детская литература - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: детская литература

Алексин Анатолий Георгиевич  -  Очень страшная история


Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]



Я сел на ящик, стоявший в стороне от других, и погрузился в раздумье.
Я знал, что у каждого настоящего сыщика или следователя должен быть помощник,
благородный такой и наивный человек, который говорит разные глупости и споря с
которым следователь легче нападает на след. Я не собирался никому подражать.
Но, конечно, мне бы хотелось, чтоб Наташа была этим помощником и наблюдала,
как я логически мыслю. Но заставлять ее нарочно говорить глупости я не мог.
Да у нее бы это и не получилось, если б даже я захотел!..
Итак, я начал анализировать в одиночку…
Мне было известно, что знаменитые сыщики и следователи, раскрывая
преступления, прежде всего хотят выяснить: кому оно выгодно?
"Так, так, так… Я не пойду обычным путем! Буду действовать своим методом, —
решил я. — Пойду от обратного, как иногда доказываются теоремы. Да, сделаю
наоборот: продумаю сначала, кому невыгодно, чтоб мы сидели запертые в подвале.
Наверно, всем нам невыгодно. А больше всех? Наташе!
У нее тяжело больна мама. И она обязательно должна сесть на электричку в
семнадцать ноль?ноль! Так, так, так… Теперь надо выяснить, кому выгодно, чтобы
Наташе было невыгодно. Сбиваюсь на чужой метод… Но ничего не попишешь! Кто же
может Наташе мстить? И за что? Разберемся! Вернее всего, кто?то был отвергнут
ею — и вот решил… Любовь часто толкает людей на преступления! Об этом и в
пьесах говорят и в кинокартинах… Но кто же ей мстит? Племянник Григорий? Он
мог быть только оружием мести! Так, так…
Это ясно. Он не подходит: по возрасту и вообще… Вряд ли он способен на
глубокое чувство. Но кто его сделал своим оружием? Кто?! Покойник? Он любит
вымышленные образы. И вообще умирает от страха. Но прежде чем вынести
окончательное решение, я должен во воем сомневаться. А если Покойник
притворяется? Если на самом деле он ничего не боится? Да нет! Достаточно
взглянуть на него… Принц Датский? Он благороден. Физическая сила сочетается в
нем с детской застенчивостью. Но я должен во всем сомневаться!
А вдруг он притворяется добрым?
Как?то противно всех подозревать! Но все?таки… Я должен провести подробнейшее
расследование! Так, так, так… Значит, надо проверить всех.
Кроме Наташи… Может, Миронова? Допустим, она завидует Наташе. Нет, ерунда.
Исключается! Она завидует только тем, кого учителя ценят больше, чем ее. А
больше, чем ее, они никого не ценят! Значит, методом исключения, который
иногда применяется при расследованиях… Опять пойду старым путем.
Говорят, «старый друг стоит новых двух». Может, это относится не только к
друзьям? О, как мудры народные поговорки!
Итак, я добрался до Глеба… Он опять запинается на каждом втором слове. А
больше молчит. Но дело не в этом. Не поэтому он вызывает у меня наибольшие
подозрения. Так, так, так… А почему? Во?первых, он единственный из нас всех
был раньше знаком с Племянником. Улика номер один! А во?вторых и в?третьих…
Мои наблюдения, о которых никто не знает! Те две догадки… В них ключ! Я уверен…
Но я должен во всем сомневаться. Так, так, так…
Надо все доказать! Доказать! Доказать!.." Я обернулся. Все тихо сидели на
ящиках. И ждали… А Миронова задремала. У нее был железный характер! Я всех
обвел взглядом и остановился на Глебе.
"Настала пора допроса! Поведу его осторожно, чтобы предполагаемый виновник ни
о чем не догадался. И чтобы не обидеть его раньше времени подозрением.
Прежде всего соблюдение законности! Об этом часто пишут. Я не должен ее
нарушать. Должен во всем сомневаться, пока не будет доказано… И никакого
насилия! Никакой грубости! Так, так, так…" — Глеб, не хочется ли тебе подойти
ко мне? Если тебе не хочется, не подходи. Я тебя не принуждаю. Я сам могу
подойти. Но если ты хочешь…
— А что же… — сразу откликнулся Глеб. — Я пожалуйста… Он не договаривал фразы.
Но это не было уликой; он и раньше не дотягивал их до конца. Да, это и прежде
было его яркой особенностью.
Однако острая наблюдательность подсказала мне, что он слишком уж быстро
откликнулся, словно ждал, что я к нему обращусь. И слишком уж стремительно
подбежал, будто боялся, что я спрошу его о чем?нибудь громко и услышат все
остальные.
— Что? А?.. — сказал он совсем шепотом, словно предлагая и мне вести разговор
так, чтоб о нем знали только мы двое.
Моя острая наблюдательность стала еще острее, будто ее только что наточили.
— Хочешь знать, как я догадался насчет скелета? Очень просто: когда ты
перевернул «мемориальную крышку» и прочитал, что именно здесь была написана
вся повесть от начала и до конца, догадка сразу озарила меня: не только
подвал, но и скелет был нужен твоему дедушке для вдохновения! Чтобы нагонять
на себя страх… Я бросился в темноту, чтобы проверить свою догадку. Бирка и
планка ее подтвердили. Но это не все…
— А что же еще?
— Глеб, если тебе не трудно, переверни снова крышку стола и прочти, пожалуйста,
еще раз, что там написано, — сказал я с плохо скрываемой вежливостью.
Мне хотелось, чтобы Наташа видела, как умно и тонко я веду дело, как с каждой
минутой все больше оттачивается моя наблюдательность. Но нельзя было сделать
так, чтоб Наташа слышала наш разговор, а все остальные не слышали.
А если бы услышали все остальные, у них бы раньше времени возникли подозрения
против Глеба. «Если же он не виновен? — рассуждал я. — Если мои предположения
— всего только предположения? Нет, законность прежде всего!» И продолжал вести
расследование шепотом:
— Там, при всех, не надо переворачивать крышку. Принеси стол сюда, если тебе
не трудно. Здесь переверни и тихо мне прочитай. А то у меня что?то рябит в
глазах. Наверное, от окружающего нас мрака! Помоги мне, Глеб, если можешь.
— Я, конечно, переверну. Мне не трудно… Он подтащил стол к ящику, сидя на
котором я анализировал события. Перевернул крышку и прочитал:
— Здесь в течение одного года трех месяцев и семи дней была написана повесть
«Тайна старой дачи».
"Так, так, так… — сказал я себе. — Он прочитал так же, как в первый раз.
Значит, это уже не случайность".
— Глеб, почему же ты пропустил одно слово? — прошептал я. — Объясни,
пожалуйста, если тебе не трудно. Подумай хорошенько, не торопись.
— Я?.. Слово?.. Какое?
— Всего только одно. Но очень существенное! Я взял «мемориальную крышку» в руки.
— Написано так:
Здесь в течение одного года трех месяцев и семи дней была придумана и написана
повесть «Тайна старой дачи». А ты слово «придумана» пропустил.
Почему? Соберись с мыслями… Не торопись.
— Я не заметил… Не обратил…
— Оба раза? Одно и то же слово? Согласись, дорогой, странное совпадение!
— Не обратил…
— Два раза?
— Два…
— А может быть, целых три?
— Нет… Только два…
— Прости, дорогой, тебе изменяет память. Первый раз ты не заметил это слово
еще там, в городе. Когда говорил мне, что все было на самом деле: вся история
с Дачником. А оказывается, Гл. Бородаев ее придумал. Зачем же ты мне сказал,
что Дачник здесь действительно жил и пропал в новогоднюю ночь?
Не тот, придуманный твоим дедушкой, а какой?то настоящий, живой, так сказать,
человек? Взял и исчез… Зачем ты это сказал? И Племянника подучил сказать то же
самое? Подумай хорошенько, не торопись.
Глеб не торопился. Он молчал.
— Так, так, так… — сказал я уже с плохо скрываемой угрозой.
— Хорошо… Я тебе… всю правду…
— Вот именно: правду, одну только правду! Ничего, кроме правды!
— Иначе бы ты сюда… А так тебе сразу стало… И другие поехали…
— Подведем некоторые итоги, — сказал я. — Значит, ты очень хотел, чтобы мы
сюда приехали. И чтоб заинтересовать нас, сказал, будто все произошло здесь,
на этой даче, в самом деле, а не было придумано дедушкой.
— Ну да…
— А почему ты так уж сильно хотел, чтобы мы приехали?
В это время подошла Наташа. И тихо сказала:
— Алик, осталось совсем мало времени.
— Считай, что ты уже на пути к своей маме! — воскликнул я. — Скоро она обнимет
тебя…
Покойник услышал мои слова. И не то с надеждой, не то с сомнением произнес:
— «Темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа…» Страх, значит,
еще не отшиб ему память: он помнил стихи Пушкина, правда, не совсем точно, но
помнил…
— Да, встретит! — подтвердил я. — Еще несколько минут — и я выведу вас отсюда…
— Как Данко? — спросил Покойник.
Острая наблюдательность подсказала мне, что он сомневается. Захотелось скорее
поразить всех своими находками и открытиями.
— Ты помнишь фразу из «зарисовки» Мироновой? — спросил я у Глеба.
— Какую?..
— В ней не было ничего особенного. Но она кое?что напомнила и озарила меня
догадкой. Я даже запомнил ее наизусть. Там было сказано про Нинель:
«Накануне, то есть в субботу, она переезжала в новый дом и простудилась…»
Значит, Нинель въехала в совсем новый дом?
— Мне дежурная в школе… А потом она сама… По телефону…
— Разве в совсем новых домах бывают телефоны? Их ставят уже потом, позже.
Почти всегда так бывает. Откуда же она звонила? И разрешила нам ехать сюда без
нее? Или, может быть, она с температурой тридцать восемь и пять пошла в автомат?
— Я вам все… Я сейчас же…
— Нет времени! Мотивы преступления объяснишь потом. В электричке! А сейчас
смотри мне в глаза. Говори правду, одну только правду, ничего, кроме правды.
Где выход отсюда? Или прикажи Племяннику! Ведь это ты его подучил?
— Я сейчас же… Я вас… Не беспокойтесь…
«Все проанализировал я, а освободителем будет он?» — полоснула меня неприятная
мысль.
Глеб уже хотел броситься в темноту. Но судьбе было угодно, чтобы очередная
догадка молнией озарила меня. Стремительным движением руки я остановил его.
— Наташа! — воскликнул я. — Покажи свой рукав!
— Следствию нужны вещественные доказательства? — съехидничал Покойник с видом
покойника. Он все еще не верил, что мы выберемся из подвала.
Я прикоснулся к Наташиному рукаву. Сердце мое заколотилось так сильно, что это
услышали все и повернулись в мою сторону. А может быть, им просто было
интересно, что я обнаружил на ее рукаве? Эта мысль пришла ко мне позже. А в ту
минуту вообще никаких мыслей у меня не было: я держал ее руку в своей…
— Алик, нет времени, — сказала она.
Я не хотел торопиться. Но ее слова вернули меня на землю.
Решали минуты! До электрички оставалось совсем мало времени. Совсем мало! А
Наташу ждала дома больная мама…
Мысль моя вновь заработала: «Раз эта краска испачкала ее рукав, значит, слова
„Опасно! Не подходить!“ были написаны кем?то незадолго до нашего прихода:
краска еще не успела высохнуть!.. Так, так… И Глеб, помнится, крикнул тогда:
„Не подходите!..“ Значит, надо немедленно подойти».
Я подбежал к фанерному щиту, отбросил его. Верней сказать, оттащил… Он
заслонял собой дверь. Я толкнул ее, и она нехотя заскрипела. Старая,
покосившаяся, она, видно, не закрывалась. В этом было наше счастье:
Племянник не смог запереть ее. Дверь с трудом поддалась, открывая нам путь к
свободе.
— Пожалуйста! Выходите! — воскликнул я и взглянул на Наташу.
Она ответила мне взглядом, полным благодарности и даже… Но, может быть, это
мне показалось.
Покойник бросился к выходу… Еле заметным движением руки я задержал его.
— Пусть первыми выйдут женщины!
«И дети», — чуть не добавил я по привычке.
Свет робко проник в подвал. Мне казалось, что это свет нашего полного
освобождения!
Но как часто жизнь ставит на пути неожиданные преграды! Подвал не хотел
выпускать нас из своих цепких, сырых объятий. Старая дверь, обитая ржавым
железом, не закрывалась, но и не открывалась тоже. Со скрежетом проехав
чуть-чуть по каменной ступени, она словно вросла в нее и не двигалась дальше.
Просвет между стеной и дверью был очень узким.
— Надо пролезть! — сказал я. — Первыми выйдут женщины…
И указал на Наташу. Она не стала спорить, уступать место другим, чтоб показать,
какая она добрая и благородная. Нет, ничего и никогда она не делала напоказ!
Топкая и стройная, она не «пролезала» и не «протискивалась» между дверью и
кирпичной стеной, а как бы освободилась, вырвалась из их плена и оказалась на
улице. Она сделала это изящно, не напрягаясь и не смущаясь.
— Теперь Миронова! — сказал я.
Даже тут она действовала как отличница: обдуманно, серьезно, не торопясь.
Сначала измерила внимательным взглядом просвет между стеной и дверью. Потом
оглядела свою фигуру. Что?то прикинула, высчитала в уме… А потом подняла Руку:
— Можно мне снять пальто?
Сняла и полезла… Миронова и здесь выполняла приказ: она аккуратно, старательно
преодолевала препятствие и рапортовала мне, как начальнику:
— Осталось всего полспины… Осталось плечо! Осталась рука… Все в порядке:
ничего не осталось!
Первым застрял Покойник. Он оказался самым толстым, а по его словам, «самым
плотным» из нас.
— Много ешь, — сказал я. — А еще поэт!
— У меня неправильный обмен. Это болезнь! — сообщил Покойник.
— Тогда скинь пальто.
Он скинул. Но и без пальто снова застрял.
— Я помогу тебе, — предложил Принц Датский. И стал осторожно проталкивать
Покойника.
— Что?то хрустнуло! — вскрикнул тот. — Кажется, не пролезаю…
— Тогда я нажму на дверь, — сказал Принц.
Он сильно навалился плечом на ржавое, мокрое железо. Дверь сдвинулась с
мертвой точки, но лишь еле?еле. Хотя детская застенчивость сочеталась в Принце
с большой физической силой, ему ничего не удалось сделать.
— Снимай пиджак, рубашку, штаны! — приказал я Покойнику.
— Разве это возможно? — промямлил он.
— У нас нет времени рассуждать!
— Разве осенью раздеваются?
От волнения он заговорил в своей любимой манере — вопросами.
— Он простудится, — сказал заботливый Принц.
— Лучше спастись простуженным, чем погибнуть здоровым! — воскликнул я.
Покойник разделся. Девочки отвернулись.
Голый Покойник (то есть почти голый: трусы оставались на нем) пролез сквозь
узкое отверстие.
— Разогрейся! — посоветовал из подвала Принц Датский. — Побегай!
Покойник забегал.
— Сначала оденься, а потом уж… — сказал добрый Принц.
От холода Покойник дрожал и плохо соображал. Наташа и Миронова стали
натягивать на него рубашку, пиджак и пальто. Брюки он надел сам.
— Теперь Глеб! — сказал я.
— Я потом… раз из?за меня… — тихо сказал Глеб. — Ведь все это…
— Расследование закончим потом, — шепотом перебил я его, хотя мне очень
хотелось спросить прямо в. упор: «Зачем ты все это сделал?» — Сейчас выяснять
не время, потому что дорого время!
Глеб тоже скинул пальто и протиснулся.
Принц Датский указал на просвет.
— А теперь уж ты, Алик!
— Я покину подвал последним! — сказал я так, будто был капитаном гибнущего
корабля: капитаны всегда покидают судно последними.
Принц Датский смущенно развел свои огромные руки в стороны.
— Мне ведь тоже придется… Как Покойнику… Девочки отвернулись.
— И вы тоже, — сказал Принц мне, Глебу и Покойнику. Большая физическая сила
продолжала сочетаться в нем с детской застенчивостью.
Принц не был толстым, но мышцы вздувались у него на руках, на груди, даже на
животе и могли застрять в узком проходе. По?спортивному быстро он перекинул
одежду на улицу, преодолел препятствие, оделся и сказал:
— Можете смотреть!
Он стал по?спортивному высоко поднимать ноги, совершать пробежку по пустому
мокрому саду. Вслед за ним затрусил Покойник. Они согревались. А я?..
Я остался один по ту сторону двери, в подвале. С друзьями всегда приятней,
спокойнее, а в подвале особенно! «Что, если сейчас из другой двери появится
племянник Григорий?» Эта мысль подтолкнула меня: я заторопился, сбросил
пальто. И тут же подумал о другом: «Как я буду протискиваться сквозь узкую
щель на глазах у Наташи Кулагиной?..» Я всегда очень боялся предстать перед
ней в невыгодном свете, в каком?нибудь смешном виде. Парикмахер сказал как-то
маме: «У вашего сына сзади красивая форма головы. Благородная!» И я старался
почаще поворачиваться к Наташе затылком… «А сейчас она увидит, как я буду
краснеть и сопеть, пролезая с трудом между стеной и дверью!» Эта мысль
заставила меня похолодеть. Думаю даже, что мне было холоднее, чем Покойнику,
когда он остался в одних трусах, потому что я похолодел внутренне.
К тому же оказалось, что мне нужно снять не только пальто, но и куртку:
выяснилось, что я тоже довольно плотный. А под курткой была старая рубашка,
которую мама заштопала на самых видных местах. Она была теплая, и поэтому я
надел ее в тот день. Мне не хотелось, чтоб Наташа видела эту рубашку.
«А все из?за Глеба! Зачем ему это было нужно?.. Зачем?! — Я, кажется, впервые
взглянул на него со злостью. — И из?за Племянника! Как бы этому Племяннику
отомстить! Хоть немного! Хоть чем?нибудь!..» В тот же миг идея озарила меня.
Я нащупал в кармане карандаш и бросился обратно во мрак подвала: мне
захотелось оставить кое?что на память Племяннику, какие?нибудь строчки,
которые бы его разозлили.
— Куда ты?! — крикнул Покойник так, будто прощался со мной навсегда. Он боялся
без меня оставаться! Это было приятно!
— Не бойся, вернусь! — успокоил я Покойника. Подбежал к старому садовому
столику — и вдруг…
С ужасом услышал я, что со стороны двери, запертой на щеколду, послышались
шаги. Это спускался племянник Григорий. Он, наверно, хотел поиздеваться над
нами: спросить, как мы себя чувствуем, не соскучились ли или что?нибудь вроде
этого. «Если ему никто не ответит, — подумал я, — он сразу поймет, что мы
убежали, и устроит погоню. Выйдет во двор и снова захватит всех!» События с
головокружительной быстротой сменяли друг друга!
Сердце замерло у меня в груди, а может быть, вовсе остановилось. Каждый шаг за
дверью, на лестнице, отдавался трагическим эхом у меня внутри, будто от ужаса
там образовалась какая?то пустота… Так и есть!
— Эй, гаврики! Что это вы молчите, будто мать родная не родила? Заснули? —
крикнул Племянник.
— Так точно. Все спят! — громко ответил я.
— Это ты, парнек?
— Я!
— Опять выскакиваешь?
Он не знал, что выскочили как раз все остальные, а я остался.
— Куда же я выскочу, если вы дверь закрыли?
— Посидите еще немного! Закаляться надо. Ты как считаешь, парнек! Надо вам
закаляться?
— Еще бы!
— Ты ведь хотел познакомиться с Дачником?
— Еще как!
— Теперь познакомился?
— Конечно!
— Ну вот, видишь! Может, и о тебе когда?нибудь книжку напишут.
— Если я дойду до его состояния.
— Ага!
Он засмеялся мелким и дробным таким смешком, будто монеты рассыпал по лестнице.
"Зачем ему нужно, чтобы мы сидели в подвале? — рассуждал я. — Да ни за чем!
Просто он выполняет чужую просьбу". Я знал чью именно! Но выполнял он ее с
удовольствием: ему приятно было кого?то помучить. Такой у него был характер.
Племянник зевнул длинно, словно завыл:
— Пойду?ка тоже вздремну…
«А не вздумает ли он перед сном погулять? Выйти во двор?..» — подумал я. И
сердце опять замерло у меня внутри.
Все же я не стал торопиться, а вынул из кармана карандаш и крупными буквами
написал на крышке садового столика:
Племянник! Передай привет своей тете!
И подписался: Алик?Детектив. А потом помчался обратно, к узкой полоске света.
«Как же мне сделать так, чтоб Наташа не увидела заштопанную рубаху? — думал я. 
— Пожалуй, как Принц с Покойником, разденусь догола и попрошу всех
отвернуться!..» — Что ты там делал? Куда убежал? — набросились на меня все,
когда я высунул голову из подвала. Соскучились! Это было приятно.
— Отвернитесь! — скомандовал я.
— Было холодно, откуда?то с крыши падали капли… Дрожа всем телом, я
протиснулся навстречу свободе.

ГЛАВА IX,
в которой события опять с головокружительной быстротой сменяют друг друга
Когда мы наконец вырвались на свободу, нужно было немедленно бежать, мчаться
на станцию, но я словно прирос к земле и жмурился, хоть солнца не было и даже
начало уже понемножку темнеть. Мы отвыкли от света и радовались ему, как дети!

Неожиданные мысли заполнили мою голову. Они наталкивались одна на другую,
потому что их было много. Да, жизненные испытания делают человека мудрее!
Я думал о том, что если человек каждый день получает одни только радости, он,
значит, их вовсе не получает. И о том, что если он с утра до вечера отдыхает,
то, наверно, от этого устает. И о том, что если человек каждый день видит
деревья и небо, он их не видит, просто не замечает, а вот если он посидит в
подвале… Может, я был не совсем прав, но мысли на то и мысли, чтобы в них
можно было сомневаться.
Наконец спокойствие вернулось ко мне и я заорал:
— На электричку!
— Мы все равно не успеем, — сказала Наташа.
— То есть как это? Почему?
— Потому что осталось всего двадцать три минуты, а до станции — сорок с лишним.
— Я вас… — начал Глеб.
Но тут раздался длинный, солидный гудок тепловоза. Электрички гудят
по-другому: короче и как?то, я бы сказал, легкомысленнее. Догадка внезапно
озарила меня.
— Глеб! — воскликнул я, желая перекричать тепловоз, который уже умолк. — Глеб!
Я чувствую по гудку, что станция совсем близко. Ты вел нас дальним путем…
Запутанным! Ты хотел, чтобы мы… — Я не стал вслух объяснять, чего именно хотел
Глеб: расследование еще не было закончено. — В общем, веди нас кратчайшей
дорогой. Самой короткой!
— Я и сам… Я вот как раз об этом…
Мы побежали. Предчувствие подсказывало мне, что станция должна показаться
сразу же, как только мы обогнем сосновый лесок, в который упирался дачный
забор. Но ведь, как я уже, кажется, отмечал, длинный путь может показаться
коротким, а короткий — ужасно длинным, особенно если все время поглядываешь на
часы и прислушиваешься, не шумит ли вдали электричка. «Иногда электричка на
минуту?другую опаздывает, — думал я. — Но если нужно, чтоб она опоздала, то
обязательно придет вовремя или даже немного раньше…» Покойник все время
отставал. Предчувствие подсказывало мне, что он может рухнуть, упасть: в тот
день страх совсем измотал Покойника. К тому же ему пришлось голым вылезать из
подвала. И это окончательно подкосило его.
Покойник не рухнул, он вскоре присел на пень.
Наверно, среди молодого леска росла еще недавно могучая, старая сосна, но ее
почему?то срубили: может, чтобы не выделялась или по какой?то другой причине.
Пень был широченный, на нем вполне могли уместиться все шестеро.
Но Покойник сел посреди, и никто, кроме него, не уместился. Впрочем, мы
отдыхать и не собирались.
У Покойника все дышало: и нос, и грудь, и живот, и плечи… И даже ноги дышали.
Вернее сказать, подрагивали.
Мы тоже остановились.
— Оставьте меня одного, — сказал Покойник таким голосом, словно был тяжело
ранен. — Бросьте меня здесь. Нету сил…
— Я потащу тебя! — сказал Принц Датский и собрался уже взвалить Покойника на
себя, но к ним подбежал Глеб.
— И я тоже его… чтоб легче…
В этот момент издали подала голос электричка.
— Из города… — сказал Глеб.
— Конечно. Для нашей еще рано, — согласился Принц Датский.
Наташа взглянула на свои часики:
— У нас есть семнадцать минут. Нет, шестнадцать… Принц Датский и Глеб
попытались схватить Покойника за руки, но он гордо отстранил их.
— Я сам!
— Пожалуйста, Гена… — тихо сказала Наташа. — Если можешь…
Покойник вздрогнул: давно уже никто из нас не называл его по имени. Мы просто
даже забыли, что его зовут Генкой. Кажется, лишь в ту минуту Покойник
по-настоящему понял, как волновалась Наташа. И он вдруг помчался вперед с
такой быстротой, что мы с трудом за ним поспевали.
Ни одна детективная история не обходится без беготни и погони. И вот мы опять
бежали… «Жалко, конечно, что нет погони, — успел я подумать. — Если б за нами
по пятам гнался племянник Григорий, а мы бы успели вскочить в электричку и
двери перед самым его носом захлопнулись — это было бы совсем здорово! Хотя
ведь гнать человека, заставлять его мчаться вперед со всех ног, может не
только плохое, но и что?то хорошее, благородное!» Одних из нас гнала забота о
Наташиной маме. А других, или, вернее сказать, другого, а еще точнее сказать,
Глеба, я думаю, подгоняла совесть… Опытный глаз мог почти безошибочно
определить, что она в нем уже просыпалась. А предчувствие подсказывало мне,
что скоро проснется совсем!
В тот день я все время о чем?нибудь думал, что?то замечал или предчувствовал…
«Когда не происходит никаких интересных событий, то и интересные мысли не
появляются, — рассуждал я. — Потому что нет никаких наблюдений… А когда
происходит что?нибудь важное, мысли в голове прямо?таки теснятся. Поэтому в
моей повести могло бы быть очень много лирических отступлений и разных
раздумий. Но сюжет торопит меня, и от лирических отступлений приходится
отступать… Да, именно события рождают умные мысли! Это я чувствую по себе. И
это ведь тоже мысль! Мысль о мыслях!» С этой мыслью я застыл, остановился как
вкопанный.
Ноги мои сразу, без всякого предупреждения приросли к земле, и кто?то налетел
на меня сзади. Но я даже не повернулся и не посмотрел, кто именно.
А в того, кто налетел на меня, врезался еще кто?то… Все произошло так же, как
бывает на шоссе, когда машина неожиданно тормозит.
Я смотрел вперед сквозь сосновый лесок. Он был молоденький, редкий, и сквозь
него было ясно видно, что электричка подкатила к станции не из города, а с
противоположной стороны. "Значит, та самая… которая в город.
На которую мы спешим!" Я не успел еще как следует в это поверить, а электричка
снова гуднула и тронулась.
О, как часто жизнь преподносит нам неожиданности! События продолжали с
головокружительной быстротой сменять друг друга.
Наташа поднесла часики к уху, и я заметил, что рука ее дрожит. Эта дрожь
немедленно передалась мне. Но я дрожал внутренне, про себя, и не подавал виду.
В тот день дрожь уже не первый раз посещала нас всех. И было отчего подрожать!
— Идут… — сказала Наташа. — Я их утром по радио проверила.
Она оторвала часы от уха, на которое я смотрел. Никогда раньше я не замечал,
что оно такое маленькое, аккуратное, плотно прижатое к волосам.
Как мне хотелось, чтоб оно, это ухо, услышало что?нибудь приятное, радостное!
— Бывает, что электрички приходят раньше, — сказал я, — особенно если нужно,
чтоб они задержались… Это я замечал. Но ведь не на четверть часа.
Ну, на минуту, другую…
— Так что ж это было? — тоскливо вскрикнул Покойник. — Как тогда со скелетом?
Галлюцинация?
— Не умничай, — сказал я. — Разберемся. Сегодня у нас… Миронова подняла руку и
торопливо, словно боясь, что ее кто?то опередит, подсказала:
— Воскресенье!
— Стало быть… ?…выходной день! — подсказала Миронова. Я медленно рассуждал:
— А в выходные дни бывают… ?…дополнительные поезда! — поспешно закончила мою
фразу Миронова. Когда нужно было подсказать учительнице или вообще начальству,
она очень быстро соображала.
— Вот именно! — согласился я. — Это дополнительный поезд. Электричка в
семнадцать ноль?ноль придет. Я же сам видел расписание… На станцию!
Мы снова сорвались с места и побежали. Я мчался быстрее всех: мне хотелось
первому убедиться, что это был действительно дополнительный поезд, а не самый
обыкновенный, не тот, который подчиняется ежедневному расписанию.
Только Глеб пытался меня обогнать. Я понял: ему хотелось отличиться, чтобы
хоть чем?нибудь искупить… Все?таки я раньше других подлетел к окошечку кассы.
Желание мое сбылось. Но уж лучше бы оно не сбывалось!.. Возле окошечка висел
металлический щит с колонками цифр и словами «ежедневно»,
«по воскресеньям», «далее со всеми остановками»… Щит был разделен на две
половины: «В город», «Из города».
Я забегал глазами по расписанию.
— Вот… Конечно! Семнадцать ноль?ноль!
— Это из города, — раздался за моей спиной тихий Наташин голос.
— Как? Разве? Не может быть! — Слова вылетели у меня изо рта просто так, от
волнения. Я и сам видел, что Наташа была права.
— А нам нужно было на шестнадцать сорок пять! Эта электричка как раз и ушла…
— Разве? Не может быть! Как же так?
— Следующая будет через четыре часа, — сказала Наташа. — По этой ветке поезда
ходят нечасто. Совсем редко… Особенно осенью. Поэтому я и просила тебя
посмотреть, когда мы приехали…
"Как же это могло получиться?! — думал я, бессмысленно водя глазами по
расписанию. Мне было стыдно обернуться и взглянуть на Наташу. — Утром я
поспешил… Хотел поскорей выполнить ее просьбу. О, как мудра народная мудрость,
которая учит нас: «Поспешишь — людей насмешишь!» Но никто не смеялся.
— Мы доберемся до дому не раньше одиннадцати, — сказала Наташа. — А я обещала
маме в шесть или в семь… Не представляю, что с ней теперь будет.
Не представляю… Как же так, Алик?
— Разве не ясно? Если б он утром внимательней посмотрел, мы могли бы успеть, —
сказал тот самый Покойник, который еще недавно прощался с жизнью в подвале. —
Мы бы поторопились.
Какие жестокие сюрпризы порой подсовывает нам жизнь! Теперь получалось, что я
во всем виноват. О Племяннике успели забыть. Забыли и о том, что я, подобно
смелому Данко, осветил всем дорогу к спасению (этот свет ворвался в подвал,
когда я подошел к щиту со словами «Не подходить!» и отбросил его).
Забыли, что и, именно я вывел всех из подвала, подарил всем свободу и
независимость! Независимость от Племянника, который бы еще неизвестно сколько
держал нас в страшном плену.
Давно я заметил, что люди помнят лишь о последнем твоем поступке. Можно
совершить много больших и прекрасных дел, но если последнее дело (пусть даже
самое маленькое!) будет плохим, его?то как раз и запомнят.
Путаница с расписанием произошла утром, но казалось, что именно это было моим
последним поступком, и ошибка моя случайная утренняя ошибка сразу как бы
перечеркнула все.
Теперь помнили только о ней. Ощущение черной несправедливости больно ранило
мое сердце… Но я не показал виду, что ранен!
О Глебе никто ничего не знал. Это тоже было несправедливо: ведь если бы он не
попросил Племянника запереть нас, вообще не было бы никакой страшной истории.
Но я не хотел позорить его. «Не делай чужое горе фундаментом своего счастья!»
— учит нас народная мудрость. Так сказал папа моему старшему брату Косте,
когда тот хотел пригласить в театр девушку, которая нравилась его другу.
И Костя не пригласил.
Расследование еще не было завершено. Мотивы преступления еще не были выяснены.
«Зачем? Зачем Глебу понадобилось?..» — этот вопрос жестоко терзал меня. И все
же я не подал виду, что Глеб хоть в чем?нибудь виноват. Хотя делить вину на
двоих всегда легче, чем принимать ее всю на себя. Глеб был рядом и, казалось,
просил: «Поручи! Поручи мне что?нибудь трудное!» Он хотел искупить…
Наташа стояла возле окошка кассы и смотрела на расписание, будто все еще
проверяла, надеялась… Выражение ее лица было таким, что капли дождя на щеках
можно было принять за слезы. Решимость вновь овладела мною: «Я должен тут же,
не отходя от кассы, что?то придумать! И осушить эти капли! И вернуть улыбку ее
лицу! Да, я обязан. Тогда и она и все остальные снова увидят во мне спасителя:
люди помнят о последнем поступке».
И тут… Идея, как яркая молния, сверкнула в моем мозгу. Но никто не заметил,
потому что это было в мозгу.

ГЛАВА X,
в которой слышится крик из подвала — У вас тут есть почта? — спросил я Глеба.

— За станцией, недалеко. По ту сторону… — торопливо и старательно, как
Миронова, объяснил Глеб: ему хотелось, чтобы я позабыл о его темном прошлом.
— Там есть телефонная будка? — спросил я. — Для междугородных переговоров?
— Одна будка есть…
— Нам хватит одной! — крикнул я так громко и радостно, что все подбежали к нам.
— Я знал, что ты придумаешь… Что ты найдешь выход! Такой у тебя талант! —
сказал Принц Датский, который продолжал ценить чужие таланты.
— Сейчас мы помчимся на почту, чтоб спасти Наташину маму и вообще всех наших
родителей. Позвоним и скажем, что все в порядке: задержались, но к ночи будем.
Глеб укажет дорогу.
— Это великое дело! — сказал Принц, протягивая свои длинные руки, чтобы обнять
меня. — И, как все великое, так ясно и просто: позвонить, успокоить.
Это находка!
К чужим находкам он тоже относился с большим уважением. Снова все посмотрели
на меня с плохо скрываемым восхищением: люди помнят о последнем поступке.
Вдруг Принц помрачнел.
— Что случилось? — спросил я.
— Совсем забыл: у нас дома нет телефона… Но ничего. Мои родители, к счастью,
здоровы.
И все?таки я погрузился в раздумье. Но ненадолго! Когда я начинаю что?нибудь
изобретать, возникает настоящая цепная реакция: одна идея цепляется за другую.
Так было и в этот раз. Я поднялся на цыпочки и обнял благородного Принца.
— Дашь мне свой адрес! Я продиктую его старшему брату Косте, а он сбегает и
успокоит твоих родителей.
В том, что у Наташи есть телефон, я не сомневался. Я это просто знал.
Иногда я набирал ее номер и, если она подходила, молча дышал в трубку. «Что вы
там дышите?» — сказала она однажды. С тех пор я перестал дышать.
— Веди нас, Сусанин! — обращаясь к Глебу, торжественно произнес Покойник.
Я бросил на Глеба мимолетный, но острый взгляд. Сам того не подозревая,
Покойник попал в точку: утром Глеб, как Сусанин, сбивал нас с пути. Только
Сусанин поступал так с врагами, а Глеб — со своими друзьями. В этом была
принципиальная разница!
Мы побежали за Глебом. Почему мы спешили, трудно было сказать: до следующей
электрички оставалось еще много часов. Просто мы в тот день привыкли бегать,
будто нас все время настигала погоня. Но погони, к сожалению, не было!
А природа между тем жила своей особой, но прекрасной жизнью. То тут, то там
виднелись лужи, в которые мы безошибочно попадали. Грязь напоминала густую,
серую кашу, которая аппетитно чавкала под ногами. Дождь все усиливался,
приятно освежая в пути. Деревья ласково протягивали нам свои кривые черные
руки…
Глеб бежал впереди всех. И не только потому, что мы не знали дороги: он
по-прежнему очень старался.
— Во?он там! — на ходу крикнул Глеб, указывая на одноэтажный домик, над
которым была синяя с белыми буквами вывеска: «Почта. Телеграф. Телефон».
"Еще немного, — мечтал я, — и Наташа войдет в будку, из которой все будет
слышно. И я уловлю слова: «Мамочка, не волнуйся!» Потом она выйдет и бросит на
меня мимолетный, но благодарный взгляд. А потом и мы будем звонить…
Денег хватит: ведь родители дали «на всякий случай», а в подвале тратить их
было не на что".
Окна домика звали, манили меня к себе так сильно, что я обогнал Глеба.
Эти окна казались мне близкими и родными до той минуты, пока я не увидел, что
они с внутренней стороны плотно закрыты ставнями.
Я сразу немного отстал, и Глеб достиг домика первым. Но он не взбежал на
крыльцо, а уступил мне дорогу. Я взбежал, дернул за ручку, которая оказалась
холодной и мокрой. А дверь оказалась закрытой.
«Выходной день — воскресенье», — прочитал я на облезлой табличке.
О, какие печальные сюрпризы подсовывает нам жизнь!
Все смотрели на меня. В глазах не было и тени недавнего восхищения. Я был на
крыльце, а чуть пониже стояли пятеро моих друзей — в пустом поселке, на мокрой
земле, под дождем, возле закрытой почты. И они снова считали, что я виноват:
если бы я утром не перепутал, они бы сейчас ехали в теплом вагоне к своим
мамам и папам. Я перепутал… Это вновь стало для них моим последним поступком.
А о том, что, если б не я, они бы все сидели в подвале, никто уже и не помнил!
Так я думал, пока не заметил в глазах у Наташи нечто иное. Я увидел в них
ожидание и надежду. Как это было уже не раз в тот день. Она еще надеялась на
меня!
И вновь началась цепная реакция: идея одна за другой полезли мне в голову.
— А если добежать до соседней станции? Это далеко?
— Полчаса бега, — ответил Глеб. — Но районная почта здесь… А там нету будок…
— Воскресенье для всех воскресенье! — мрачно изрек Покойник. — Ты думаешь, там
уже начался понедельник?
— Зачем же так? — неожиданно оборвал его Принц. — Зачем говорить под руку?
— Ну, если он будет думать рукой, наши родители обречены!
— Покойник, не трогай Алика! — сказал Принц так же грозно, как говорил раньше
мне: «Не трогай Покойника!» В его груди билось честное, благородное сердце!
Поддержка вдохновила меня.
— А куда ты, Глеб, вчера звонил по междугородной? Чтобы предупредить
Племянника… Ну, о том самом… о чем ты знаешь. Куда ты звонил.
— На дачу.
— Значит, там есть телефон?
— Да. Его дедушке… Он выступал на телефонной станции, и ему… Там даже
табличка… на аппарате: «Гл. Бородаеву от благодарных читателей…» — По этому
телефону ты, Наташа, и позвонишь! — провозгласил я с крыльца, словно с трибуны. 
— А потом, если останется время, и мы позвоним.
— Нет… — сказал Глеб. — Ты не знаешь Григория. Он не позволит… Раз мы его…
Глеб еще не знал главного — он не читал моей надписи на столе: "Племянник!
Передай привет своей тете!" А если Племянник, в отличие от Глеба, уже прочитал
эти слова? Тогда он и подавно не пустит нас к телефону! А то еще и загонит
обратно в подвал… Встречаться с ним страшно!
Так я думал, а вслух сказал:
— Что нам Племянник! Шестеро одного…
— Не ждут! — подсказала Миронова. И в первый раз в жизни, подсказывая, не
угадала.
— Не боятся! — поправил я ее. И повторил: — Шестеро одного не должны бояться!
— Ты не знаешь Григория, — опять сказал Глеб, — Он же сидел… А мы не сидели…
Нам не справиться…
— Посмотрим! — воскликнул я. Но по?прежнему стоял на крыльце: торопиться на
«старую дачу» как?то не очень хотелось.
На выручку мне пришла цепная реакция: новая идея ярко вспыхнула средь рано
спустившихся сумерек.
— Он нас пальцем не тронет!
— Пальцем, конечно, — заныл Покойник. — А ты видел, какой у него кулак?
— Не видел! И ни один из вас не увидит, — сказал я уверенно. — И самого
Племянника вы не увидите!
— Разве это возможно? — продолжал сомневаться Покойник.
— Возможно!
— Разве Племянник исчез? Испарился? От страха Покойник опять стал изъясняться
вопросами.
— Когда вы войдете в дачу, она будет пуста, — сказал я. — Вы верите мне?
— Верим, — сказала Наташа. Это было мне скромной наградой.
— Бежим! — крикнул я.
И все опять побежали.
Если бы кто?нибудь в тот день наблюдал за нашими передвижениями со стороны, он
бы решил, что происходит нечто весьма странное и подозрительное. Сперва мы
мчались от дачи к лесу. Остановились, помахали руками вокруг Покойника и снова
помчались. Потом остановились на платформе, снова помахали, посовещались и,
обдавая друг друга брызгами грязи, устремились к почте.
Опять остановились, опять помахали, посовещались и со всех ног помчались
обратно к даче… Теперь уж я все время бежал впереди, как вожак, который
обязательно есть в любой стае — птичьей, собачьей и всякой другой. Мне не
нужна была теперь помощь Глеба: я сам знал дорогу.
По пути к даче мы несколько раз отдыхали. Каждый по?своему. Покойник сразу
бухался на пень или на скамейку и дышал всеми частями своего тела: носом,
ртом, животом и плечами. Принц Датский ходил, по?спортивному высоко поднимая
ноги, вскидывая и опуская руки, глубоко и ровно дыша. Глеб начинал
прогуливаться где?нибудь подальше от меня: он избегал моих глаз и вопросов.
Казалось, он хотел, чтоб я позабыл о его существовании. И о расследовании,
которое все еще не было закончено: у меня не хватало времени. Внезапно он
поворачивал голову, словно за деревьями и за кустами его настигали мои
мучительные сомнения: «Зачем ты, Глеб, это сделал? Зачем?!» Миронова, с трудом
переводя дыхание, все же поднимала руку и спрашивала:
«Надо отдыхать?» — давая понять, что, если потребуется, если будет отдано
распоряжение, она тут же без остановки помчится дальше.
Но, в общем?то, у всех вид был потный, взъерошенный. Даже я еле заметным
движением стирал со лба капли усталости.
И только Наташе усталость была к лицу. Лишь по легкому, едва проступившему
румянцу да по блеску больших серых глаз, которые меня ослепляли, можно было
догадаться, что она немного утомлена. Я был уверен, что не существует в жизни
таких положений, которые бы застали Наташу врасплох и могли бы ей повредить.
Все ей было к лицу, и от этого мне становилось страшно…
Когда показалась «старая дача», которая вовсе не была старой, мои друзья
решили вновь отдохнуть. Они боялись к ней приближаться. Да, острая
наблюдательность подсказала мне, что они робели.
Глеб всегда чуть?чуть пригибался и, казалось, любил изучать землю у себя под
ногами. Раньше это было от скромности, а в тот день, как я уже говорил, он
боялся встретиться взглядом со мной. Со мной, который многое понял, многое
знал о нем, но кое?что еще не дорасследовал…
Однако на последнем привале Глеб подошел и сказал:
— Ты не знаешь Григория… Его все тут… как огня! Он ведь сидел… за драку… Сидел!
— И еще посидит! — сказал я.
— Где?
— Не там, где раньше, но посидит. Пока это тайна. Остальные молча переминались
с ноги на ногу, но глаза их старались остановить, удержать меня. «Умный в дачу
не пойдет, умный дачу обойдет!» — говорили взгляды друзей. И хотя я в тот день
убедился, как мудра народная мудрость, но на сей раз она меня не устраивала. Я
вступал с ней в конфликт. Наконец Принц Датский не выдержал и воскликнул:
— Ты смелый, Алик! Ты самый смелый из нас! Он уважал чужую отвагу.
— Я знаю, что мои стихи не приносят никому особенной радости, — сказал он.
— Но я никак не могу отвыкнуть…
— От чего?
— Высказывать свои чувства в стихах.
— Почему ты об этом заговорил?
— Потому что пришли мне на ум кое?какие строки. Пока мы бежали. Отойдем на
минутку. И я тихо прочту. Тебе одному! Хочешь?
Я понял, что ничего плохого Принц обо мне сочинить не мог. Поэтому мне
захотелось, чтобы Наташа тоже услышала строчки, которые пришли Принцу на ум.
Это ведь так приятно, когда тебя хвалят в присутствии любимого существа.
Я как бы по просьбе Принца отошел в сторону. Но в ту, где стояла Наташа. И
сказал:
— Прочитай! Не обязательно мне одному. И не обязательно тихо. Зачем же
наступать на горло собственной песне?
Понял я: не речи, не отметки
Остаются в памяти навек.
В этот день ты доказал нам, Деткин,
Что делами славен человек!
Чтоб хвалу могли воздать мы смелости,
Ты вернись в сохранности и целости!
Но и сам Принц Датский никогда не был трусом. Он предложил:
— Хочешь, я пойду вместе с тобой?
— И я пойду, — сказала Наташа.
В ее фразе было только три слова. И в двух из них было всего по одной букве.
Всего по одной! Но слова эти обожгли меня (в положительном смысле).
Я не собирался, подобно Покойнику, говорить, что мечтаю погибнуть.
Наоборот, после трех Наташиных слов мне захотелось продолжить свое
существование, как никогда раньше! Но и, как никогда раньше, я готов был
рисковать собой во имя высокой цели: спасти ее маму. И всех наших мам!
Папы, мне казалось, меньше нуждались в спасении.
На том последнем привале я понял, что любовь способна вдохновить человека на
многое.
— Мне понятно ваше желание разделить со мной трудности, — сказал я. — Поверьте:
мне очень не хочется наступать на горло вашей песне! И народная мудрость
гласит: «Один в поле не воин!» Тут я подумал, что уже второй раз за
какие-нибудь пять минут вступаю в конфликт со старой народной мудростью.
«Наверно, ни одна мудрость не годится на все случаи жизни!» — решил я. В тот
день мысли и обобщения буквально одолевали меня.
— В данном случае, — сказал я, — совершенно необходимо, чтобы воин был в поле
один. Но вы все время будете рядом со мной! — Я взглянул на Наташу. — Ну, а
если я не вернусь…
— Ты вернись в сохранности и целости! — сам себя процитировал Принц.
— Постараюсь, — ответил я.
— Ты уходишь? — с тоской сказала Миронова: она боялась остаться без
руководства. Все?таки командиром был я!
— Что ты задумал? — спросила Наташа. — Может быть, скажешь? Что ты задумал?..
— Я открою вам путь к телефону! Я устраню Племянника!
— Устранишь? В каком смысле? Физически? — испуганно прошептал Покойник. — В
каком смысле?..
— В том смысле, в котором надо!
— Устранишь? — растерянно сказал Глеб. — Но ведь это… он, знаешь… Его все тут…
как огня!
«Уж ты бы помалкивал!» — хотел я ответить Глебу. Но удержался: расследование
не было завершено, и я не имел права при всех его обвинить, вынести ему
приговор.
— Значит, идешь один? Окончательно? — спросил Принц. Я чувствовал, что друзья
хотят оттянуть тягостную минуту. Они смотрели так, будто прощались со мной
навсегда. Это было выше моих сил. И я сделал решительный шаг: сбросил с себя
пальто.
— Ты простудишься, — сказала Наташа.
— Что поделаешь! Это необходимо. Она протянула руки и взяла мое пальто.
«Если что… пусть это будет память обо мне», — хотел я сказать. Но не сказал.
— В случае чего… ты кричи, — попросил Принц. Он предложил это из лучших
намерений. Но я взглянул на него с удивлением.
— Кричать? Ни за что!
— Что же нам делать? Бездействовать?
— Спрятаться за деревьями и ждать моего сигнала! Когда я высунусь из окна и
незаметно махну рукой, знайте: с Племянником покончено!
— Навсегда? — спросил Покойник.
— Навсегда или временно — какое это имеет значение? Важно, что путь к телефону
будет свободен! Я вам незаметно махну…
— Почему незаметно? Ты маши позаметнее. А то мы не заметим, — сказал Принц.
— Будь осторожен… — тихо попросил Глеб.
«Думал бы раньше!» — мысленно дал я ответ. И смелым, решительным шагом
двинулся к даче, навстречу риску, подвигу и неизвестности.
А природа между тем продолжала жить своей особой, но прекрасной жизнью.
Дождь усилился. Я знал, что друзья, следящие за каждым моим движением, видят,
как ветер развевает мою одежду и как фигура моя постепенно словно бы
растворяется в густой дождевой пелене…
Я вошел в дачу. Сердце мое билось так сильно, что я придержал его рукой. И
стал подниматься по «ворчливо?скрипучей» лестнице, которая не скрипела.
Каждый шаг приближал меня либо к торжеству, либо… Но об этом я старался не
думать.
Сверху опять донеслось бормотание:
— Ах, вы все еще трепыхаетесь! Тогда уж мы вас добьем! Ах, вы так?.. Тогда мы
вас бац по загривку!
Мне казалось, что эти слова относились ко мне. И я остановился. Но лишь на
секунду. А потом, чтобы не оставлять себе времени для сомнений, быстро взбежал
по лестнице. На пороге бывшей комнаты Дачника я вновь на миг задержался:
распахнул куртку, разорвал свою старую рубашку на тех самых местах, где она
уже была заштопана, потом и ее распахнул, чтобы было видно мое голое тело. Я
толкнул дверь. Племянник по?прежнему играл сам с собой в «дурака».
Вид у меня был такой мокрый и растерзанный, что Племянник, мне показалось, в
первую минуту меня не узнал. Но потом пригляделся и поднял свое огромное тело
из-за стола:
— Это ты… парнек?
— Я… — ответил я, дыша так, чтоб он понял, что я почти задыхаюсь.
— Сквозь стену прошел?
— Нет… Я через дверь. Через ту, которая перекосилась и открывается только
чуть-чуть. Сбросил пальто — и пролез. Видите, рубашку порвал. Но пролез.
Остальные застряли и вернулись обратно. А я прямо к вам!
— Чего же не смылся?
— Мне вам нужно сказать… Сообщить!
— Смелый ты, я погляжу, парнек. А если я тебя обратно туда запихну, как сельдь
в банку?
— Запихните! Пожалуйста!.. Я сам с удовольствием запихнусь. Но сначала
послушайте. Я должен вам сообщить…
На его маленьком личике вновь не умещалось ничего, кроме усмешки.
— Я бы вас выпустил. Немного попозже. — Он захихикал. — Но раз вы сами хвост
подымаете, смотрите, гаврики! Там ведь написано: «Не подходить!» А ты, парнек,
подошел? Начихал, значит! Запихну я тебя обратно. И будешь сидеть тихо, будто
мать родная не родила!
— Запихните! Пожалуйста! Но сначала послушайте!
— Чего там?.. — Он махнул на меня рукой, словно на комара.
— Мы обнаружили там… исключительно интересную запись! На крышке стола.
Прямо на крышке, сверху! Вы не заметили, потому что эта запись сделана
карандашом и чуть?чуть стерлась. Но зато очень важная! И адресована лично вам!
— Мне?
— Лично вам! Представляете?
— Мне лично?
— Вам! Не верите? Можете посмотреть!
— На столе?
— Прямо на круглой крышке. Если вам за какие?то бумажки музей объявил
благодарность, то уж за стол с надписью… Наверно, портрет ваш в музее повесят.
И всем экскурсантам будут рассказывать!..
— А может, и деньжатами пахнет?
— Заплатят! — уверенно сказал я. — Во?первых, за стол: это же предмет,
непосредственно связанный с жизнью писателя. И его творчеством! Потом, он же
всего на трех ножках… А в музее знаете как? Чем старее вещь, чем больше
поломана, тем сильней за нее хватаются. Слышали, говорят: «Музейная редкость»?
Это, значит, что?нибудь поломанное или разорванное. А во?вторых, там же
надпись, обращенная к вам! Табличку прибьют: «Из личного архива…» Я такие
читал. И повесят портрет… Ваш портрет!
— Ну, ты не умничай! — Племянник вновь махнул на меня рукой. — Не твоих мозгов
это дело, парнек. Веди?ка меня. Если правду говоришь, всех выпущу. А если
наврал, тоже выпущу… дух из тебя! Понял?
Довольный собой, он рассыпал мелкий, противный смешок. И затопал вниз,
перешагивая через две или три ступени. Я еле за ним поспевал.
«Лишь бы не сорвалось! — думал я. — Ну, а если сорвется… Я погибну в подвале.
И не так, как Аида и Радамес, которые все?таки были вдвоем. Нет, я закончу
свою жизнь в темном, сыром одиночестве! Все решится буквально через секунды.
Вот сейчас! Вот сейчас…» Я вытер со лба капли страха. Даже не очень опытный
глаз мог бы безошибочно определить: меня трясла лихорадка. Как хорошо, что
Наташа была далеко!
Наконец мы остановились у двери, ведущей прямо в подвал.
Племянник схватился за щеколду. Железо со ржавым стоном проехало по железу.
Потом он повернул круглую головку английского замка.
— Проходи?ка, парнек…
— Нет, вы вперед проходите. Вы ведь старше! Я себе не позволю…
— Вежливый ты, парнек! Не люблю вежливых.
Он шагнул в сырой мрак подвала.
И в то же мгновение дверь, которую я смело и решительно толкнул ногой,
захлопнулась. Щелкнул замок, от которого ни у кого не было ключа… На всякий
случай я тут же навалился на щеколду и с трудом задвинул ее.
— Парнек, ты что? — послышалось за дверью.
— Не хочу вам мешать, — с плохо скрываемым злорадством ответил я.
— Открой дверь! Откр?р?р?ой!
— А вы нам открыли?
— Ну, пар?р?рнек! Ну, ты у меня…
— Пока что не я у вас, а вы у меня… сидите в подвале.
— Сейчас я твоих дружков… Я их всех! Будто мать родная не родила!.. Я их…
— Сначала найдите!
— Да я их!
— Посидите вдвоем со скелетом!
Он стал колотить в дверь ногами. Но она была прочно обита ржавым железом.
— Попробуйте пролезть через другую дверь, — посоветовал я, зная, что через нее
пролезет только маленькая головка Племянника. Или его нога.
— Навр?рал? Ты мне навр?рал?
— Нет, я сказал правду. Подойдите к столу — и убедитесь!
Послышался топот его ножищ.
"Вот сейчас он остановился возле стола… — думал я. — А сейчас вот читает:
«Племянник! Передай привет своей тете!» — Откр?р?рой! — раздался крик из
глубины подземелья, похожий на рев циклопа, запертого в пещере.
Чувство законной гордости переполнило меня! Был открыт путь к телефону.
Наташина мама была спасена!..

ГЛАВА XI,
в которой мы слышим разные голоса и топот погони…

— Как тебе удалось? Как ты это совершил? Как сделал? Как?! Расскажи!
— Важен результат, — отвечал я на вопросы своих друзей. — Он сидит в подвале?
Сидит! Он кричит в подвале? Кричит! Остальное, как говорится, детали.
— Победителей не судят! И не расспрашивают!.. — изрек Покойник.
Ему не хотелось, чтобы мной восторгались, чтоб меня расспрашивали. И хоть наши
желания решительно не совпадали, я тоже сказал:
— Зачем оглядываться назад? Лучше будем смотреть вперед!
— Я слышал, что у военных принято анализировать военные операции, которые
привели к победам, — сказал Принц Датский. — На них учатся остальные.
Мне не хотелось вслух анализировать свою «операцию». Ведь я перехитрил
Племянника… А хитрость со стороны всегда выглядит менее выгодно, чем прямая
схватка, чем смелость, проявленная в открытом бою. «Если бы они слышали своими
ушами, как Племянник грозил запихнуть меня обратно в подвал, словно сельдь в
банку, — рассуждал я, — они бы поняли, что я проявил не только находчивость,
но и храбрость. Но они этого не слышали и уже не могут услышать. Пусть же
догадываются сами. Вдруг Наташа подумает, что Племянник струсил, испугался
меня! Я не буду с ней спорить. К сожалению, она вряд ли может так подумать…»
 И хотя я предложил не оглядываться назад, мне внезапно захотелось, чтобы они
 услышали рычание Племянника и поняли, какого противника я победил.
Всем не терпелось добраться до телефона, но я предложил:
— Давайте спустимся на минутку!
Спустились все, кроме Глеба… Он, который старался первым выполнять мои
приказания и даже, подобно Мироновой, заранее угадывать их, тут вроде бы не
расслышал. Я не стал насиловать его волю.
Может, он боялся, что я и его тоже загоню в подземелье.
А может быть, считал себя не вправе издеваться над Племянником, который еще
недавно был его верным сообщником. Соучастником его преступления! И вновь
передо мной возникла загадка, которую еще предстояло понять, разгадать:
"Зачем Глеб звонил Племяннику? Зачем просил его запереть нас в подвале?
Зачем?!" Мы подошли к двери, обитой ржавым железом, и я крикнул:
— Ну, как там дела? Какое у вас настроение? Племянник стоял по ту сторону
возле самой двери, как тигр возле металлических прутьев клетки.
— Откр?рой! — заорал он. — Откр?рой!
Все отскочили в сторону. Но я остался на месте. Я даже не шелохнулся. И с
плохо скрываемой насмешкой произнес:
— Мы же освободились собственными силами. Без вашей помощи. Вот и вы
постарайтесь! Проявите инициативу, находчивость. Посидите, похудейте — тогда,
может быть, пролезете через ту дверь, через которую мы…
— Я р?разнесу дачу! — кричал Племянник.
— Тетя будет очень огорчена, — спокойно ответил я. И обратился к своим друзьям:
— Прошу вас наверх! К телефону. Прошу!
Все тихо мне подчинились. Мы вошли в комнату, которую когда?то снимал у тети
Племянника Гл. Бородаев. Она переходила прямо в террасу, а терраса выходила
прямо во двор.
Телефона я в комнате не увидел. И внутренне похолодел: неужели все мои
старания оказались напрасными?
Но уже в следующий миг я внутренне отогрелся: Глеб поднял со стула старый
женский халат, и оказалось, что телефон скрывался под ним.
— Зачем это? — спросил я.
— Тетя очень боится… Если соседи, которые с других дач… То всегда будут
просить… Она прячет, чтобы не знали. Он ведь прямой!
— В каком смысле?
— Сразу соединяется с городом… Такой только дедушке… В благодарность…
К аппарату была прибита потускневшая пластинка:
«Гл. Бородаеву от благодарных читателей».
Рядом лежала бумажка, на которой были записаны телефоны: милиции, «скорой
помощи», пожарной команды и еще какой?то.
— Это чей? — спросил я.
— Тети Племянника, — сказал Глеб. — Она в городе. Он ей звонит. Сообщает…
— Понятно.
Острая наблюдательность немедленно подсказала мне, что никто не решается
первым снять трубку. Вдруг отключен за неуплату? Или испорчен?..
Смелым движением руки я поднес трубку к уху: раздался гудок. Наташин телефон я
знал наизусть. Но она не знала, что я его знал. И я не хотел, чтоб она об этом
догадывалась: ведь я чуть не с первого класса звонил ей и долго дышал в трубку,
а потом перестал дышать.
— Наташа, какой у тебя номер?
Она ответила. Я набрал… Послышался женский голос. Он был мне отлично знаком:
раньше, услышав его, я сразу же вешал трубку. Но сейчас не повесил, а передал
Наташе:
— По?моему, твоя мама.
— Мамуля, — сказала она так нежно, что острое чувство зависти вновь проникло
мне прямо в сердце.
Если б она сказала таким голосом «Алик», я отдал бы все самое дорогое: новый
велосипед (двухколесный!), и шариковую ручку, и бильярд с металлическими
шариками!
Она продолжала:
— Нет, не из города… Мы еще здесь, на даче. Опоздали на электричку. Все хорошо.
Ты не волнуйся. Я буду часов в одиннадцать. Попроси, пожалуйста, Анну Петровну,
чтобы не уходила. Чтобы еще посидела с тобой… дождалась меня, если может.
Попросишь? Честное слово? Нет, все хорошо! Сейчас мы на даче. Нет, не на улице.
Ты не волнуйся. Просто опоздали на электричку.
Целую тебя!
«Уж этого?то мне никогда не услышать!» — с плохо скрываемой грустью подумал я.
И вдруг она сказала:
— Спасибо, Алик!
— Не стоит. Пожалуйста… — ответил я и громко закашлялся, чтоб не услышали, как
заколотилось в груди мое сердце.
Я вновь поднял трубку и протянул ее Мироновой: я уступал место женщинам!
— Сколько минут можно разговаривать? — спросила Миронова.
— Сколько хочешь. Ты же не в автомате.
— Разве не ясно? — задал вопрос Покойник.
— Что? — спросила Миронова.
— Разве не ясно, что и другие родители тоже волнуются? И что поэтому не надо
затягивать? Разве не ясно?..
Он заговорил в своей излюбленной форме. Миронова быстро набрала номер. Я, как
детектив, постарался представить себе весь ее разговор полностью, угадывая и то,
 что ей отвечали.
— Валентин Николаевич! — закричала Миронова.
— Ты говоришь…
— Издалека! — закричала Миронова.
— Очень плохо…
— Слышно! — крикнула она. — Это потому, что я нахожусь за городом.
— Тебе нужно…
— Маму! Или папу. Или брата. Или сестру.
Я понял, что Миронова любит подсказывать не только учителям, но и соседям по
квартире. Всем, кто старше ее. И главнее!
Потом подошел брат, потому что Миронова назвала его по имени:
— Передай маме, Михаил, что я приеду в одиннадцать. Или в одиннадцать часов
десять минут. Потому что мы опоздали на электричку. Повтори все это слово в
слово!
— Ты приедешь в одиннадцать. Или в одиннадцать часов десять минут, — повторил
брат Михаил. — Потому что ты опоздала на электричку.
— Не я опоздала, а м ы. Мы все опоздали! — строго поправила Миронова. — Повтори
еще раз!
Он повторил. На этот раз без ошибок, потому что она повесила трубку. Не сказала
ни «целую», ни «до свидания», а просто повесила. Я понял, что Миронова умеет не
только подчиняться, но и приказывать. Тем, кто моложе ее.
В том, что брат был моложе, я почти не сомневался, хотя она и называла его
Михаилом. И все же, чтобы проверить свою догадку, спросил:
— Это младший твой брат?
— Он моложе на один год и семь месяцев, — ответила Миронова.
Острая наблюдательность и на этот раз не обманула меня.
Как только Миронова отошла от аппарата, Покойник, не дожидаясь моего
приглашения, сам бросился к телефону.
Но его номер был занят.
— Разве нельзя было в другое время? Разве можно так долго? — ворчал Покойник. И
неожиданно заорал: — Мамочка, это я! Телефон был так долго занят… Ты звонила
дежурному? Какому? Ах, по городу? В больницу? И в морг?!
Его мама волновалась так, будто Покойник умер. Потом Покойник зачем?то сообщал,
что мы на даче одни, то есть без взрослых. Тут уж голос его мамы стал так ясно
слышен, будто она была не в городе, а на соседней даче.
Покойник объяснил:
— Нет, мы не сами… Нам Нинель разрешила!
— Зачем? Зачем ты это сказал?! — Я дернул его за рукав.
Но было уже поздно. Мама кричала, что она родила Покойника не для того, чтоб
его потерять. Или что?то похожее.
Я вновь, как опытный детектив, мысленно представил себе весь разговор.
— Как ваша учительница могла это сделать? Ведь мы же ее предупреждали! —
кричала мама.
— Когда предупреждали? — удивился Покойник. И я еще раз понял, насколько лучше,
если на родительское собрание идут не родители, а идет старший брат:
Покойник не знал никаких подробностей.
— Ну, уж это последняя капля! — кричала мама, будто с соседней дачи. Но всех
слов не было слышно, и мне приходилось догадываться.
— Как это последняя? В каком смысле? — продолжал удивляться Покойник.
Я понял, что его мама была среди тех, которые нападали на нашу Нинель.
Глеб пригнулся так низко, как не пригибался еще никогда.
— Иди! Твоя очередь! — сказал я с плохо скрываемой злостью.
— Я потом… После тебя… Я могу после…
— Еще бы: у тебя дома ведь никто не волнуется! Ты, конечно, заранее
предупредил. Уж ты?то знал…
Никто из ребят нас не понял. Но мы хорошо поняли друг друга. Глеб заранее знал,
что мы поздно вернемся. Он сделал для этого все, что мог. И, конечно, еще утром
предупредил, чтоб его не ждали.
— О Нинель Федоровне ты не подумал? — тихо, немного приглушив свой справедливый
гнев, спросил я. И угрожающе, но шепотом, чтоб другие не слышали, добавил: —
Скоро я выясню все. Все мотивы! Зачем тебе было нужно?.. А? Потом объяснишь! А
теперь звони. Как ни в чем не бывало! Иначе все догадаются раньше времени. Он
колебался.
— Звони, будто и у тебя дома волнуются! Он подчинился.
— Мы тут… Я поздно… В одиннадцать… — сообщил он то, что его папа, сын писателя
Гл. Бородаева, и раньше прекрасно знал.
Я издали обдавал Глеба холодной струей презрения. Но так, чтоб эта струя не
попала случайно в других, то есть чтоб мой взгляд не перехватили и не
догадались о чем?нибудь прежде, чем я закончу расследование.
Потом я узнал адрес Принца, записал его и набрал номер своего телефона. Он тоже
долго был занят.
«Может быть, тоже звонят в морг? — подумал я. — Или Костя разговаривает со
своими приятелями? А точнее сказать, с приятельницами?..» Телефон был занят
минут пятнадцать, не менее. Но и не более, потому что я проверил по часам,
которые были на руке у Наташи. У меня тоже были часы, но я старался как можно
чаще обращаться к ее маленьким часикам. Брал Наташину руку, подносил к своим
глазам. Это были незабываемые минуты! Номер был занят, а я радостно улыбался.
Все смотрели на меня с удивлением.
— Если так долго, значит, это наверняка Костя, — стал объяснять я. — Мой брат!
Именно он должен сбегать к родителям Принца. Хорошо, что он дома!
Наконец я высказал Косте свою просьбу.
— А Нинель Федоровна с вами? — спросил он таким тоном, как обычно не спрашивают
об учителях. — И она тоже просит меня?
— Да! — Я солгал. Но ради высокой цели!
— Тогда я сделаю это немедленно. Передай ей приветик! И сообщи, что я буду
ходить на все родительские собрания. Пусть почаще их созывает. Салют! Я мчусь к
родителям Круглова!..
Круглов — это была фамилия Принца.
Даже не очень опытный глаз мог безошибочно определить, что у всех стало хорошее
настроение: мы уже не волновались за наших родителей, потому что они уже не
волновались за нас.
Моя мама не была так тяжело больна, как Наташина. Но я часто думал о здоровье
мамы и папы. Однажды я услышал по радио, что долголетие часто как бы получают в
наследство от родителей, от бабушек и дедушек. Одним словом, от предков. Это
меня очень обрадовало: мои бабушки и дедушки — все четверо! — были бодры и
здоровы. Значит, их дети, то есть мама и папа, тоже должны были прожить очень
долго!
Один дедушка был даже до того здоров, что лет десять назад развелся с бабушкой,
которая тогда еще не была бабушкой в полном смысле этого слова и потому тоже
смогла выйти замуж второй раз. Теперь иногда дедушка (по маминой линии)
приходил к нам в гости, как говорили, «с молодой женой», а бабушка (тоже по
маминой линии), приходила со своим «молодым мужем», который был старше ее лет
на пятнадцать. Мы всегда встречали их очень гостеприимно. Единственное, за чем
приходилось следить, это за тем, чтобы бабушка с мужем и дедушка с женой не
приходили в один и тот же день, то есть, как говорил Костя, «чтобы не
сталкивались».
Я поинтересовался однажды своими прабабушками и прадедушками, — оказалось, что
они тоже жили на свете долго. Теперь оставалось мечтать только о том, чтобы
врач, выступавший по радио, оказался прав: я очень надеялся на
наследственность! Я очень хотел, чтобы мама и папа всегда были здоровы.
Еще я слышал о том, что дети переносят любые болезни гораздо легче, чем
взрослые люди. И когда мама или папа заболевали, я огорчался из?за того, что
болезни внутри семьи нельзя распределять по своему усмотрению: я бы с
удовольствием принимал на себя их гриппы, ангины, спазмы сосудов. И даже камни,
которые где?то откладывались у папы, я бы, не задумываясь, взял и «отложил»
где-нибудь у себя.
Я знал, что у взрослых от волнения повышается давление, сосуды сжимаются и
происходит еще много такого, чего со мной никогда не случалось. В общем, мы
вовремя позвонили!
Все смотрели на меня так, будто хотели вслед за Наташей сказать:
«Алик, спасибо!..» И хотя все наши родители были уже успокоены, мне показалось,
что телефон мы использовали не до конца.
— Давайте позвоним кому?нибудь из ребят! — предложил я. Начали с Парамонова.
Это был человек лет двенадцати с половиной, не более.
Восторженность была его яркой особенностью. Он мог сделать слона не только из
мухи, но даже из комара. Я знал, что, если позвонить Парамонову, он
растрезвонит об этом звонке на всю школу.
— Парамонов, — произнес я в трубку чуть приглушенным, таинственным голосом.
— Привет тебе прямо со старой дачи!
— Вы еще там?
— А где же нам быть?
— Потрясающе! С Нинель Федоровной?
— Нет, абсолютно одни.
— Просто не верится!
— Приезжай посмотри!..
— Одни в целой даче?
— Да. Она полностью в нашем распоряжении.
— Потрясающе!
— Мы вернемся глубокой ночью.
— Не может быть…
— Позвони ко мне домой и проверь у родителей. Или к Покойнику. Уж родители не
соврут!
— Почему же так поздно?
— Мы сидели в подвале.
— Долго?
— Четыре с половиной часа. А может быть, больше.
— Потрясающе! А что вы там делали?
— Раскрывали страшную тайну.
— И раскрыли?
— Да, мы раскрыли. Тайну скелета!
— Кого?
— Скелета, скелета… Не удивляйся!
— Настоящий скелет?
— А ты думал — игрушечный?
— Чей?
— Трудно сказать с абсолютной точностью. Мы не были с ним знакомы…
— Вы в той самой даче? Которая описана в повести? Ну, в той, в которой исчез
человек!
— Мы тоже могли исчезнуть. Но мы боролись!
— Их было много?
— Один человек.
— Всего один? А вас целый литературный кружок!
— Если бы ты видел его, ты бы понял… Но мы победили. Теперь он наказан и
находится в заточении. Мы посадили его в подвал!
Потом мы стали звонить другим своим одноклассникам.
— Слушайте старую дачу! — говорил я. Или так: — На проводе — старая дача!
Мы вернемся глубокой ночью… Нам завидовали и поэтому сомневались:
— Наверное, сидите дома?
— Можете проверить у наших родителей. Уж родители не соврут!
Чтобы Наташа не сочла меня в чем?то нескромным, я говорил: "Мы боролись…
Мы разгадали… Мы посадили в подвал…" Хотя на самом деле боролся с Племянником я
один, и я один загнал его в подземелье. «Пусть для своих одноклассников я буду
пока безымянным героем, зато для Наташи навсегда останусь скромным и чистым!»
Эта мысль меня утешала.
— Разве нам не пора на станцию? — спросил Покойник.
— Пора, мой друг, пора! — со вздохом ответил я; мы еще не успели обзвонить
всех: в нашем классе училось сорок два человека.
Время у нас было, но сомнения меня подгоняли: «А если я снова что?нибудь
перепутал? А если электричка придет раньше, чем полагается?..» — Бежим! —
сказал я. Ходить мы в тот день вообще разучились.
— Но сначала надо выпустить из подвала Племянника, — сказала Наташа.
— Зачем его выпускать?
— Чтобы он там не умер.
— О, как ты добра! — воскликнул я и прижал руки к груди.
— Пусть сидит «за решеткой, в темнице сырой», — сказал Покойник. — Разве он не
заслужил наказания?
— По?моему, он свое отсидел, — сказала Наташа. И взглянула на часики.
— Мы видели гораздо больше, — возразил я. — Хотя ни в чем не были виноваты.
Почему же он должен сидеть меньше, чем мы?
Мне не хотелось ей возражать. Выполнять любое ее желание — вот что было моей
мечтой! «Но как же нам его выпустить? Каким способом? — молча рассуждал я. —
Пожалуй, освободить его из подвала еще трудней, чем загнать туда!» Мы вышли из
комнаты и стояли возле лестницы: она вела прямо к железной двери, которая вела
прямо в подвал.
— Он ведь не сам… Это же я… — тихо начал Глеб.
— Молчи! — Грозным шепотом я закрыл ему рот: не хватало еще, чтобы он сознался
и сам все раскрыл. Нет, это должен был сделать я, Детектив!
— Наташа права, — сказал добрый Принц Датский. — По?моему, племянник Григорий
уже осознал… Сидит тихо. Как раз в эту минуту из подвала донеслось:
— Откр?рой! Слышишь, парнек? Сломаю стену! Оторву тебе голову!
— Я готов пожертвовать своей головой! Но она еще может вам пригодиться:
следствие не закончено! — крикнул я, перегнувшись через перила, чтобы Племянник
услышал. — Кое?что мне неясно… Следствие будет доведено до конца! До победного!
И, может быть, я найду смягчающие вину обстоятельства.
Так что сидите тихо!
Я взглянул на Глеба. Он пригнулся, и нежная, бархатная кожа его лица покрылась
нервными пятнами. Я пощадил Глеба и не стал объяснять, что именно я уже выяснил
и ч т о осталось неясным. Кроме того, по всем правилам я не мог его обвинять,
не установив мотивов совершенного преступления. А может быть, среди этих
мотивов действительно найдутся смягчающие вину обстоятельства? Для Глеба и
даже, может быть, для Племянника. Законность!
Прежде всего законность!..
— В конце концов, я могу пожертвовать своей головой, — повторил я. — Но одной
головы ему будет мало… А вами рисковать не могу! — и взглянул на Наташу.
— Откр?рой! — орал из подвала Племянник. — Дачу сожгу! Не пожалею себя!
— Вот видите: он себя не хочет жалеть. А вы думаете, что он пожалеет вас.
О, как вы доверчивы!
— Что же делать? Время идет, — сказала Наташа, — где выход, Алик?
Все повернулись ко мне. И в их глазах я прочел надежду, которую не мог обмануть!
Судьбе было угодно, чтоб именно в ту минуту мой взор проник прямо в комнату,
дверь которой была открыта, и упал прямо на бумажку, лежавшую возле телефонного
аппарата. На ней (я это запомнил!) были написаны номера милиции,
«скорой помощи», пожарной команды и тети Племянника. Идея тут же, без всякого
промедления озарила меня.
— Мы позвоним тете, она завтра утром приедет и освободит его!
— Вон… на бумажке… — подсказал Глеб.
— Спасибо, — ответил я таким тоном, будто нуждался в его подсказке. Мне вдруг
захотелось самому подкинуть Глебу какие?нибудь смягчающие обстоятельства. Дать
ему возможность чем?нибудь искупить… Хотя каждый раз, когда я взглядывал на
него, один и тот же вопрос обжигал меня: "Зачем?
Зачем он все это сделал?!" — До утра держать человека в подвале нельзя, —
сказала Наташа.
— Человека нельзя. Но Племянника… Второй раз в жизни я возражал ей. Это было
невыносимо!
— Жестокостью нельзя победить жестокость, — сказала Наташа.
Я был уверен, что эту мысль она обязательно должна записать в тетрадку.
Хотя я с этой мыслью и не был согласен. Доброта к противнику — не жестокость ли
это? И можно ли, пожалев противника, не наказать при этом себя? Такие сомнения
терзали меня и чуть было не растерзали совсем.
Я был уверен, что и мои мысли попадут в общую Наташину тетрадь, когда она
наконец станет общей в самом прекрасном смысле этого слова: ее и моею!
Может быть, Наташины мысли были благородней моих. Но с благородными мыслями,
как я понял в тот день, очень много мороки: очень уж они осложняют жизнь.
Позвонили бы тете — и все. Так нет же: нельзя держать человека в подвале!
— Освободить должен кто?то один, — сказал я. — А остальные должны перед этим
исчезнуть. И в условленном месте ждать того, кто отправится навстречу опасности.
Все подумали, что навстречу опасности непременно отправлюсь я. В глазах друзей
я прочел нетерпеливое ожидание м о е г о подвига. Именно моего! Что ж, я сам их
к этому приучил. И вдруг Наташа сказала:
— Ты не пойдешь.
И хоть на этот раз я отправляться на подвиг не собирался, но в ответ на ее
слова грустно вздохнул и сказал:
— А почему бы мне не пойти?
— Потому что тебя он ненавидит больше, чем нас. И именно тебе собирается
оторвать голову.
«Значит, она дорожит моей головой!» Эта мысль заставила меня устремить все свои
силы на поиск решения.
Взор мой стал напряженно блуждать по комнате и неожиданно остановился на Глебе.
Он не пригнулся, не спрятал взгляда. В тот день я все время читал что?нибудь в
чужих глазах. На этот раз я прочел: «Дай мне возможность помочь вам и
искупить…» Я отвел Глеба в сторону:
— Понимаешь ли ты, что в это жуткое положение мы попали из?за тебя?
— Понимаю.
— Я еще выясню, для чего, с какой целью ты это сделал!
— Я сам… Хоть сейчас…
— Нет, не теперь. Ни в коем случае не теперь! Пойми: решают секунды. Мы можем
опоздать на последнюю электричку. И тогда… Одним словом: готов на подвиг?
— Я бы… Конечно… Если бы…
— Никаких «если бы»! Готов или нет?
— Готов.
— Тогда именно ты спустишься в подвал и освободишь оттуда Племянника.
Только тебе одному он не сделает ничего. Ведь вы же сообщники. Соучастники
преступления!
— Да он меня… Ведь это же я его сначала… А потом с вами вместе… Он не простит!
— О, как ты наивен! Неужели ты думаешь, что я всего этого не предвидел?
Излагаю свой план коротко, или, как говорят, конспективно. Разжевывать нету
времени. Для Племянника все должно выглядеть так… Ты не с нами. Ты против нас!
Запомнил? Сначала мы силой вытащили тебя из подвала, потому что ты, как верный
сообщник Племянника, хотел там остаться. Запомнил? Потом ты все время рвался
выполнить свой долг соучастника преступления и освободить Племянника из
подземелья. Чтобы ты так сильно не рвался, мы тебя связали веревками. А сами
убежали на станцию… Тогда ты нечеловеческими усилиями воли порвал веревки,
кинулся на помощь сообщнику и освободил его! Запомнил?
Можешь не повторять: нету времени! Скажи: ты согласен?
— Согласен… Но если он вдруг…
— Риск — благородное дело. А тебе сейчас как раз самое время совершить
что-нибудь благородное. Ты согласен?
— Согласен…
Перед всеми остальными я раскрыл лишь часть этого плана: ведь они не знали, что
Глеб был сообщником…
— Мой скромный замысел осуществит Глеб Бородаев! — сказал я. — Чтобы наш бедный
узник не растерзал его, все будет выглядеть так… Поскольку дедушка Глеба таскал
Племянника на руках, Глеб будто бы сразу хотел освободить его из заточения. Но
мы не давали. И даже связали бедного Глеба. Когда же мы убежали на станцию, он
развязался и освободил того, кого дедушка таскал на руках. Племянник обнимет
своего благородного освободителя! А мы будем ждать Глеба в лесу, возле того
огромного пня, на котором сидел Покойник. Помните?
Так… Теперь остается его связать!
— Кого? — испуганно прошептал Покойник.
— Глеба, конечно! Его внешний вид должен говорить об отчаянной борьбе, которую
он вел с нами. Синяки, царапины… У тебя нет синяков?
— К сожалению, нет… — виноватым голосом сказал Глеб.
— Поищи! Иногда мм незаметно ударяемся обо что?нибудь, а синяки остаются.
Надо, чтобы Племянник увидел их! Глеб оглядел свои руки.
— А на теле? Поищи как следует! Девочки отвернулись.
— Нигде нету… Ни одного синяка… — грустно сообщил Глеб.
— И царапины нет?
— Ни одной…
— Очень жаль. Не царапать же нам тебя специально! — сказал я громко. И добавил
тихо, на ухо Глебу: — Хотя ты это и заслужил.
— Как же теперь… Что делать? — спросил Глеб.
— Ну, хотя бы расстегни рубашку, оторви от нее несколько пуговиц… Но не
выбрасывай их, а держи в кулаке: покажешь Племяннику. Это будет вещественным
доказательством!
Глеб оторвал пуговицу прямо, как говорится, с мясом: очень уж он хотел добиться
смягчающих вину обстоятельств!
— Теперь как следует растрепи волосы! Так… Хорошо. А теперь главное: мы
перевяжем твое туловище веревкой. А руки оставим свободными, чтобы ты мог
открыть ими английский замок. Или лучше так: привяжем тебя к стулу. И ты прямо
со стулом на спине пойдешь его выпускать. Выберем стул полегче. Вот этот,
плетеный…
— Я и тяжелый… Пожалуйста… Глеб был готов на все!
— Давайте веревку, — скомандовал я. Но никто мне ее не дал. Веревки не было…
— Может быть, без нее обойдемся? — сказал Покойник, которому очень уж не
терпелось поскорее удрать на станцию.
— Не обойдемся! — ответил я. — Царапин нет, синяков нет!.. Еще и веревки не
будет? Надо побольше доказательств борьбы, которую вел с нами Глеб. Чтоб
Племянник поверил. Мы не можем рисковать жизнью товарища! — И тихо шепнул Глебу
на ухо: — Хотя твоей жизнью можно было бы и рискнуть.
Я все время забывал о священном правиле: не закончив расследования, не
предъявляй обвинения! Забывал и спохватывался. Спохватывался и опять забывал…
Но Глеб не обижался. Острое чувство вины терзало его.
— Там, на чердаке… — сказал он. — Сушат белье… Значит, веревки…
— На чердаке? — переспросил я.
— Наверху… Там темно. И вообще…
— Покажи дорогу!
— Я с вами! — сразу вызвался благородный Принц Датский.
— Нет, оставайся здесь, — сказал я. — Вдруг Племянник вырвется на свободу!
Придется защищать женщин. Хоть одного мужчину надо оставить!
— А я? — тихо спросил Покойник. — Разве я…
— Да, конечно! Ты давно хотел умереть. Вот, может быть, и представится случай…
Мы с Глебом отправились на чердак. Когда мы уже выходили из комнаты, нас догнал
голос, который я не мог спутать ни с каким другим на всем белом свете:
— Осторожно!
Одно только слово… Но в нем было все, о чем я мечтал: тревога, просьба скорее
вернуться и нежное обещание ждать! Так провожают на подвиг. Что встретит нас
там, на чердаке? Этого никто бы не мог сказать.
Сперва мы поднялись на второй этаж, где была комната, из которой обычно
неслось: «Ах, вы живы? А мы вас — бац! — по загривку! Ах, вы еще трепыхаетесь?
А мы вас по шее — трах!» Из комнаты выползла полоска света— Я заглянул… На
столе, который был без скатерти и даже не был накрыт газетой, валялась колода
карт. Горела лампочка без абажура. Дальше наверх вела лестница без перил.
— Сюда… — сказал Глеб.
Мы стали подниматься еще выше по лестнице, которая ворчливо заскрипела, хотя
она и не была описана в повести Гл. Бородаева. Над ней навис бревенчатый
потолок без штукатурки. Да, все здесь было какое?то голое, словно бы неодетое:
стол без скатерти, лампочка без абажура, потолок без штукатурки, лестница без
перил…
Мы шли вперед без страха!
Я сначала нащупывал в темноте ступеньку, а потом уже делал шаг: одно
неосторожное движение, и я бы полетел без всякой надежды ухватиться за перила,
которых не было.
Наконец мы достигли цели! Чердак был построен в форме гроба, накрытого крышкой.
Мы были внутри этого гроба. На меня приятно пахнуло гнилью и сыростью.
Я снова был в родной детективной обстановке: темно, таинственно, сквозь
треугольное окно ветер заносил свист и холодные капли…
Природа, стало быть, продолжала жить своей особой, но прекрасной жизнью: на
улице, как прежде, шел дождь.
Окно было без стекол, а веревки, протянутые через чердак, без белья. И тут тоже
все было голое, неодетое, словно кем?то ограбленное. Это мне нравилось!..
Казалось, из мрачных, глухих углов на нас вот?вот что?то набросится.
Но этого, к сожалению, не случилось.
Протянув вперед руки, мы пошли нетвердой походкой по нетвердому земляному полу
в глубь чердака.
И вдруг я увидел человека… Он висел под потолком в белой одежде. И качался…
Мужество, которое весь день было со мной, внезапно меня покинуло.
— Что?.. Что это? — прошептал я и отступил назад нетвердой походкой по
нетвердому полу.
Наверно, слова от ужаса застревали во рту, и Глеб их не слышал. Собрав
последние силы, я крикнул:
— Что это?!
— Рубашка, — ответил Глеб. — Григорий постирал… И повесил… Ветер ее того…
раздувает…
«О, как хорошо, что Наташа осталась там!! — пронеслось у меня в мозгу. — Как
хорошо, что она не видела моего падения, которое произошло, хоть я стоял на
ногах!» Глеб торопился отвязать одну из веревок. Он очень старался: ему нужно
было набрать побольше смягчающих обстоятельств.
Противоречивые чувства разрывали меня и чуть было не разорвали совсем. С одной
стороны, я был благодарен Глебу за то, что он был свидетелем моего минутного
падения, но не заметил его — то ли из?за темноты, то ли из?за того, что был
занят веревкой. Но, с другой стороны, я понимал: если бы не Глеб, мои нервы не
расшатались бы и не дошли бы до такого ужасного состояния. Зачем же он совершил
то, что он совершил? С какой целью? Это мне еще было неясно.
Через несколько минут мы спустились в комнату Гл. Бородаева. Внук писателя нес
веревку, которой мы должны были его связать.
— Волосы у тебя в порядке: растрепаны! — сказал я, внимательно осмотрев Глеба. 
— Рубашка в порядке: без пуговиц!
— Может быть, и на пальто оторвать? Две или три? — предложил Глеб. Он готов был
на все!
— Нет, не надо. Еще замерзнешь! — Я читал, что к подследственным надо проявлять
доброту или, верней сказать, чуткость. — Теперь осталось только привязать тебя
к стулу. К самому легкому, вон к тому…
Глеб покорно задрал руки, словно сдавался в плен. И мы привязали его к
плетеному стулу. Его спина и спинка стула были тесно прижаты друг к другу.
— Запомни: ты так отчаянно рвался на помощь Племяннику, что нам пришлось тебя
привязать! Впопыхах мы не рассчитали, что стул легкий и ты можешь бегать по
даче вместе с ним. Запомнил? И главное: мы давно удрали. То есть покинули дачу…
И уехали в город. Чтобы Племянник не устроил погоню.
Усвоил?
— Усвоил.
— Сколько времени потребуется тебе на эту операцию?
— Не знаю… Минут десять… или пятнадцать…
— Сверим часы!
— У меня нет часов.
— Ну ладно. Ждем тебя возле того самого пня ровно четверть часа! Будем следить
по Наташиным часикам. Наташа, сколько сейчас?
Она протянула мае руку. Я взял ее руку в свою. И долго держал.
— Что, плохо видно? — спросила Наташа.
— Нет… просто я хочу дождаться, пока будет ровно двадцать часов двадцать минут.
Хорошо запоминается; двадцать двадцать!
Она тоже взглянула на часики:
— Но ведь нужно ждать еще целых четыре минуты.
— Ничего, я подожду. Ровно в 20.20 я воскликнул:
— Операция начинается! Ты, Глеб, ничего не забудешь? Племянник должен поверить:
мы давно покинули дачу! И уехали в город… А на самом деле ждем возле пня!
— Не забуду…
Я приблизился к Глебу и шепнул:
— Ну, а если… Считай, что мы тебя простили. Однако я надеюсь, что мы еще
встретимся!
— Я тоже…
— Теперь все — на улицу! На цыпочках! Чтоб Племянник ничего не услышал, —
скомандовал я.
Не только Миронова, но и все остальные охотно подчинились приказу, потому что
Племянник изо всех сил барабанил по ржавому железу, и казалось, что вот-вот
высадит дверь.
Глеб остался один, с растрепанными волосами, со стулом на спине и в рубашке без
пуговиц.
Мы на цыпочках покинули «старую дачу» и опять побежали.
Природа между тем продолжала жить своей особой, прекрасной жизнью, но уже в
темноте. А что может быть печальнее опустевшего осеннего поселка! Да еще в
вечернюю пору… Несколько раз я жил летом на даче. И вот, когда к концу августа
одна дача за другой пустели, становилось тоскливо и одиноко.
Ну, а тут уж во всем поселке не было ни огонька! И мы то и дело попадали в
лужи, в ямы, в канавы.
Мы вновь стали огибать сосновый лес, который днем был красивым, молоденьким, а
сейчас потемнел и насупился, будто за один день постарел. И все деревья
казались мне издали притаившимися злоумышленниками… Утром я бы этому, конечно,
обрадовался. А тут даже дождь, и слякоть, и сырость не радовали меня. Мне
неожиданно захотелось домой, в теплую комнату… На это было только минутной
слабостью! Я ей не поддался. Я отбросил все. Верней сказать, отшвырнул!
— Разве это не мой пень? — воскликнул Покойник. И снова уселся на самую
середину: другим уже сесть было некуда. И так же, как прежде, все у него
дышало: и нос, и живот, и плечи.
Я это чувствовал в темноте.
— Уступи место женщинам! — сказал я.
— Разве мы в трамвае? Или в троллейбусе? — усмехнулась Наташа. — В лесу
вежливость ни к чему.
Покойник вскочил. Но она не села. И даже Миронова продолжала стоять.
— А еще лирик! — сказал я Покойнику. — Посвящаешь стихи красавицам! — И тихо
добавил: — Несуществующим…
— Не надо трогать Покойника, — попросил добрый Принц. Он по?прежнему думал, что
Покойник испытал уже счастье любви. А чужие чувства Принц уважал.
— Согласен: не будем ссориться в такую минуту! — сказал я. — Что там сейчас с
нашим Глебом?
Я сказал «с нашим», потому что, представляя себе, какой опасности (может быть,
даже смертельной!) подвергал себя Глеб, я готов был забыть о его вине, о его
преступлении. "А если Племянник ему не поверит? — думал я. — А если,
разъяренный, выскочит из подвала и набросится на беззащитного Глеба?
Или затолкает его в подвал и запрет?" Да, я готов был простить Глеба, потому
что в тот момент он свершил подвиг во имя нас всех!..
— Конечно, можно было бы и не выпускать Племянника, — сказал я тихо.
— Можно ли так поступать с человеком? — ответила мне Наташа.
Под холодным дождем она думала о справедливости!
— Сколько сейчас времени? — спросил я у нее.
— В темноте не вижу, — сказала Наташа.
— Дай руку. Я разгляжу! Она протянула руку, и я долго разглядывал. Потом я еще
три или четыре раза просил ее дать мне руку и снова долго разглядывал, потому
что трудно было увидеть, рассмотреть стрелки. И вообще… Наконец я стал
волноваться! Пятнадцать минут прошло. А Глеба все не было.
«Он пожертвовал собой и тем искупил вину, — думал я. — А я был с ним
недостаточно чутким… Правда, я не проявлял грубости. Но все?таки упрекал его. А
он один на один, связанный и растрепанный, со стулом на спине, встретился в
подземелье с Племянником. Не каждый бы на это решился. Вот Покойник бы ни за
что не пошел! А я сам?» На последний вопрос мне трудно было ответить. И я, чтоб
не думать об этом, еще раз взглянул на Наташины часики. Прошло уже двадцать
минут…
Это было ужасно… "Во?первых, вероятно, погиб Глеб, — думал я. — А во?вторых, до
электрички остается совсем мало времени. Уж если мы опоздаем на этот раз, нам
не добраться до дому, раньше завтрашнего утра. А как мы сообщим об этом
родителям! Никак! По телефону теперь уж не позвонить:
Племянник выпущен на свободу! Наши мамы и папы просто погибнут. Не в прямом
смысле слова, а в переносном… Хотя некоторые, может быть, и в прямом.
Особенно мамы! За пап я как?то меньше волнуюсь. А где ночевать? Не пойдем же мы
в гости к Племяннику! Может быть, уехать без Глеба? Нет, невозможно.
Помочь ему? Как?!" — С Глебом что?то случилось, — с плохо скрываемым
беспокойством сказал я.
— Это из?за меня, — сказала Наташа. — Я виновата. Я!.. В лесу, в темноте, под
холодным дождем она продолжала думать о справедливости!
— О, не казни себя! — воскликнул я шепотом, чтоб не слышали остальные.
Она с плохо скрываемым испугом отодвинулась от меня.
— Ты не виновата, — уже спокойно, нормальным голосом сказал я. — Это же я запер
Племянника в подземелье. Правда, у меня не было другого выхода.
Значит, никто не виноват. Такова жизнь!
— Сэ ля ви! — воскликнул Покойник. Он любил встревать в чужой разговор.
Это самое «сэ ля ви» было известно каждому первокласснику, но Покойник произнес
так, будто звал французский язык. Вообще, убежав со «старой дачи», он осмелел.
— Еще возможна погоня, — сказал я.
И Покойник сразу заговорил обыкновенно, по?русски:
— Какая?
— Племянник!.. Ну, а если Глеб не вернется, нам придется освобождать его!
Покойник умолк.
«Что же делать? — рассуждал я. — Не пойти ли в разведку? Но тогда мы наверняка
опоздаем на электричку. Так, так, так… Где же выход? Может быть, мне одному
остаться, а всем другим немедленно мчаться на станцию?» Я предложил это. И
затаив дыхание ждал, что мне ответят: оставаться одному все?таки не очень
хотелось.
— Давай вдвоем, — предложил Принц Датский.
— Пусть женщины уедут! — воскликнул я. Посмотрел на Покойника и добавил: — И ты
с ними.
Покойник не возражал. Но Наташа не согласилась:
— Еще есть минуты. Несколько минут… Подождем. Одного я тебя не оставлю.
Меня! Одного! Хотя и Принц тоже хотел остаться… Она сказала про меня одного!
Если б это было не в холодном лесу, а в какой?нибудь другой обстановке, я бы,
наверно, умер от счастья. А так я остался жить.
Хотя в следующую минуту могло показаться, что все мы умерли. Все пятеро!
Потому что мы затаили дыхание, прислушиваясь к тому, как чьи?то пятки шлепали
по лужам и грязи. Они шлепали очень звонко… И вот появился Глеб.
Вернее сказать, возник!
— Что у тебя в руках? — спросил я.
— Ботинки… Чтобы не падать.. Скорее! Скорее… Погоня!
— Где?
Мы помчались!.. Но, даже задыхаясь от бега, я все?таки умудрился спросить Глеба:
— Он?
— Да… Очень был благодарен…
— Благодарен?
— Ну да… Очень хотел… Меня до станции… А их, говорит, убью! Ну, и я… Пока он за
плащом…
Глеб, как всегда, не дотягивал фразы. Но тут уж трудно было его не понять,
сколько он пережил!
«А все?таки, если б не он, вообще бы ничего не случилось! — опять пришла мне на
бегу упрямая мысль. — Значит, все равно будет дорасследование. Надо довести до
конца!..» Глеб теперь был с нами, я уже за него не волновался, и желание забыть
все и простить куда?то сразу исчезло.
Так иногда бывало дома со мной… Если мама начинала меня ругать, я убегал и
долго слонялся по улицам. Или сидел где?нибудь у товарища. А когда возвращался,
мама вновь за меня принималась. И тогда Костя по секрету мне сообщал: «Пока
тебя не было, она волновалась, и называла тебя ласковыми словами, и готова была
простить… А вот появился, успокоилась — и опять за свое. О женщины! Кто их
поймет?» Я не был женщиной. Но с Глебом у меня получалось так же, как у мамы со
мной. Сэ ля ви!
На этом мои рассуждения прекратились. Прервались… Потому что сзади мы услышали
топот ног. Тяжелый, увесистый…
— Это Григорий… — с ужасом, задыхаясь то ли от бега, то ли от страха, прошептал
Глеб. — Он вас… И тебя первого! Он обещал…
Я тоже не сомневался, что Племянник выполнит свое обещание. И убьет меня!
Или в крайнем случае оторвет голову…
— Надо уйти от погони! Успеть! — скомандовал я шепотом, чтобы Племянник не
услышал моего голоса.
Покойник бежал впереди: он боялся больше нас всех! Но и меня покидало мужество.
— Быстрее! Быстрее! — крикнул я во весь голос. Шептать было уже не нужно:
Племянник наверняка видел нас. Его горячее дыхание было у нас за спиной.
Я обернулся. Ну да, это он! Племянник!.. Огромная темная фигура с каждой
секундой приближалась, нагоняла нас…
«Все погибло! Мы не справимся с ним, — промелькнуло в моем сознании. — Но если
даже возникнет борьба и мы неожиданно возьмем верх, победим его, электричка все
равно за это время уйдет… Да мы и не победим! Женщины и Покойник не в счет.
Остаемся мы трое — Принц, Глеб и я. Но как еще поведет себя Глеб? Неизвестно.
Ведь это он все придумал! Он!.. Все случилось из?за него. Значит, может быть, в
борьбу вступим мы с Принцем вдвоем… Наташа, конечно, бросится мне на помощь. Но
я этого не допущу. „Спасайся! Беги!“ — крикну я. И прегражу Племяннику путь
своим телом!» Все эти мысли пронеслись в моей голове за какое?нибудь мгновение.
Топот погони был уже рядом… Совсем рядом! И жаркое, обжигающее мне спину
дыхание Племянника… Вот сейчас! Сейчас все погибнет! Все мои усилия и находки
окажутся ни к чему. Еще один его шаг… Только один! Ужасный, тяжелый… И он
поравняется с нами! Уже поравнялся. Уже!..
— Опаздываем, ребята? — раздался рядом взволнованный мужской голос.
Я повернул голову — и увидел (уже не сзади, а сбоку!) высокого мужчину в плаще
и с портфелем.
— Опаздываем на электричку? — переспросил он.
— Разве? — ответил я, готовый обнять и расцеловать его.
— Увидел, что вы бежите, и тоже помчался. Хотя и нельзя: сердце выскакивает…
«Наверно, больное! Как у Наташиной мамы…» — подумал я. Я любил этого
незнакомого человека в плаще. Я обожал его!

ГЛАВА XII,
самая короткая и самая последняя (в этой повести!) С одной стороны к платформе
неумолимо приближалась электричка, а с другой приближались мы.

«Если бы мы успели, тогда бы все наши родители остались живы в прямом и
переносном смысле этого слова! Тогда все мои догадки, находки, сомнения и
мучения оказались бы ненапрасными!» С этой мыслью я взбежал на платформу.
Судьбе было угодно, чтобы как раз в этот момент и электричка тоже поравнялась с
нею.
— Садитесь! — крикнул Глеб. — А я билеты…
— Не надо! — ответил я.
«Лучше пусть нас всех оштрафуют, но зато родители будут живы?здоровы!» Я успел
так подумать, но не успел объяснить это Глебу, потому что он уже ринулся к
кассе. Он хотел совершить еще один подвиг: ему нужны были смягчающие вину
обстоятельства!
Машинист высунулся из окна и глядел вдоль состава. Никто не вышел, и никто,
кроме нас, не собирался садиться. Мужчина в плаще, оказывается, ждал
электричку из города и вообще зря торопился.
Проводница последнего вагона помахала зеленой лампочкой: можно было трогаться.
С ее точки зрения…
Что было делать? Вскочить в вагон и уехать без Глеба? Покойник вскочил. А все
остальные не знали, как поступить. Покойник высовывался и печально глядел на
нас всех:
— Разве не ясно? Она сейчас тронется…
А Глеб все еще стоял, пригнувшись, возле окошка кассы.
Двери вздохнули, словно сочувствуя нам, и медленно стали закрываться.
Голова Покойника все еще торчала, и казалось, двери вот?вот зажмут ее с двух
сторон.
— В какую?то миллионную долю секунды идея озарила меня.
— Осторожно, ребенок! — заорал я. Я знал, что эти слова — «Осторожно, ребенок!»
— всегда очень сильно действуют.
Двери, не успев прихлопнуть Покойника, медленно поехали обратно.
— Где ребенок?! — крикнул злой, испуганный машинист.
— Во?он! — неопределенно ответил я, зная, что время неумолимо работает на нас.
— Да где же?
— Во?он! — Я указал на печальную морду Покойника, который все еще высовывался
из тамбура.
— Я думал, он под колесами…
— Большое спасибо! — ответил я машинисту, потому что необходимая нам минута
была окончательно выиграна: Глеб бежал от кассы с билетами.
Мы ворвались в вагон! Двери облегченно вздохнули, словно были рады за нас,
поехали навстречу друг другу, захлопнулись… И мы наконец?то отправились в
город, домой!
Мы успели на последнюю электричку! Наши родители были спасены. Чувство законной
гордости переполняло меня.
— Вот… билеты! Купил… — сказал Глеб, садясь рядом со мной.
— Не думаешь ли ты так дешево откупиться? — шепнул я ему.
И сразу же пожалел о своей необдуманной фразе: ведь расследование еще не было
закончено. Значит, никакой грубости! Я все должен раскрыть до конца.
Только вежливо, без насилия!
Вагон был пустой… Я пошел в самый конец, сел на лавку и позвал:
— Глеб, если хочешь, подойди, пожалуйста. Если хочешь… Он подошел и снова сел
рядом.
— Нет, сядь напротив: я должен видеть твое лицо. Займемся мотивами…
— Какими? — спросил он, вздрогнув. И пересел.
— Мотивами преступления.
— Ты потом все Наташе…
— Ни за что! Никому! Можешь быть абсолютно спокоен. И откровенен, как с родным
человеком!
— Нет, пусть она обязательно… Я не хотел, чтоб ее мама… Я по другой причине. —
Глеб неожиданно громко, прямо на весь вагон крикнул: — Наташа!..
Она подошла и села возле него.
— Я думал все выяснить тайно, но Глеб хочет, чтоб и ты слышала, знала…
— Что слышала?
Я уже не злился на Глеба: он дал мне возможность рассказать Наташе обо всем,
что я выяснил там, в подвале, обо всех своих догадках, находках, открытиях. И я
рассказал… Ведь он сам попросил об этом!
— Пойдем дальше, — сказал я. — Итак, мы установили, что Нинель не звонила.
И ехать сюда нам одним не разрешала. А кто же звонил? Не торопись.
Хорошенько подумай!
— Моя двоюродная сестра, — еле слышно признался Глеб.
— Так, так, так… Вот, значит, зачем ты из всех болезней выбрал для Нинель
именно ангину: болит горло, голос хриплый и не похож. Понятно, понятно…
Зачем же тебе нужно было, чтоб мы поехали без нее? И чтоб все думали, что
Нинель разрешила? Не торопись. Правду, одну только правду! Ничего, кроме
правды!..
— Мне мама рассказала про собрание… Там некоторые родители… За то, что Нинель
нам самостоятельность… Ну, разрешала одним ездить на стадион и вообще…
Говорили, что если она еще…
— Стоп! — крикнул я, потому что испугался, как бы Глеб все до конца не раскрыл,
не рассказал сам.
А между тем догадка озарила меня так ярко, как никогда еще раньше не озаряла! И
я мог продолжить его рассказ, окончательно доказав, что прозвище свое ношу
недаром, не просто так.
— Следите за мной! — торжественно сказал я. — Следствию все абсолютно ясно.
Конечно, я должен во всем сомневаться. Но я не сомневаюсь, что было так…
Именно так! И никак иначе! Ты, Глеб, решил: если Нинель еще раз предоставит нам
самостоятельность (да еще какую: разрешит одним ехать за город!), родители
добьются, чтобы она ушла из нашего класса. Тем более, что она молода и
прелестна, нету опыта и так далее. Пойдем дальше! Все мы слышали, что она
звонила. Хоть звонила твоя сестра… А если бы Нинель и доказала, что не звонила,
ей все равно сказали бы: «Вы приучали их к самостоятельности — и вот
результат!» Знаем мы наших родителей! В общем, твоей целью было всех их
разволновать! Так, так, так… Состав преступления налицо! Ты хотел, чтоб мы не
успели на электричку, и попросил Племянника запереть нас в подвале. А следующая
электричка вот эта. Мы возвращаемся чуть ли не ночью… Родители в панике! Нинель
уходит. А к тебе, наоборот, все снова приходит: кружок имени дедушки, уголок
имени дедушки… Ты снова выступаешь с воспоминаниями о своем дедушке, опять
становишься почетным членом кружка! И вообще самым почетным в классе… И даже во
всей нашей школе!
Глеб молчал. Расследование было закончено. И тут уж я позволил себе сказать:
— Это подлость.
Наташа покачала головой.
— Он не так уж и виноват.
— Он?!
— Конечно… Глеб был раньше совсем другим. А потом не смог отказаться от того, к
чему мы его приучили. Мы сами! Он любил собак. Но мы заставили его о них
позабыть…
— О, как ты добра! — крикнул я.
В пустом вагоне мой голос усилился, и все обернулись. Миронова подняла руку. Но
я ей слова не дал.
— Очень страшная история… — тихо, чтоб никто, кроме нас троих, не услышал,
сказала Наташа.
— Еще бы: столько часов просидели в подвале!
— Это не так уж страшно.
— Не так уж? А что же страшно?
— Когда начинают ни за что ни про что восхвалять человека!
— А как быть с Нинель? — спросил я. — Вдруг некоторые родители все же поднимут
шум: «Предоставила самостоятельность — и вот результат. Приехали ночью!» Мама
Покойника, например…
— Возьмем мам и пап на себя, — сказала Наташа. — Объясним, растолкуем! Дети
должны отвечать за родителей.
Это была прекрасная мысль. И все?таки я сказал, кивнув на Глеба:
— Расследование закончено, обвинительное заключение есть. По всем законам
должен быть суд.
Волнение душило Глеба и чуть было не задушило совсем. Румянец покрыл его лицо,
но он уже был не ровный, не бархатный, а нервный, пятнистый. Плечи его
судорожно вздрагивали. Предчувствие предсказывало мне, что он вот-вот
разревется или, вернее сказать, разрыдается.
— Слезами горю не поможешь, — сказал я. — Так учит народная мудрость.
— Глеб помог нам не слезами, — сказала Наташа. — Он один спустился в подвал к
Племяннику, который мог бы… Неужели ты забыл, Алик? Ведь ты же сам это
придумал! Как и все остальное…
Наташа посмотрела на меня таким взглядом, о котором я не мог и мечтать! В нем
была благодарность. И даже… Но, может быть, это мне показалось.
— Все в твоей власти! — воскликнул я. — Ты хочешь его простить?
— Нет… Я не знаю. Но, по крайней мере, скажу тебе вот что… Если слабый и глупый
человек жесток — это противно. Но если умный и смелый жесток — это страшно.
Такой человек обязан быть добрым.
«Умный и смелый!» Чтоб услышать от нее эти слова, я был бы готов просидеть в
подвале трое суток. Или даже целую учебную четверть!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Судьбе было угодно, чтоб на этом кончилась моя первая детективная повесть.
Но предчувствие подсказывает мне, что не последняя!..


 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: детская литература

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама