарный  Абу  Бабу  уже  занес  надо  мной
ножичек. Я отскочил в сторону.

     - Ха-ха! - гортанно произнес Абу Бабу.

     - Аба,  подожди,  -  бросил  ему  Шидловский.  С  близкого
расстояния я разглядел  его  лучше.  Короткие,  густые  волосы,
очень  бледная  кожа, надменное выражение лица. - А мы было уже
подумали, что Анри нам соврал.

     - Какой Анри? - заплетающимся языком спросил Козираги.

     Абу Бабу подошел к нему и взял за руку.

     - Ленчик, не беспокойся, -  проговорил  Шидловский.  -  Мы
тебя не тронем.

     И в этот момент я саданул нервно-паралитическим. Целился я
в Абу Бабу, но Козираги стоял рядом, и они оба тут же свалились
на землю.  Шидловский  же  находился  в стороне и совершенно не
пострадал. Поскольку один заряд я израсходовал еще в Берлине на
Сыркиных, мощные  патроны  у  меня  закончились.  Я  попробовал
достать  Шидловского слезоточивым, но не тут-то было. Тот мигом
сориентировался, отвернулся и закрыл рукой глаза.  Потом  ногой
ловко выбил у меня револьвер.

     Можно  было  ожидать,  что сейчас завяжется драка, но дело
ограничилось лишь тем, что каждый схватил Козираги  за  руку  и
потянул  в  свою  сторону.  При этом в тушу Абу Бабу Шидловский
упирался ногой.

     Так  пыхтели  мы  минуты  две-три,  пока   в   пиджаке   у
Шидловского   не   раздался   телефонный  звонок.  Не  отпуская
Козираги, одной рукой он извлек из кармана аппарат и прохрипел:

     - Слушаю.

     Я воспользовался ситуацией, чтобы изо всей  силы  потянуть
Козираги  на себя. Шидловский дернул в ответ, нас развернуло, и
теперь уже я упирался ногой в Абу Бабу.

     - Ты  уверен?  -   обескуражено   проговорил   между   тем
Шидловский. И через несколько секунд: - Черт побери!!!

     Потом  он неожиданно бросил Козираги, и я завалился в угол
беседки, увлекая гения за собой.

     - Бери его, он твой, - процедил Шидловский сквозь зубы.  -
Этот  собака  Голдблюм  все  же откопал настоящего художника. А
тебе он, естественно, не заплатит ни  шиша.  Так  что  ты  тоже
пролетел,  как фанера над Парижем, - он сделал движение руками,
как бы охватывая ими весь Париж, - правда не так сильно, как я.

     Пошатываясь, я поднялся на ноги.

     - С чего это ты взял?

     - Сорока на хвосте принесла. Ну, я пошел.

     Он двинулся в направлении главной аллеи.

     - Погоди, - остановил  я  его.  -  Напиши  записку  своему
марабу, чтобы он не трогал нас, когда очнется.

     - Еще чего! Пусть он переломает вам все кости.

     С этими словами Шидловский исчез.

     Я  с  опаской  покосился на Абу Бабу. Иди знай, кто из них
раньше придет в себя. Пришлось накрепко  связать  тому  руки  и
ноги.

     Потом я положил голову Козираги себе на колени.

     Я  знал, о чем сообщили Шидловскому по телефону. Еще вчера
утром я попросил Голдблюма дать во всех газетах объявление, что
художник нашелся и с ним уже  заключен  контракт.  Голдблюм  не
хотел,  ведь это было явным надувательством. Однако мне удалось
убедить  его  в  том,  что  это  не  надувательство,  а  только
небольшое предвосхищение событий.

     Я  внимательно  вгляделся  Козираги в лицо. На нем застыла
страдальческая гримаса. На лбу проступили капельки пота.

     "Пришла беда, откуда не ждали", вспомнилось мне. А что  же
все-таки  он  имел  в виду? Сам не знаю почему в памяти всплыло
все, что мне рассказывал о нем Черемухин...

     До  начала  перестройки  Козираги  работал   в   худфонде.
Приблизительно  раз  в году получал крупный заказ по оформлению
детского садика или дома  отдыха,  и  денег,  заработанных  при
этом,  хватало на весь год. В роскоши, естественно, не купался,
зато был предоставлен самому  себе,  и  занимался,  чем  хотел.
Писал   картины,   стихи.  Правда,  официальным  признанием  не
пользовался,  к  выставкам  допущен  не  был,  стихи  тоже   не
издавали.  Варился  в  собственном  соку.  Общался  с такими же
"отщепенцами", выпадавшими из русла "здоровой  социалистической
культуры".

     Мечтал о дальних путешествиях, объездил всю Среднюю Азию и
Дальний  Восток. Однако его манили Венесуэла и Южно-Африканская
Республика, Таити и Мадагаскар, и тут  он  уже  ничего  не  мог
поделать, этот мир для него был закрыт.

     Несколько  раз  серьезно  влюблялся,  но жениться так и не
довелось: слишком  призрачной  и  эфемерной  казалась  ему  его
жизнь.  К  тому  же  он  был  поставлен  в  такие  рамки, когда
приходилось   выбирать:   либо   женитьба,   либо   творчество.
Отчаявшись,  женщины  уходили,  в ответ на это рождались стихи,
пронзительные как собачий вой.

     И вот, наступили новые времена. Сначала робко, а затем все
увереннее заговорили в голос те,  кто  раньше  хранил  гробовое
молчание.   Козираги   воспрянул  духом.  Его  приняли  в  Союз
художников, позволили участвовать в  коллективных  выставках  и
даже   организовывать   персональные,   напечатали   в  журнале
несколько его стихов. Настала эра Свободы.

     Первое  время  Леонид  упивался  новыми   ощущениями.   Он
частенько  появлялся  на  вернисажах,  раздавал  автографы, вел
переговоры с потенциальными покупателями  картин.  Сначала  это
были  местные  ценители,  и  заплатить  они могли немного. Зато
потом в Тамбове появились эмиссары с Запада,  и,  хотя  платили
они также крохи с точки зрения международных стандартов, все же
в  его  глазах  это были солидные деньги. Козираги завез в свою
запущенную квартиру кое-какую мебель, купил  новый  костюм.  Он
даже  не  очень  расстроился,  когда  его худфонд, не выстояв в
борьбе за существование  в  новых  условиях,  разорился,  и  он
потерял работу.

     Однако  мода  на  советских  модернистов  довольно  быстро
прошла. Заграничные эмиссары улетучились. Козираги  по-прежнему
оставался  членом Союза художников, имел возможность устраивать
выставки, однако жить ему стало не на что. Первое время он  еще
умудрялся  находить заказы по так называемой "оформиловке"1, но
затем конкуренция  в  этой  области  настолько  усилилась,  что
выжить  смогли  только  самые  опытные,  т.е.  те, кто подобной
деятельностью занимался всю жизнь.

     Свобода осталась... Только не на что стало покупать краску
и холст.

     Леонид запутался в долгах, впал в уныние. Он уже совсем не
писал  стихов,  даже  таких  пронзительных,  как  собачий  вой.
Всепоглощающее  недоумение  постепенно  овладевало  им.  Как же
так!? Ведь всем своим существом он чувствовал, что способен  на
многое, что он - подлинный, самобытный талант. И талант этот во
времена Свободы по-прежнему оставался невостребован.

     А  от  Черемухина  как  раз  пришло приглашение приехать в
Германию. Он был твердо уверен,  что  уж  по  крайней  мере  на
Западе таланты нужны. Главное - попасть туда...

     "Пришла  беда, откуда не ждали", еще раз мысленно повторил
я.

     - Ой, что здесь произошло? - послышался  испуганный  голос
Изабель.

     - Знакомься,  Лион  Козираги,  - проговорил я, указывая на
распростертое тело гения.

     - Боже мой!

     Она покосилась на Абу Бабу, который уже  подавал  признаки
жизни.

     - Берем Козираги - и вперед, - распорядился я.

     Мы   взяли   его   под   руки   и   потащили.  Портреты  с
деформированными  головами  и  сомалиец  Абу  Бабу  остались  в
беседке.

     - Все-таки нужно будет позвонить в полицию, - сказал я.

     - Согласна, - кивнула Изабель Демонжо. Ее золотистые кудри
вспыхнули под внезапно появившимся солнцем.

     Моя милая Изабель...

     Самолет   мягко  прошуршал  шинами  по  взлетно-посадочной
полосе и оторвался от земли. И мы полетели по меткому выражению
Шидловского, как  "фанера  над  Парижем".  Если  можно  назвать
фанерой Боинг-757.

     Козираги   выглядел  притихшим  и  преисполненным  чувства
собственного  достоинства.  Еще  бы!  Ведь   он   умолял   всех
берлинских  галерейщиков  дать  ему  шанс,  а те отвернулись от
него. А теперь все они остались с носом.

     Вот так-то, господа галерейщики!

     Ха-ха!

     ПРИМЕЧАНИЯ:

     1 Корпорация "Гвидон" подробно описывается в первом романе
о Мише Крайском "Злой волшебник из Маргиба"

     1 в сторону (нем.)

     1 очень сожалею (нем.)

     1 не доставляет удовольствия (нем.)

     1 В прошлом Крайский работал в "Гвидоне" бухгалтером  (см.
роман "Злой волшебник из Маргиба"

     1  Название  одной  из центральных станций метро Западного
Берлина.

     1 Господин (франц.)

     2 Германия (франц.)

     3 Русский художник (франц.)

     4 Я ищу русского художника (ломанный франц.)

     1 Одна из героинь романа о Мише Крайском  "Злой  волшебник
из Маргиба".

     1 Я не говорю по-французски (франц.)

     2 Да (франц.)

     1 Да (в ответ на выражающий сомнение вопрос) (франц.)

     2 Большое спасибо (франц.)

     1 Художественное оформление чего либо (сленг)



 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: детективы

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама