детская литература - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: детская литература

Коваль Юрий Иосифович  -  Пять похищенных монахов


Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]




     Возле дома номер семь гражданин Никифоров приостановился.
     Он  закинул на плечо сельскохозяйственные грабли, которые
обычно  носил  с  собой, и оглядел толпу, собравшуюся у ворот.
Толпа  эта  увлекала, притягивала к себе. В ней были мужчины и
женщины, которые шептались и выкрикивали.
     Если  б  это  была  молчаливая  мужская  толпа, гражданин
Никифоров  ни  секунды  бы  не  задержался,  а  тут захотелось
затесаться в толпу, пошептаться с кем-нибудь, крикнуть свое.
     Гражданин  затесался  с  краешку,  и  сразу  же  какой-то
небритый шепнул ему на ухо:
     - И что ж, их прямо в рясе повели?
     -  Не  знаю,  -  вздрогнул  гражданин.  Его  напугали эти
неприятные  слова.  Слова  "ряса"  он  недопонял,  а что такое
"повели", сразу догадался.
     -  Ага, в рясе, - громко сказал верзила без шляпы. - Идут
рядышком пять монахов, а руки цепями скованы.
     - Вывели из подворотни и - в желтый фургон.
     -  Чего  ты  болтаешь!  Какой  фургон! У них денег полный
чемодан!
     -  Да  разве  вы  не  слыхали?  В  Перловке монахи черные
объявились, три мешка золота унесли.
     -  Какие  монахи!  Какое  золото!  У  нас монахи только у
Кренделя, а у него их всех сперли.
     - Кого?
     - Монахов! Сперли и в корзинке унесли!
     - Да разве они залезут в корзинку?
     -  Тьфу! - плюнул гражданин Никифоров и подумал про себя:
"Не  надо  было  мне  сюда  затесываться.  Тут можно в историю
влипнуть".  Он сделал шажок в сторону и наткнулся на старушку,
пристально его разглядывающую.
     -  А  ну-ка  постой,  голубок, - сказала старушка, плечом
загораживая  дорогу.  -  А  не  ты  ли лазил в буфет? Зачем ты
бледнеешь?
     Смертельно тут побледнел гражданин Никифоров и побежал со
всех ног.



 * ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПЯТНИЦА *


Дорогу новому

     Был синий весенний день, который клонился уже к вечеру.
     От  асфальта,  нагретого  солнцем  и  омытого дворниками,
пахло черемухой.
     Все окна в нашем доме были распахнуты, и кое-какие жильцы
выглядывали  во  двор.  Одно  окно во втором этаже было крепко
заперто  шпингалетами,  и оттуда сквозь светлое стекло глядела
на улицу пыльная собака Валет.
     Из  окна  на первом этаже, которое сплошь заросло зеленым
луком, послышался голос:
     - Где моя курица?
     -  Она  висит  между  дверями,  - раздраженно ответили из
глубины квартиры.
     -  Вечно  она  вешает  курицу  между  дверями,  -  сказал
Крендель. - По-моему, это глупо.
     - Еще бы, - ответил я.
     Мы  стояли  посреди  двора,  под  американским кленом, на
ветвях которого качался коричневый чулок.
     -  А  ты,  Крендель,  молчи!  -  крикнула  Райка Паукова,
высовываясь  из-за  зеленого  лука.  -  Вот дом снесут и буфет
сломают!
     Крендель посерел. Буфет был его больным местом.
     -  Как  хотите,  а  я не выселюсь! - крикнула тетя Паня с
пятого этажа.
     -  Второй год сижу на чемоданах, - сказала Райка. - Еще и
не знаю, куда переселят. Загонят в Бирюлево.
     - А я в Бирюлево не поеду, - сказала тетя Паня. - Там все
дома белые.
     - Дом подлежит сносу, - подал голос дядя Сюва с третьего.
-  А  раз подлежит - следует его сломать. Старое на слом! Надо
дать дорогу новому.
     - Мне и в старом хорошо, - высказалась тетя Паня.
     - Кому это нужно сносить наш дом? У нас даже лифт есть, в
первом подъезде.
     - И кабина совсем новенькая! В ней можно на Марс улететь.
     -   А  вдруг  не  снесут?  -  сказал  Крендель.  -  Вдруг
передумают? Обещались к маю снести, а не сносят.
     -  Снесут,  снесут,  и  буфет  с крыши скинут, - добавила
Райка, мстительно выглянув из окна.
     Крендель  недовольно  глянул  вверх. Там, на крыше, прямо
под  облаками,  стоял  старинный  резной  буфет. Он хорошо был
виден  с  тротуара,  и прохожие подолгу раздумывали, в чем его
смысл. Но когда появлялся на крыше Крендель, распахивал дверцы
- в небо вылетали пять голубей.
     -  Голубятня!  -  удивлялись  прохожие.  -  Уголок старой
Москвы!
     -  Надо дать дорогу новому, - толковал дядя Сюва. - Новое
идет на смену старому.
     -  А в новых домах, - сказала Райка, - голубей держать не
разрешается.
     Она  нервно наломала зеленого лука и спряталась в глубине
квартиры.
     -  А  я  на балконе буду держать. На балконе-то, наверно,
можно. Верно, Юрка?
     - Еще бы, - ответил я.
     Крендель  повеселел  и  достал из кармана губную гармошку
"Универсаль".
     -  Что  это  все  - гитара да гитара, - сказал он. - Есть
ведь и другие музыкальные инструменты.
     Он  приложил гармошку к губам. Казалось, он примеривается
съесть ее, как сверкающее пирожное.
     -  Сыграй  что-нибудь  душевное, Кренделек, - сказал дядя
Сюва, и Крендель дунул в басы.
     Шипящее,   гудящее   дерево   музыки   выросло   рядом  с
американским кленом, и сразу же Райка прикрыла окно, дядя Сюва
стал смешно дирижировать толстыми пальчиками, а возле третьего
подъезда  остановился  Жилец  из  двадцать  девятой  квартиры,
только что вошедший с улицы во двор.



"Некому березку заломати..."

     Об этом Жильце надо бы рассказать поподробней, потому что
в  первую  очередь  подозрения  упали  на  него.  Но упали они
немного  позднее,  примерно через час, а в тот момент Жилец из
двадцать  девятой  квартиры  стоял у подъезда, слушал музыку и
был  вне  подозрений. Впрочем, стоял он понуро, плечи его были
опущены,  голова в плечи втянута, будто он боялся, что на него
что-нибудь упадет.
     Вдруг  он  расправил  плечи,  более гордо поднял голову и
пошел прямо к нам. Однако подойти к нам было не просто. Уже не
дерево,  а  заросли  музыки,  колючие  кусты  вроде  шиповника
выдувал Крендель из губной гармошки. Жилец с трудом продирался
через  них,  трещал  его  плащ,  а Крендель играл все сильнее,
стараясь превратить эти заросли в джунгли.
     - Разрешите, - сказал Жилец и протянул руку.
     -  Что  такое?  -  не понял Крендель, отрывая гармонь ото
рта.
     -  Музыка  утоляет печаль, - сказал Жилец и мягко отобрал
музыкальный  инструмент.  Вынул  из  кармана  носовой платок с
фиолетовыми  цветочками, аккуратно протер им гармонику и после
приложил  ее  к  губам.  Он  не всунул ее грубо в рот, как это
делал  Крендель,  а  сложил губы бантиком и бантик приблизил к
ладам-окошечкам.      Гармошка      удивленно      прошептала:
"Финкельштейн".
     Жилец   недовольно   покачал  головой  и  снова  принялся
протирать  и продувать гармошку. Затем сложил из губ еще более
красивый  бантик, глаза его увлажнились, и тихо-тихо, тоскливо
и томительно он заиграл: "Некому березку заломати..."
     И  джунгли  Кренделя  сразу  увяли, кусты поникли, листья
опали,  улеглись  под американским кленом, и как-то само собой
возникло вокруг нас золотое поле пшеницы и березка, трепещущая
на  ветру. Играя, Жилец глядел в небо, слегка раскачивался и в
своем  зеленом  плаще  был  похож, в конце концов, на березку,
которую никто не любит и не хочет почему-то заломати.
     Тетя  Паня  свесилась  из окна поглядеть, кто это играет,
опечалилась  за  стеклом  собака  Валет,  и  даже  Райка хмуро
глянула  из-за  зеленого  лука,  оправив  волосы.  Замахал под
музыку ветвями американский клен - единственное наше дерево, а
дом наш, старый, пятиэтажный, помрачнел, раздумывая над словом
"заломати".
     - Прямо за душу берет, - сказал дядя Сюва, - и держит.
     Он сморщил лицо и сжал рукой лицо.
     -  Всю душу изранил, - сказал он. - Ну не бери же ты меня
так за душу! Прошу: не бери!
     Ласково,  как  плющ,  музыка  оплетала  этажи,  и  под ее
аккорды  во  двор  с улицы вошла сухонькая старушонка в черном
пальто.  Она  остановилась  посреди  двора  и  подняла  к небу
указательный палец.
     Это была бабушка Волк.


Бабушка Волк

     В роговых очках с толстыми линзами, в длиннополом пальто,
с  авоськой,  из  которой торчали коричневые макароны, бабушка
Волк  казалась  на  первый  взгляд  той старушкой, про которую
сказано  "божий  одуванчик". Но дунуть на этот одуванчик никто
не  решался и особенно мы с Кренделем, потому что бабушка Волк
глядела за нами.
     Когда  родители  уезжали  на  Север,  они  договорились с
бабушкой, что она за нами приглядит. Собственных родственников
у  нее  не  было, всю жизнь она глядела за чужими и достигла в
этом  деле  таких  вершин,  что  за  нами уже глядела почти не
глядя.
     Войдя во двор, бабушка придирчиво осмотрела Жильца, и тот
поперхнулся.  Остатки  музыки,  как  мыльные пузыри, улетели в
небо.
     Выставив  указательный  палец  им  вдогонку, бабушка Волк
сказала:
     - Пакуйтесь!
     - Что такое? - заволновались жильцы.
     - Снесут через неделю! Пакуйтесь и увязывайтесь.
     - Старое на слом! - крикнул дядя Сюва. - Надо дать дорогу
новому!
     -  А  ты,  Крендель, - сказала Райка, - продавай голубей,
пока не поздно.
     -   Пакуйтесь!  -  в  последний  раз  сказала  бабушка  и
направилась  к  первому  подъезду, как бы собираясь немедленно
паковаться.
     - По машинам! - крикнул дядя Сюва.
     Хлопнув  парадной  дверью,  бабушка  вошла  в подъезд. Со
двора  слышно  было,  как она нажала кнопку - и лифт загремел,
опускаясь  на  первый  этаж.  Бабушка  грохнула  дверью лифта,
нажала  другую  кнопку, лифт завыл, медленно поднимаясь вверх.
Вдруг он прыгнул, закашлял и заглох.
     -  Опять,  -  сказал  дядя  Сюва, прислушиваясь из своего
окна. - Опять застрял!
     - Энергия кончилась! - крикнула тетя Паня.
     -  При чем здесь энергия? Я вам говорю: старое на слом, а
вы не верите.
     Дядя Сюва захлопнул окно и раздраженно вышел во двор.
     Лифт,  в  котором  сидела  бабушка,  прочно застрял между
вторым  и третьим этажами, и несколько минут мы бегали с этажа
на  этаж, стучали в двери ногами и нажимали кнопки. Постепенно
в подъезде собрались жильцы, которые кричали и волновались.
     -  Надо звонить в лифтремонт! - кричал кое-кто. - Энергия
кончилась.
     -  При  чем  здесь  энергия? Дом перекосился - вот лифт и
заклинивает,  -  сказал  дядя  Сюва  и ударил в стену кулаком,
будто хотел выпрямить маленько дом.
     От удара стена дрогнула, лифт дернулся, прополз немного и
остановился.
     - Жми плечом, Кренделек, - сказал дядя Сюва.
     -  Бабуля!  -  крикнул Крендель. - Вы давите кнопку, а мы
будем в стены жать.
     Дядя  Сюва, Крендель и другие жильцы навалились на стену,
а  я  стучал  по  ней  каблуком.  В  тишине  из каменной шахты
послышался  скрежет, медленно, толчками лифт пополз к третьему
этажу.
     -  Ну!  Ну!  Еще немного! - кричал Крендель. Казалось, он
двигал лифт силою своей воли.
     По сантиметру, по два мы выдавили лифт к третьему этажу.
     Крякнув, как утка, железная дверь открылась, бабушка Волк
вышла на лестничную площадку.
     - Бабуля! - заорал Крендель. - Я уж стены хотел долбить!
     -  "Стены"!  -  недовольно  повторила бабушка. Математику
тебе надо долбить, а не стены.
     - Каникулы же, - растерялся Крендель.
     -  Хороший ученик и в каникулы смотрит в учебник. Никогда
ты не слушаешь старших.
     -  Да  что  это  вы,  бабушка,  - заступился дядя Сюва. -
Пускай погуляет подросток.
     -  Тебе  легко говорить, - сказала бабушка. - А я глядеть
за  ним  должна.  А  как  я  могу глядеть, когда он не слушает
старших.
     - Почему не слушаю? Я слушаю.
     - Это ты-то слушаешь? - сказала Райка.
     -  Да  что  вы  ко  мне  привязались! Все время придирки:
"Крендель, так, Крендель, не так".
     Голос  у него задрожал, он опустил голову и побежал вверх
по лестнице, на чердак.
     -  Стой,  Крендель! - крикнула бабушка. - Стой, говорю...
Ну вот, видите? Совершенно не слушает старших.
     Почему-то  в  нашем  дворе  все  считали, что Крендель не
слушает  старших. У него был такой вид - вид человека, который
не слушает старших.
     Конечно,  Крендель понимал, что старших нужно слушать, но
делал   он   это  неохотно.  Повернется,  бывало,  к  старшему
затылком,  прикроет  правое  ухо  плечом  и  подмигивает  мне:
пускай, дескать, старшие говорят чего хотят, потерпим немного.
     -  Другое  дело,  Юрка, вот он старших слушает, - сказала
бабушка  Волк  и  погладила  меня  по  голове. - Папа с Севера
приедет, он тебе моржовый клык привезет. Хочешь клык?
     - Еще бы, - смутился я. Мне стало немного не по себе.
     У  меня  действительно  был  такой  вид,  будто  я слушаю
старших.  Я  вытаращивал  глаза  как можно сильнее и глядел на
старшего  не  отрываясь, как будто я слушаю, а на самом деле я
не слушал их никогда. Но зато я слушал Кренделя.
     Вот  и  сейчас  я  стоял в подъезде, кивал головой, а сам
прислушивался к тому, что происходит на голубятне.
     Я  слышал,  как ботинки Кренделя прогрохотали по железной
крыше, заскрипели дверцы буфета и тут же раздался крик.
     Вздрогнула   Райка,  а  дядя  Сюва  распахнул  лестничную
форточку и крикнул:
     - Кто кричал?
     И тетя Паня ответила со своего этажа:
     - Голубей-то у Кренделя всех свистнули.



Над городом

     И   каких   же   только   голубей  не  бывает  на  свете!
Удивительно, сколько вывели люди голубиных пород:
     монахи,
     почтари,
     космачи,
     скандароны,
     чеграши,
     грачи,
     бородуны,
     астраханские камыши,
     воронежские жуки,
     трубачи-барабанщики.

     Можно  продолжать  без  конца  и  все  равно  кого-нибудь
позабудешь, каких-нибудь венских носарей.
     И  это ведь только домашние голуби. Диких тоже хватает. В
наших лесах живут витютень, горлица, клинтух.
     "Клинтух" - вот серьезное, строгое слово.
     В  нем  вроде  бы  и  нет  ничего  голубиного.  Но  скажи
"клинтух"  -  сразу  видишь,  как  летит  над  лесом свободный
стремительный голубь.
     Клинтух  -  вот  голубь,  в  котором больше всего, на мой
взгляд, голубиного смысла.
     Ранней  весной  в  сосновом бору слышится глухой ворчащий
звук.  Кажется,  журчит самый могучий и нежный весенний ручей,
но  только  льется  он  с  вершины сосны. Это воркует клинтух.
Прекрасно  оперенной  стрелой  взлетает  он  с сосновой ветки,
коротко и властно взмахивает крыльями и клином уходит в небо.
     В его крыльях серовато-солнечного света столько силы, что
при случае он уйдет и от сокола.
     И  какой  же  никудышний  полет  у городских сизарей. Они
только и летают с крыши на тротуар и обратно.
     Раз я видел, как стая сизарей перелетела с одной крыши на
другую.  Один  сизарь  остался на старом месте, ожидая, видно,
что  остальные  скоро  вернутся.  Однако  они не возвращались.
Некоторое  время  сизарь сидел одиноко, но потом не вытерпел и
полетел  вслед  за  стаей, а тут вся стая поднялась и полетела
обратно.
     Стая  и  одинокий  сизарь  встретились  в  воздухе. Любой
другой  голубь  -  монах или почтовый - обязательно выкинул бы
фигуру, закрутил бы в небе спираль и примкнул к стае, а сизарю
лень  было разворачиваться, он лишь взял в сторону и опустился
на  то  место, где только что сидела вся стая. И все-таки даже
сизарь, даже серая ворона или воробей радуют, когда я вижу их,
летящих над городом.
     Иногда  бывает  такое  настроение, что кажется, даже небо
покрыто  асфальтом.  Но  вдруг  над  неподвижными  домами, над
железными  крышами  пролетает  сизарь,  и  сразу глубже, живей
становится городское небо.
     Среди  домашних  голубей  встречаются  иногда  невиданные
летуны - турманы.
     Вот  летит над городом турман - чисто, спокойно. Но вдруг
складывает  крылья  и  кувыркается.  То  как  подбитый  падает
турман, то снова становится на прямое крыло. Турман плещется в
воздухе,  кувыркается  от радости, от счастья летать. Турман -
это художник, это артист среди голубей.
     Таким  турманом был Великий Моня - гордость нашего дома и
всей  Крестьянской заставы, голубь-монах, который жил у нас на
голубятне.
     Крендель  купил  его,  когда  Моня,  так  сказать, еще не
оперился.  А  через  полгода  Тимоха-голубятник, бывший хозяин
Мони, уже не мог глядеть в небо без слез.
     Из  всех  голубиных  пород Крендель раз и навсегда выбрал
монахов.
     -  В  них  гордость  видна,  -  говорил он. - Один черный
капюшончик на голове чего стоит!
     Когда  Крендель выпускал голубей - жильцы открывали окна,
высовывались  в  форточки,  а  дядя  Сюва притаскивал на крышу
медный  таз  с  водою  и, сидя на корточках, глядел в таз, как
летают  голуби,  потому  что  в  небо  смотреть  было для него
ослепительно.
     Даже  некоторые  прохожие  останавливались поглядеть, как
носится в небе Моня, а те прохожие, которые глядят обычно себе
под ноги, - те, конечно, не видели ничего.



Ключ и молоточек

     Крендель  метался  по  крыше.  Он  то  шарил в буфете, то
опускался  на  колени и, уткнувшись носом в кровельное железо,
начинал изучать следы. Но никаких следов не было пока видно, и
на  первый  взгляд голубятня  казалась в полном порядке. Буфет
стоял на месте, и можно было подумать, что монахи сами открыли
дверцы и отправились полетать. Но открыть дверцы они, конечно,
никак  не  могли.  Даже Великий Моня не смог бы устроить такую
штуку.  Кроме  висячих замков, буфет запирался на восемнадцать
крючков с секретом.
     Похититель  забрался на крышу и, пока бабушка Волк сидела
в  лифте,  а  мы  долбили  стены, отомкнул замки, разгадал все
секреты и унес пятерых монахов.
     - След! - крикнул Крендель.
     На  краю  крыши,  у водосточной трубы, что-то блестело. Я
подумал,  что  это  зеркальный  зайчик,  но это была пуговица.
Серебряная   форменная  пуговица,  на  которой  шведский  ключ
перекрестился с молоточком.
     -  Ключ  открыл  замки, а молоточком посшибали секреты, -
сказал  Крендель.  -  Вот  она,  первая улика! А Монька дорогу
домой сам найдет, сам прилетит.
     - Еще бы! - подбадривал я.
     - Проклятый вор! Он у меня еще попляшет!
     В волнении Крендель забегал по крыше, заглядывая вниз, на
улицу, как будто немедленно рассчитывал увидеть вора. Пять или
шесть  прохожих  неторопливо шли по переулку. Один из них, без
шляпы,  выглядел немного подозрительно, оглядывался, то и дело
завязывал  шнурки ботинок, но сверху, конечно, установить, вор
он или нет, было невозможно.
     С  крыши был виден весь наш переулок. И Красный был виден
дом,  и Серый, где "Прием посуды", и "Дом у Крантика", рядом с
которым  действительно  торчал  "крантик" - голубая колодезная
колонка.  Почти все жильцы для чаю брали воду из "крантика", а
водопроводной мыли руки.
     В   Москве   много  переулков  с  хорошими  названиями  -
Жевлюков,   Серебрянический  или  Николо-Воробинский.  Но  наш
называется  лучше  всех  -  Зонточный. Так и написано на нашем
доме:  "Зонточный".  На  Красном  написано:  "Зонтичный", а на
"Доме у Крантика" - "Зонтечный".
     Интересно  сверху, с голубятни, смотреть на наш переулок.
Вот  стоит  на тротуаре бабушка Волк, вот и дядя Сюва набирает
воду    из    "крантика",   вот   вышел   из   Красного   дома
Тимоха-голубятник.
     -   Стоп!   -   сказал   Крендель.   -   Это   -  Тимоха!
Тимоха-голубятник  из  Красного  дома!  Он  украл  голубей!  И
пуговица его!
     Да,   в  нашем  переулке  Тимоха  был  самый  отъявленный
голубятник.  У  него  и  так было штук тридцать голубей, а ему
хотелось,  чтобы их становилось все больше. Бывало, как увидит
голубя, весь дрожит и крошки из кармана сыплет.
     - Это он! - сказал Крендель. - И пуговица его! Ведь он же
пэтэушник. А у них тоже такие пуговицы! Форменные!
     Крендель бегал по краю крыши, как коршун заглядывал вниз,
будто хотел кинуться и накрыть Тимоху.
     -  Это  пэтэушная  пуговица!  -  закричал  он.  - А ну-ка
пойдем, поговорим.
     И  мы  скатились  по  лестнице  во  двор, выскочили через
подворотню на улицу.
     -  Куда  это  вы?  -  крикнула  вдогонку  бабушка Волк. -
Крендель, назад!
     -  Проклятый  вор!  -  ответил  Крендель. - Он у меня еще
попляшет.
     А я ничего не сказал, а про себя подумал:
     "Еще бы".




Тимоха-голубятник

     -  Да  не  брал  я  твоих  голубей, Кренделек! - закричал
Тимоха, как только нас увидел. - И что это такое! Как только у
кого крадут голубей - сразу думают на меня!
     - Проклятый вор! Ты у меня еще попляшешь!
     Я  заволновался, когда увидел, какой оборот сразу приняло
дело.  Мне  казалось,  что  Крендель  должен  начать  разговор
деликатно, немного издалека, а он сразу взял быка за рога.
     -  Да  не  брал  я твоих голубей! Я и в училище отличник,
разве я стану красть?
     Тогда Крендель подошел к Тимохе поближе и сказал:
     - Не брал?
     - Не брал я твоих голубей, Кренделек, не брал.
     - А отчего у тебя глаза бегают?
     -  От  волнения,  - сказал Тимоха. - И что это такое! Как
только у кого крадут голубей - сразу ко мне. А я и в школе был
отличник, и в училище. Ну зачем мне красть?
     -  И  в  школе  говоришь,  отличник!  А  это  что  такое,
гражданин?  -  И  Крендель  прямо в нос Тимохе сунул блестящую
пуговицу.
     -  Да  не знаю я, что это такое! - закричал Тимоха, глядя
на пуговицу одним глазом.
     -  Не  знаешь! А не у вас ли в пэтэу такие штуки на форме
носят, а после оставляют на месте преступления?
     -  Ты что, Кренделек. Да у нас вообще никакой формы нету.
Ходим, как все люди: в брюках и пальто.
     -  Как  люди,  говоришь!  Проклятый вор! А отчего на тебе
шапка горит?!
     И  тут  я поглядел на Тимоху и увидел, что из-под шапки у
него прямо дым валит и она вот-вот воспламенится.
     -  От  волнения  же!  -  сказал  Тимоха.  -  Это  -  пар,
понимаешь?  Пар  идет  от  волнения.  А  мы,  как люди, ходим,
Крендель, нет у нас таких пуговиц. Да ты сам подумай, ну зачем
мне  твои  голуби?  Ну  как  бы  я стал их гонять? Ведь Моньку
каждая собака знает.
     - Ты давно уж к Моньке приглядываешься!
     - У меня Тучерез не хуже Моньки.
     -  Тучерез  не  хуже  Моньки? От Моньки у твоего Тучереза
башка закружится, дуборез!
     - Тучерез дуборез??? - сказал Тимоха, внезапно бледнея. -
Монька твой - кило пшена!
     Крендель побагровел.
     -  Кто  кило?  -  закричал он. - Ну, пэтэушник! Ты у меня
сейчас попляшешь!
     Крендель  уже  подбоченился, становясь в позу, подходящую
для  пляски,  как вдруг какой-то неизвестный человек вклинился
между ним и Тимохой.
     -  А  ну-ка  спокойно!  Разойдись! Сейчас милицию позову!
Товарищ милиционер! Товарищ милиционер!
     И  Крендель  отскочил,  и  Тимоха  отодвинулся в сторону.
Бледные  и  красные, они стояли поодаль друг от друга и тяжело
дышали. Неизвестный тихонько засмеялся и пошел своей дорогой.
     Мы  не  посмотрели ему вслед. И зря не посмотрели, потому
что  этот  неизвестный никогда бы не позвал милиционера. Это и
был Похититель.


Следы в подъезде

     Тетя   Паня,   дядя   Сюва  и  бабушка  Волк  сидели  под
американским кленом, играя в "козла".
     -  Рыба!  - крикнула тетя Паня и крепко ударила костью по
столу.
     -  Какая  такая рыба? - прищурился дядя Сюва, разглядывая
фигуру,  выложенную на столе из косточек домино, действительно
слегка  похожую  на  черный  рыбий скелет. - Какая такая рыба?
Окунь или голавль?
     -  Эх,  -  вздохнула  бабушка Волк, - сейчас бы селедочки
баночной.
     - Зря я на Тимоху налетел, - сказал Крендель.
     - Еще бы, - ответил я.
     - Тимоха здесь ни при чем. Тут замешан кто-то другой.
     -  Свой у  своего красть не будет, - сказала тетя Паня. -
Это кто-то чужой.
     -  Конечно,  чужой,  - сказал дядя Сюва. - Свой красть не
будет. Только кто - вот вопрос.
     -  Как  это кто! - крикнула из окна Райка. - У нас в доме
все свои, кроме одного.
     - Кого?
     -  "Кого-кого"!  Того сундука в плаще из двадцать девятой
квартиры. Живет один, как сыч, в двух комнатах и платит за них
такие деньги, какие нам не снились.
     -  Раиса,  -  сказала  бабушка  Волк, - а кто ему готовит
первое и второе?
     - Да никто ему не готовит! Кому он нужен!
     - А деньги откуда берет?
     - "Откуда-откуда"! - ответила Райка. - Хитит.
     - Да что это вы, - сказал дядя Сюва. - Чего навалились на
человека. Он меня так за душу брал. "Березкой".
     - Да тебя кто хочешь за душу возьмет.
     -  Ну-да!  -  обиделся  дядя  Сюва. - У меня знаешь какая
душа! Не то что у тебя. У меня душа широкая.
     - Постойте! - закричала тетя Паня. - Я ведь видела. Вчера
он лазил на крышу и крутился возле голубятни.
     - Крутился?
     - Что-то вынюхивал под буфетом.
     - Вынюхивал?! - сказал Крендель. - Что же он вынюхивал? А
ну пойдем поглядим на этого нюхаря.
     -  Валяйте-валяйте,  -  сказала  Райка.  -  Настала  пора
вывести кое-кого на чистую воду.
     Крендель  кивнул  мне  и решительно направился к третьему
подъезду.  Он  явно  торопился.  Мне  казалось, что нельзя так
сразу  в  лоб браться за дело. Надо было разузнать, разведать,
что  к  чему,  но  Крендель  уже  вошел в подъезд и сразу стал
рассматривать следы.
     На   каменных   лестничных   ступеньках  за  долгие  годы
накопилось   так   много   следов,   что   ступеньки  просели,
покривились  под  их  тяжестью. Кроме следов, повсюду валялись
улики: окурки, корки апельсина, старые трамвайные билеты.
     Мы  поднялись  на  второй этаж и остановились у двери, на
которой  была  выведена цифра: 29. Дерматиновая обивка местами
разорвалась,  из  дыр  высовывалась  пакля  махорочного цвета.
Рядом  с  дверью  торчал  из стены небольшой пропеллер, вокруг
которого   по   бронзовой  пластинке  вилась  надпись:  "ПРОШУ
КРУТИТЬ".
     Это  и  был  звонок  в  квартиру. Под ним висела бумажная
табличка: "Николай Эхо. Крутить 1 раз".
     -  Только  приехал,  а  уж  табличку повесил, - пробурчал
Крендель, хотел крутануть звонок, но отдернул руку.
     Я  внимательно  посмотрел на звонок, а надо было смотреть
не на звонок, а на пол.
     На полу, у самой двери, лежало голубиное перо.



Сон жильца

     Жилец  из двадцать девятой квартиры в этот момент прямо в
брюках  лежал  на кровати. Он спал, и ему снился сон, будто он
идет по переулку, а навстречу - Райка Паукова.
     "Рая, я хочу мороженого", - говорит ей будто бы Жилец.
     А Райка отвечает:
     "Уважаемый Жилец, хочите крем-бруле?"
     И  вот  он  как  будто бы начинает хотеть "крем-бруле", а
Райка говорит:
     "Уважаемый Жилец, а кто вам готовит первое и второе?"
     А Жилец отвечает:
     "Никто. Я один на этом свете".
     А Райка говорит:
     "Да заходите же вы ко мне. У меня курица на газу".
     А Жилец и говорит:
     "Я только об этом и мечтаю".
     И  Райка  только  открыла  рот,  чтоб  сказать Жильцу еще
что-нибудь  приятное,  но тут он проснулся, потому что в дверь
кто-то сильно стучал.
     Жилец  поднялся,  накинул  пиджак  и,  приоткрыв парадную
дверь, улыбнулся:
     - А, музыканты, прошу, пожалуйста. Можете заходить.
     - А чего нам заходить, - ответил Крендель. - Нам заходить
нечего.
     -  Вот  тебе  раз,  - сказал Жилец. - Да заходите же, раз
пришли.
     -  А  чего  нам  заходить, - повторил Крендель, проходя в
комнату. - Нам заходить нечего.
     В пасмурной комнате Жильца Крендель помрачнел и был похож
сейчас   на   слесаря-сантехника,   которого   вызвали  чинить
умывальник.  Неприветливо  глядел  он  на  измятую кровать, на
ботинок,   который  стоял  у  кровати  и  на  другой  ботинок,
отошедший от первого на несколько шагов.
     -  Вот видите, - сказал Жилец. - Живу монах монахом. Один
как перст.
     - Монахом? - спросил Крендель.
     - Да, - подтвердил Жилец. - Монах монахом.
     - Как же это?
     -  А  так.  Один в двухкомнатной квартире и во всем мире.
Так что близкого существа не имею. А ты один живешь или нет?
     - Я? - удивился Крендель.
     - Ты, - подтвердил Жилец.
     - Не один я. Вон Юрка - брат, да мама с папой на Севере.
     - Ерунда все это, - сказал Жилец, - Мираж.
     - Как это так! У меня и мать, и отец, и бабушка Волк да в
школе приятели, в голубином клубе, да вон Юрка-брат.
     -  И  Юрка-брат,  и  мать, и отец, а все равно один ты на
этом свете. Понимает ли тебя кто-нибудь?
     -  Да  вон  Юрка-то брат, - сказал Крендель, показывая на
меня. - Чего ж ему не понять?
     -  До  глубины  души  понимает  он  тебя, Юрка-то брат? -
допытывался Жилец.
     - А чего ж ему не понять?
     Я ему головой киваю: еще бы, дескать.
     -  Нет,  милый,  - сказал Жилец. - Не понимает он тебя, и
никому тебя не понять - не только Юрке-брату.
     Я и вправду ничего не понимал, а только глядел на Жильца.
     Но  тут Крендель, которого никто не понимает, прищурился,
подошел поближе к Жильцу и сказал:
     - Где монахи?
     - Какие монахи?
     - Которых вы увели.
     - Я? Монахов? - вскипел Жилец. - Что вы дурака валяете?!
     -  А  это что такое, гражданин? - сказал тогда Крендель и
поднес к самому носу Жильца голубиное перо.
     Жилец слегка покраснел, взял в руки перо, дунул на него и
сказал:
     - Ах это! Ну, это - виноват.



Четырнадцать подушек

     - Виноват, - сказал Жилец, и тут же мне стало стыдно.
     Был  Жилец  как Жилец - Николай Эхо, и до самой последней
минуты  я был уверен, что он не брал голубей. А теперь, как ни
крути, надо было посмотреть ему в глаза.
     - Виноват, - повторил Жилец. - Они под кроватью.
     Крендель упал на колени и заглянул под кровать.
     - Что такое? - сказал он. - Здесь ничего нету.
     -  Как  нету?  -  возразил  Жилец,  нырнул  под кровать и
вытащил оттуда плоский деревянный чемоданчик.
     - Что это? - вздрогнул Крендель, и глаза его расширились.
     -  Чемодан,  -  объяснил  Жилец.  -  Вы  уж меня простите
великодушно.
     Он  нажал  большим  пальцем  серебряный  замок,  и крышка
чемоданчика открылась.
     - Сожрал! - закричал Крендель. - Всех сожрал, окаянный!
     В  чемоданчике  лежал  ворох  сизых,  белых  и коричневых
перьев.
     -  Всех  монахов  сожрал!  -  повторил  Крендель, и слеза
покатилась по его лицу.
     - Что это вы городите? Не ел я никаких монахов.
     - Слопал, слопал, - твердил Крендель. - Сожрал. По глазам
вижу.
     -  Позвольте,  -  сказал  Жилец,  раздражаясь.  - Я не ел
никаких монахов.
     - А это что?
     - Перья. И вообще попрошу вас не орать и разговаривать со
мной на "вы", а не то живо отсюда вылетите.
     -  Всех монахов сожрал, - в отчаянии повторил Крендель. -
А из перьев хочет подушку сделать!
     - Подушку? - изумился Жилец, широко раскрыв свои голубые,
оказывается, глаза.
     - А что ж еще? Конечно, подушку.
     -  "Подушку",  - повторил Жилец с недоумением и затаенной
болью,  сморщился,  задумался,  устало  потер  лоб. - Что ж, -
сказал  он,  горько усмехнувшись. - Наверно, и вправду надо бы
сделать подушку. Кому все это нужно? Зачем?
     Он рассеянно прошелся по комнате, придвинул стул к шкафу,
обреченно взгромоздился на него.
     - Надо сделать подушку. Вы правы, ребята.
     Вздыхая, Жилец достал со шкафа четырехугольный коричневый
предмет,  и  вправду  похожий на подушку, рукавом обтер с него
пыль и кинул сверху прямо на стол. От тяжкого удара стол ухнул
и присел.
     -   Вот,   -   сказал  Жилец,  -  таких  подушек  у  меня
четырнадцать штук.
     Перед  нами  на  столе  лежал  увесистый и пухлый, в кожу
оплетенный альбом. На обложке его золотом было вытиснено:

                ПЕРЬЯ ПТИЦ ВСЕГО ЗЕМНОГО ШАРА.
                     СОБРАЛ НИКОЛАЙ ЭХО.
                           МОСКВА.

     Крендель  протянул  к  альбому руку, открыл обложку, и мы
увидели  яркие, веером разложенные перья перепелок и кекликов,
удодов   и   уларов,   сарычей  и  орлов.  Каждое  перо  имело
собственный карманчик с надписью вроде: "рулевые балабана" или
"маховые буланого козодоя".
     -  Птицы  летают  и  роняют перья, - говорил Жилец. - А я
хожу  и  собираю  их,  ведь  каждое перо - это письмо птицы на
землю.  Вот  посмотрите - перо вальдшнепа. На вид скромное, но
какой цвет, какая мысль, какое благородство...
     - "Какая мысль, какое благородство"! - потерянно повторил
Крендель. - А там что, в чемоданчике?
     - Ничего особенного, - махнул рукой Жилец. - В основном -
сойка,  свиристель.  Неразобранная  часть  коллекции.  Маховые
перья вашего монаха. Вчера подобрал у голубятни.
     Крендель побелел.
     -  "Какая  мысль,  какое  благородство"!  -  бубнил  он и
пятился к двери. - Вы это... вы уж это... Простите уж...
     - Еще бы, - смущался я.
     -  Да ладно, чего там, - говорил Жилец, - заходите еще, о
жизни потолкуем, на перья поглядим.
     -  Еще  бы,  еще  бы, - твердил я, глядя на закрывающуюся
дверь.


Появление гражданина Никифорова

     В  переулке  фонарей  еще  не  зажгли.  Сумрачно  было во
дворах, темно в подворотнях.
     К вечеру многие жильцы вышли на улицу поболтать, подышать
воздухом.  Вдаль по всему переулку до Крестьянской заставы, по
двое,  по  трое,  кучками,  они торчали у ворот и подъездов. У
нашего  дома  даже  собралась  небольшая толпа: Райка Паукова,
бабушка  Волк, а с ними знакомые и незнакомые люди из соседних
домов и пришлый народ, из Жевлюкова переулка.
     Из толпы доносились обрывки слов и разговоров:
     - И что ж, их прямо в рясе повели?
     - Денег полный чемодан...
     - Да разве они залезут в корзинку?
     - Тьфу! - плюнул Крендель. - Болтают, не зная чего.
     Сраженный  коллекцией  перьев,  он  увял,  устало  сел на
лавочку под американским кленом.
     - Монахов я и новых могу завести, но такого, как Моня, на
свете нет.
     - Еще бы, - сказал я.
     Крендель  вздохнул,  обхватил  колени руками, сгорбился и
сейчас  в точности оправдывал прозвище. Он вообще-то был очень
высокий,  выше меня на три моих головы и на четыре его. Раньше
все  его  звали Длинным, тогда он нарочно стал горбиться, чтоб
быть пониже, тут и стал Крендельком.
     -  Вот  уж в ком было благородство, так это в Моне. В нем
была мысль. А как он кувыркался - акробат!
     От ворот послышалась какая-то возня, толкотня, народу еще
прибавилось, послышались крики типа: "Нет, постой! Погоди!"
     -   Крендель!   -   крикнул  кто-то.  -  Крендель,  сюда!
Подозреваемого поймали!
     Мы выскочили за ворота.
     -   Вот   он!   -   кричала   бабушка  Волк.  -  Вот  он,
Подозреваемый,   -   и   крепко  держала  за  рукав  какого-то
гражданина, который отмахивался граблями.
     -  Кто  ты такой? - приставал с другого бока дядя Сюва. -
Чего ты тут ходишь? Вынюхиваешь?
     -  Я  -  Никифоров,  -  объяснял  Подозреваемый,  пытаясь
освободиться.  -  Иду,  ни  к  кому  не  прикасаюсь, и вдруг -
попался.
     - Теперь тебе, милый, не отвертеться.
     -  Не  отвертеться,  -  соглашался гражданин Никифоров. -
Попался я, наконец.
     - Попался, попался, - подтвердила бабушка Волк и толкнула
локтем  гражданина  Никифорова. - Ходит здесь, вынюхивает, где
что плохо лежит.
     Тут бабушка нарочно носом показала, как именно вынюхивает
гражданин Никифоров, и получилось действительно некрасиво.
     - Признавайся, ты лазил в буфет?
     - Лазил.
     - Ну и куда монахов девал?
     - Каких монахов?
     - Сам знаешь каких.
     -  Не  знаю никаких монахов, - заупрямился покладистый, в
общем-то, гражданин. - Надо же мне было зайти в этот переулок.
По всем улицам ходил - не попадался.
     -  Ты  нам зубы не заговаривай! - сказала бабушка Волк. -
Залез на крышу, грабли свои выставил - и нету голубей.
     -   Ничего   подобного,  -  снова  заупрямился  гражданин
Никифоров. - Не лазил я на крышу и грабли не выставлял.
     -  Выставлял,  выставлял. Я сама видела. Залез на крышу и
давай  грабли выставлять, под антенну маскироваться, - сказала
бабушка Волк и размахнулась.
     Но тут Крендель мягко сказал:
     - Бабуля.
     - Что еще? - недовольно обернулась бабушка Волк.
     -  Бабуля, - повторил Крендель. - Вы же не видели, как он
на крышу лазил. Вы в лифте сидели.
     -  А  может,  у  меня  бинокль  был!  - задиристо сказала
бабушка  Волк,  но  тут же замолчала, потому что при чем здесь
бинокль.
     -  При чем здесь бинокль? - сказал гражданин Никифоров. -
Вы, мадам, что-то перепутали. Ну, я пошел.
     Он повернулся к нам спиной, вздрогнул и вдруг бросился со
всех  ног  по  переулку.  Через  секунду  не  было  уже  нигде
гражданина  Никифорова,  и  след  его  простыл. Я даже нарочно
пощупал рукою след - да, простыл.


Бегство и страх гражданина Никифорова

     Гражданин  Никифоров  бежал  по  Крестьянской  заставе, и
грабли, вытянувшись, летели за ним.
     "И  зачем  я  пошел в этот проклятый переулок! - думал на
бегу гражданин. - Только зашел - и сразу попался!"
     Нет,  гражданин Никифоров не брал голубей, но было у него
на  совести  одно  дело,  а  может  быть, даже и два, и, когда
бабушка  Волк  посмотрела пристально, страх сразу просочился в
его грудь.
     "А  ну-ка  постой,  голубок. А не ты ли лазил в буфет?" -
сказала  старушка,  и  тут  не  то  что  страх  - ужас охватил
гражданина.
     Ведь, конечно, это он, конечно, он лазил в буфет, но не в
тот,  что  стоял  на крыше. Гражданин Никифоров лазил совсем в
другой  буфет.  Правда,  это случилось два года назад, и буфет
этот  был в городе Карманове, и с тех пор гражданин ни в какие
буфеты не лазил - и все-таки сейчас смертельно перепугался. Он
мигом представил, как его тащат в милицию и отбирают грабли.
     "И  всего-то  один  раз,  -  подумал на бегу гражданин. -
Всего  один  раз залез я в буфет. Да и взял-то мало: пять кило
колбасы,  две  банки  сгущенки,  торт. Другие больше берут. По
шесть кило берут и не боятся".
     Впрочем,  гражданин  боялся  не только милиции, он боялся
звонить  по  телефону,  купаться, ездить на лифте, боялся, что
кукушка мало ему накукует, и даже боялся падения метеоритов.
     Но это я даже могу понять.
     Как-то  вечером,  когда  в  небе  зажглись  звезды,  мы с
Кренделем  бродили  у  Крутицкого теремка. Рядом строился дом,
повсюду  были навалены огромные катушки, трубы, кирпичи. В тот
вечер  было  много  падающих  звезд.  Они  то и дело разрезали
темное небо над Москвой-рекой.
     Вдруг  на  заборе,  за  которым  торчал подъемный кран, я
увидел плакат:

                  БОЙСЯ ПАДЕНИЯ МЕТЕОРИТОВ!

     В  ту ночь мне снились страшные сны: Земля сталкивалась с
Луною,   метеориты   вонзались  в  асфальт,  и  я  метался  по
Крестьянской, спасаясь от небесных тел. Утром я снова пошел на
стройку.
     При дневном свете плакат читался по-другому:

                  БОЙСЯ ПАДЕНИЯ МАТЕРИАЛОВ!

     Честно  сказать,  я  понимаю  и тех людей, которые боятся
ездить  на  лифте.  Едешь на лифте, а он вдруг застрял! Сердце
уходит  в  пятки,  начинаешь метаться и кричать: "Я застрял! Я
застрял!"
     А лифт ни с места. Страшно.
     Страшно  было  гражданину Никифорову. Он бежал, и грабли,
вытянувшись, летели за ним.



Телевизоры и монахи

     На  улице  окончательно  стемнело. Огненное слово "Рубин"
зажглось   над   кинотеатром,   багровым  огнем  озарило  лица
прохожих.
     У забора, на котором наклеены были афиши, стоял человек с
граблями.  Ему  хотелось  пойти в кино, но сделать этого он не
решался и, главное, не знал, куда девать грабли.
     Прохожие обходили его, топтались у афиш, толпились у касс
кинотеатра,  толкали  друг  друга,  не извиняясь. Одна девушка
поглядела  на  грабли, засмеялась, побежала к кассе. Гражданин
хотел  было  бежать  за  ней,  но  грабли его не пустили, и он
остановился,  мечтая  о  граблях, которые складывались бы, как
удочка.
     Долго  стоял он на одном месте и глядел, как вспыхивают в
окнах  домов  теплые  абажуры,  как  дрожит  за шторами что-то
неверное и голубое.
     - Телевизоры смотрят, - угадывал гражданин.
     За  таким  телевизионным  окном  в  мягком  кресле  сидел
человек. Это и был Похититель.
     Над  головою  его  на  стене  висели портреты киноактрис,
наших   и   зарубежных,   у   ног   стоял   плетеный  садок  с
голубями-монахами,   а  прямо  перед  ним  сияли  экраны  трех
телевизоров.  Похититель  смотрел  сразу  три  программы. Надо
отметить,  что  по  одной  программе  передавали "Артлото", по
другой - "Спортлото", по третьей - "А ну-ка, мальчики".
     "Как хорошо иметь три телевизора, - размышлял Похититель.
-  Ничто не проходит мимо твоих глаз. Да, телевизор - полезная
штука".
     Похититель  повел  глазами  слева  направо  по  всем трем
экранам, потом справа налево и тут наткнулся взглядом на садок
с голубями.
     -  Ну  вот,  -  сказал  он  сам  себе. - То, к чему давно
стремился  -  достиг.  С голубями больше дела не имею. Целиком
переключаюсь на телевизоры. Голубей-то похищать просто, а чтоб
свистнуть  телевизор,  надо  быть  немножко  художником.  Вещь
хрупкая,  громоздкая,  задел  экраном  за  дверную  ручку  - и
привет.
     Похититель встал, подошел к зеркалу, которое висело среди
портретов  киноактрис.  Ему было приятно увидеть иногда себя в
окружении  красавиц всех стран и континентов. Он тогда казался
себе знаменитым киноактером и строил всевозможный гримасы - то
нахмуривал  брови,  выпятив  вперед  подбородок, то, наоборот,
подбородок  убирал назад, а бровями играл, как морскою волной,
то   вдруг   шевелил  подбородком  справа  налево,  восхищаясь
собственной красотой.
     Оглядевши  свое  лицо,  Похититель  остался им недоволен.
Очень  уж  грубым и мрачным казалось оно. Такое лицо надо было
развеселить,  и он подмигнул сам себе, а потом и спросил сам у
себя, глядясь в зеркало:
     - Куда монахов девать будешь, рожа?..
     - А загоню их, голубчиков, на Птичьем рынке!..
     - А дорого ли возьмешь?..
     - Рублика по два - вот червончик и набежит.
     -  Такой  симпатичный - так дорого просишь, - укорял себя
Похититель.
     - Что поделаешь - нынче каждый рубль в почете...
     - Рубль-то в почете, да голубь подешевел...
     - Надобно торговать с умом.
     - А на то мне и ум дан.
     Тут  Похититель  рассмеялся, довольный разговором с самим
собой.  И все актрисы на стенах - показалось Похитителю - тоже
позасмеялись. Но смеялись, в основном, зарубежные киноактрисы,
наши смотрели на это дело довольно хмуро.
     -   Ну   ладно,  хватит,  -  сказал  Похититель,  обрывая
неуместный смех. - За дело.
     Он  решительно  выключил телевизоры, из письменного стола
достал  канцелярскую  книгу, на обложке которой было написано:
"Краткая опись моих преступных деяний".
     Похититель раскрыл книгу на нужной странице и записал:
     "Сегодня  в  18 часов 34 мин. мною была взята голубятня в
доме  N  7  по  Зонточному пер. Операция заняла 3 мин. 27 сек.
Температура   +19   градусов.  Влажность  воздуха  89%.  Ветер
северный,  слабый  до  умеренного.  В  итоге  похищено 5 г. из
породы  монахов.  На  месте  преступления  оставлена  улика  -
железнодорожная   пуговица,   которая   и   должна   ввести  в
заблуждение  следственные  органы. Ранее на месте преступлений
оставлялись  пуговицы:  солдатская,  матросская,  летчицкая  и
лесниковская.
     Таким  образом, на сегодняшний день в Москве и Московской
области мною безнаказанно похищено 250 голубей. План выполнен.
На  этом  похищения голубей прекращаю, целиком переключаюсь на
телевизоры".
     Похититель  поставил точку. Когда-нибудь лет через десять
он  мечтал  раскаяться,  начать новую жизнь и написать книгу о
своих  преступных  делах,  и  у него давно уж вошло в привычку
подводить итоги дня.

 * ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СУББОТА *


Птичий рынок

     Каждую  субботу  часов  в шесть утра на Таганской площади
появляются    странные   люди.   Взлохмаченные,   озабоченные,
вываливают  они  из  метро  и бегут через площадь. Они тащат с
собой  перевязанные  веревками  чемоданы  и  сундуки, корыта и
канистры,  из  карманов  у  них  торчат  реторты,  свешиваются
резиновые  шланги,  у  каждого  на  спине  обвислый рюкзак, из
которого что-то капает, просачивается, течет.
     Это  едут  на  Птичий  рынок  постоянные продавцы. Годами
разводят  они  рыб,  канареек,  кроликов, хомяков. В прудах на
окраинах Москвы ловят мотыля и живородка, чтоб каждую субботу,
каждое  воскресенье быть на Птичьем. Эти люди - основа, костяк
рынка, это киты, на которых стоит Птичий рынок.
     А   через   час   Таганская   площадь  разрезана  пополам
длиннейшей  очередью. Автобусов не хватает. Десятки постоянных
и  сотни  случайных  покупателей  рвутся  на  Птичий. Особенно
горячатся  случайные.  Глаза  у них широко открыты, все - даже
очередь  на автобус - вызывает изумление и смех. На дворняжку,
которая  выглядывает  из-за  пазухи соседа, они смотрят как на
диковину.  Многие  едут на Птичий в первый раз, им хочется все
увидеть,  все  купить,  и  если у кого-нибудь из них в кармане
имеется веревка, трудно угадать, как сложится ее судьба. То ли
обвяжет  веревка  стоведерный  аквариум,  то ли притащит домой
вислоухого кобеля.
     А  Птичий  давно  уж  кипит.  Толпа запрудила его улицы и
закоулки,  рыбьи  сачки  и голуби взлетают над толпой, вода из
аквариумов льется под ноги, кричат дети, грызутся фокстерьеры,
заливается  трелью десятирублевый кенарь. С Таганки, с Яузы, с
Крестьянской заставы слетелись на Птичий рынок воробьи, галки,
вороны и сизари - единственные птицы, которых здесь не продают
и  не покупают, если, конечно, они не дрессированные. Но хотел
бы я купить дрессированного воробья!
     Чудные, неожиданные вещи можно купить на Птичьем!
     Вот  стоит  дедок в шапке-ушанке, нос его похож на грушу,
но  красен,  как  яблоко.  В  руках у дедка - кулек, в котором
неслыханный  фрукт  -  сушеный  циклоп.  Много лет кряду стоит
дедок на своем посту, и запасы сушеного циклопа не иссякают.
     А  вот  чернобровый,  с  напряженным  от  долгих раздумий
лицом. На груди его таблица:

                       ДОБЕРМАН-ПИНЧЕР

     Сердито глядит он на прохожих, мрачно предлагает:
     - Купите мальчика.
     У  ног  его  в  кошелке копошатся щенки, которых никто не
покупает.
     - Кто хочет усыновить кобелька? - смягчается чернобровый.
     Да  что  щенки - только на Птичьем можно встретить людей,
которые  занимаются  редчайшим  на земном шаре делом - продают
песок.  Никто  никогда  не  мог  додуматься,  что  песок  надо
продавать,  а  на Птичьем додумались и продают, и покупают. Но
только  крупный  песок,  зернистый,  как  гречневая  каша, - 5
копеек стакан.
     На   Птичьем   можно   купить   корабль-фрегат,   целиком
слепленный  из  морских  ракушек с засохшей морскою звездой на
носу,  можно  купить  просто  кусок  стекла, но такого стекла,
которое  переливает всеми цветами радуги и похоже на бриллиант
"Королева  Антуанетта".  Не  знаю  зачем  и не знаю кому нужно
такое  стекло,  да не в этом и дело. Мне, например, все равно,
что   продавать,  что  покупать  -  стекло,  фрегат,  сушеного
циклопа,   -   только   быть   на  Птичьем  каждую  субботу  и
воскресенье,  толкаться  в  толпе, свистеть в голубиных рядах,
гладить  собак,  глядеть  в горло подсадным уткам, подымать за
уши  кроликов, а то и вытащить из-за пазухи прозрачную колбу и
крикнуть:
     "Кому нужен вечный корм? Налетай!"



Сто монахов

     - На Птичьем, конечно, на Птичьем, - толковал Крендель. -
Мы  его  там сразу накроем. А куда ему девать монахов? Понесет
на Птичий.
     По  Вековой улице мы бежали на Птичий, и навстречу нам то
и  дело  попадались люди, которые тащили клетки с канарейками,
аквариумы,  садки  с  голубями.  Один  за  другим мчались мимо
автобусы,  из   окошек   выглядывали  голубятники,  собачники,
птицеводы, птицеловы и любители хомяков.
     На  рынке  уже в воротах мы влипли в толпу аквариумистов.
Здесь  был  лязг,  хруст,  гвалт,  давка.  В прозрачных банках
бились огненные барбусы, кардиналы, гурами, макроподы, сомики,
скалярии  и  петушки.  То  там,  то  сям из толпы высовывались
рыбы-телескопы  с  такими чудовищно выпуклыми глазами, какими,
наверно, и впрямь стоило бы поглядеть на Луну.
     -   Трубочник!  -  кричал  кто-то  где-то  за  толпой.  -
Трубочник! Самый мелкий,
                 самый маленький,
                       самый махонький,
                             самый мельчайший
трубочник.
     -  Инфузория  на  банане! -  вполголоса  предлагал вполне
интеллигентный человек и показывал всем банку, доверху забитую
инфузориями.
     Меня  стиснули  двое.  Один  продавал  улиток,  а  другой
покупал их. Я встрял между ними, и покупатель так давил меня в
спину, будто хотел просунуть сквозь нее рубль.
     -  Красного  неона Петух уронил! - заорал кто-то, и толпа
развалилась.
     Я выскочил на свободное место и чуть не упал на человека,
стоящего среди толпы на коленях. Это был Петух - знаменитый на
рынке рыбный разводчик.
     -  Стой!  -  крикнул  Петух  и яростно снизу посмотрел на
меня.  А  потом  быстро  пополз  на четвереньках и вдруг - ах,
черт!  -  уткнулся  носом  в  землю  прямо у моего ботинка. Он
накрыл губами красную с золотом рыбку, трепещущую на земле. Да
ведь  и нельзя хватать пальцами красного неона, только губами,
только губами, чтобы не повредить нежнейших его плавничков.
     Вскочив   на  ноги,  Петух  выплюнул  неона  в  изогнутую
стеклянную  колбу.  Да,  это был красный неон - редкая рыбка с
притоков реки Амазонки. Три пятьдесят штука.
     А в голубиных рядах и народу и голубей было полно. Голуби
-   носатые,  хохлатые,  ленточные,  фильдеперсовые,  жарые  -
трепыхались  в  садках,  плетенках, корзинках, за пазухами и в
руках   у   продавцов  и  покупателей.  Десять...  двадцать...
пятьдесят...  сто  монахов  хлопали крыльями, клевали коноплю,
переходили из рук в руки.
     - Крендель! Здорово, Крендель! - заорал какой-то парень и
под  нос  Кренделю  сунул кулак, в котором был зажат голубь. -
Хочешь черно-чистого?
     - Крендель пришел! Монахов своих ищет!
     - Моньку у него украли!
     - Когда?
     - Вчера?
     -  Моньку-то  моего никто не видал? - спрашивал поминутно
Крендель.
     -  Пара  рубликов!  Пара  рубликов! - тянул меня за рукав
пожилой голубятник. - Бери, пацан, не прогадаешь!
     У одной клетки, где сидели как раз пять монахов, Крендель
остановился.  Это  были  не  те  монахи,  но хорошие, молодые,
ладные.
     -    Чего    уставился?   -   сказал   Кренделю   хозяин,
голубятник-грубиян по прозвищу "Широконос".
     - А чего? - сказал Крендель.
     - А то, - ответил Широконос.
     - Ладно, ладно, - сказал Крендель.
     - Еще бы, - добавил я.
     - Гуляй, гуляй, - сказал Широконос. - Не твои монахи.
     - Подумаешь. Поглядеть нельзя.
     Мы отошли было в сторону, но Широконос сказал вдогонку:
     - Дурак ты, и все. Бублик.
     Крендель побагровел.
     -  Кто  бублик?  -  сказал  он  и, прищурясь, подскочил к
Широконосу.
     -  Моньку  прошляпил  -  дурак.  На Птичьем ищешь - опять
дурак.
     - Это почему же?
     - Кто ж понесет Моньку на Птичий? Здесь его каждая собака
знает.
     - Куда ж тогда нести?
     - Думай. Мозгами.
     - Куда? - растерялся Крендель. - Не пойму куда.
     Широконос презрительно посмотрел на него и сплюнул:
     - В город Карманов.



Карманов. Далее везде

     Крендель позеленел.
     Мы  и  раньше  слыхали  про  город  Карманов, но как-то в
голову  не  приходило, что монахи могут туда попасть. А ведь в
Карманове  тоже  был  рынок,  на  котором  продавали  все, что
угодно.  Бывали  там  и  голуби, и, как правило, такие голуби,
которые "прошли парикмахерскую".
     Так  уж  получается  на свете, что не только люди ходят в
парикмахерскую.  Голубям  она  бывает порой тоже необходима. К
примеру, есть у тебя чистый голубь, но кое-где белоснежную его
чистоту нарушают досадные черные или рыжие перья. Значит, этот
чистый  не  так  уж  чист. Что делать? В парикмахерскую его, а
потом - на рынок.
     Почти   все   голубятники   -  неплохие  парикмахеры,  но
встречаются  среди  них  большие  мастера этого дела. В городе
Карманове  и жил, говорят, голубиный парикмахер "Кожаный". Ему
носили  ворованных  голубей, и он делал им такую прическу, что
родной отец не мог узнать.
     - Если они в парикмахерской, - задумчиво сказал Крендель,
- хана.
     - Еще бы, - согласился я.
     -  А  ты  помалкивай, - разозлился вдруг Крендель. - Тоже
мне   знаток.   Будешь  много  болтать  -  сам  отправишься  в
парикмахерскую. Вон какие патлы отрастил!
     Через  полчаса  мы  были  уже на вокзале. Здесь толкалось
много  народу,  и  мне  казалось,  что  это  те же самые люди,
которые только что были на Птичьем. Они бросили своих хомяков,
схватили лопаты, авоськи и ринулись к поездам.
     - Где Бужаниновский? - кричал кто-то.
     - А в Тарасовке остановится?
     Дачники-огородники,   с   лейками,   сумками,  саженцами,
закутанными  в  мешки, толпились у разменных касс, топтались у
табло, завивались очередью в три хвоста вокруг мороженого.
     "Где  Бужаниновский? Где Бужаниновский?" - слышалось то и
дело.
     - А в Тарасовке остановится?
     - Поезд до Бужанинова, - рявкнуло под стеклянными сводами
вокзала,  - отправляется с третьего пути. Остановки: Карманов,
далее везде.
     Не  успел  заглохнуть  голос,  как весь вокзал кинулся на
третий путь, по-прежнему беспокоясь: "Где Бужаниновский?"
     Выскочив  на  перрон,  пассажиры  наддали  жару,  а  мы с
Кренделем  ныряли то вправо, то влево, виляли между чемоданами
и узлами, стараясь первыми впрыгнуть в вагон. Но это нам никак
не  удавалось: то встревал какой-нибудь чудовищный саквояж, то
братья-близнецы,  поедающие  мороженое,  то  седой полковник с
тортом  в  руках.  Наконец мы втиснулись в вагон, в котором не
было ни капли места. Все было занято, забито, заполнено.
     - Давай сумку! Давай сумку! - кричали все чуть не хором.
     - Займи мне место!
     - А в Тарасовке остановится?
     Вдруг   послышалось   шипенье,  двери  вагона  съехались,
прищемляя  рукава  и  чемоданы,  пассажиры дружно уклонились в
сторону Москвы - поезд мягко тронулся.
     Пробиваться  в вагон мы не стали, застряли в тамбуре. Нас
прижимали то к одной стене, то к другой и, наконец, притиснули
к остекленным дверям, на которых было написано:

                       НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ!

     На  той двери, к которой прислонили меня, некоторые буквы
в надписи были стерты, и она читалась так:

                          НЕ СЛОН Я!

     На   другой  половинке,  к  которой  придавили  Кренделя,
надпись читалась уже по-другому:

                         НЕ ПРИ СОНЯ!

     Народу  в  тамбуре  прибывало.  Дверь, ведущая в соседний
вагон,  то  и  дело  открывалась. Через нее, не хуже той Сони,
лезли огородники с чемоданами.
     Рядом  с  нами  вплотную стояли два человека. Один из них
был  высок,  с рыжими усами под носом и в соломенной шляпе. На
плечах  его  висел  пиджак-букле,  на  ногах  блестели  хорошо
начищенные   сапоги.   Второй   был   ниже   ростом,  молодой,
носатенький.  На носу виднелись веснушки, меньше двухкопеечной
монеты.  Усатый  держал  под  мышкой черную папку на "молнии".
Веснушчатый   нетерпеливо   переминался   с   ноги   на  ногу,
покачиваясь вместе с электричкой.
     Наконец он не выдержал и сказал:
     - Когда?
     Усатый недовольно огляделся и ничего не ответил.
     - А где? - спросил Веснушчатый.
     Усатый  нахмурил  усы, хотел что-то сказать, но посмотрел
на Кренделя и раздумал.
     И  только  когда поезд дернулся, тормозя, и все пассажиры
уклонились  в  сторону  города Карманова, когда зашипели двери
электрички, Усатый тихо-тихо шепнул что-то в ухо Веснушчатому.
Слов его никто бы не мог разобрать, но мы разобрали: "Жду тебя
у бочки с квасом".



Кармановский колхозный рынок

     Пассажиры   комом   вывалили   на  перрон  и  кинулись  к
переходному  мосту,  который  стоял  над железной дорогой, как
раскоряченная буква "П".
     Веснушчатый  сразу  нырнул в толпу и растворился, а шляпа
Усатого долго маячила впереди. Река пассажиров швыряла ее, как
некую соломенную шлюпку.
     Вместе с толпой мы взнеслись на переходной мост и увидели
город  Карманов:  красные  крыши,  башни монастыря и трубу, на
которой  написано  было  -  "1959",  чтоб  в  будущем  люди не
мучились,  размышляя,  в какую эпоху возведено это сооружение.
Кроме  башен и трубы, среди кармановских крыш больше ничего не
возвышалось, скорее проваливалось, но что проваливалось, мы не
успели  разобрать,  река  пассажиров  смыла  нас  с  моста  на
привокзальную площадь.
     Здесь  река  распалась  на  ручьи,  которые закрутились у
продуктовых  палаток,  но  на другом конце площади ручьи снова
слились  в  одно  русло  и ворвались в ворота, на которых было
написано:

                 КАРМАНОВСКИЙ КОЛХОЗНЫЙ РЫНОК

     В  воротах  пассажиры  обратились в покупателей, стиснули
нас и потащили вперед.
     - Семечки! Семечки! Солнечны! Тыквенны!
                        Жарены!
                               Калены!
                                      Подсушены!

     Как  солдаты,  в  две шеренги стояли за воротами продавцы
семечек.  Прямо в нос покупателям совали они граненые стаканы,
между ног зажимали туго набитые мешки.
     Семечками,  клюквой,  сушеными грибами и раками обрушился
на  нас  Кармановский  рынок  и  пошел  кидать  от  прилавка к
прилавку.  Как  щепки,  болтались  мы в волнах покупателей. То
прибивало  нас к одному берегу, на котором были навалены кочны
капусты,  холмы  брюквы,  курганы  моркови,  то  к другому, на
котором  понаставлено  было  деревянного  товару:  матрешки  с
пунцовыми  щеками,  липовые  ложки  и  половники, свистульки в
форме птенца.
     Кармановская  толкучка  нас ошарашила. Крендель безвольно
крутился  вокруг  деревянных  яиц.  Да и то сказать: два рынка
подряд кого хочешь вышибут из седла.
     Впрочем,  на  Кармановском  рынке  пихались,  толкались и
отдавливали  ноги  куда сильней, чем на Птичьем. Но мы уж и не
видели  особой разницы. Весь мир превратился в огромный рынок,
и мы не понимали, что мы сами такое - продавцы, покупатели или
просто семечки.
     - Семечки! Семечки!
     - Жарены!
              Калены!
                     Подсушены!
     Наконец  мы  попали в струю, которая принесла нас в самый
угол рынка, под башню.
     Здесь пели петухи, глядели из кошелок гуси, мычали бычки.
Прямо  на земле лежали индюки, связанные, как пленные туземцы.
Они раздраженно трясли сизыми бородами.
     - Где индюки - тут и голуби, - оживился Крендель.
     Но  голубей нигде не было видно. Парень лет десяти принес
продать кошку. Кошка была пятнистая, будто корова.
     - Почем? - спросил Крендель.
     - Три рубля... а вправду купишь, за рубль отдам.
     - Чего ты ее продаешь-то?
     - Царапается, дьявол.
     Кошка   сидела   за   пазухой  спокойно,  прикрыв  хитрые
кармановские глаза, и при народе царапаться не решалась.
     -  Кожаного  знаешь,  который  голубей стрижет? - спросил
Крендель.
     - Голубей? На кой же их стричь?
     - Да ты сам-то кармановский? Не слыхал, что у вас голубей
обстригают?
     - Не слыхал.
     - С такими знаниями тебе кошку сроду не продать, - сказал
Крендель,  и мы стали проталкиваться к другой башне, у которой
прямо на крыше росла береза.
     Здесь  под  монастырской  стеной на клеенках, на тряпках,
просто   на   земле   грудами  лежали  дверные  ручки,  скобы,
подсвечники,   шпингалеты,   рубанки,   напильники.   Сидя  на
корточках,  покупатели  рылись  в  железном  хламе, а продавцы
стояли  поодаль.  Чуть  не  у каждого продавца на груди висело
ржавое   ожерелье,   составленное   из  английских,  амбарных,
секретных,  сарайных, бородатых и трехбородых ключей. На ключи
было много покупателей, их брали десятками.
     Здесь  же  стоял  человек,  который продавал ошейники. На
каждую  его  руку,  от  запястья до плеча, были нанизаны самые
разные  ошейники - мягкие кожаные, строгие железные, фигурные,
составленные  из  латунных  колец, на которые можно навешивать
собачьи медали.
     Для  приманки  покупателей  он  надел себе на шею лучший,
мельхиоровый ошейник, на котором было выгравировано:


                     ЧЕМПИОН ПОРОДЫ.

     - А вот - грабли! - сказал кто-то позади нас.
     Я оглянулся и вздрогнул.
     Перед нами стоял гражданин Никифоров, а вокруг него будто
из-под земли вырастал лес граблей.
     Гражданин  Никифоров  стукнул  об землю граблями и сказал
мне прямо в глаза:
     - И дед и отец мой были хлеборобами! Понял?



Чтение мыслей на небольшом расстоянии

     Понять это было невозможно.
     Казалось  невероятным:  откуда взялся гражданин Никифоров
на Кармановском рынке? Как, где, когда вчерашние грабли успели
размножиться?!
     Крендель поголубел от изумления.
     В  голове  его,  как  змеи,  зашевелились  подозрительные
мысли.  Как же так, вчера бродил по нашему переулку, а сегодня
вдруг  в  Карманове. Получается какая-то странная связь. В чем
дело?
     И  гражданина Никифорова такая связь, как видно, изумила.
Вчера  еще  он  видел  нас  в  переулке,  а  сегодня вдруг - в
Карманове.
     Крендель и гражданин застыли, глядя друг другу в глаза.
     Вдруг   над   головой   моей  пронесся  тревожный  шквал,
шевельнул  волосы  и  обрушился на гражданина Никифорова. Этот
шквал был не что иное, как мысли Кренделя.
     "Что такое? Как же так? Вчера - в переулке, а сегодня - в
Карманове!" - стремительно мыслил Крендель.
     Шквал был отброшен встречным ураганом.
     "Как  же  так! - думал Никифоров. - Вчера - в переулке, а
сегодня - в Карманове!"
     И  тут  над головой моей со свистом полетели самые разные
мысли   -   мысли   Кренделя   и  гражданина  Никифорова.  Они
скрещивались, как шпаги.
     "Вчера..." - думал Крендель.
     "...в переулке..." - парировал Никифоров.
     "А сегодня..." - думал Крендель.
     "...в Карманове!" - мысленно кричал Никифоров.
     "Грабли! Грабли! При чем здесь грабли?"
     Некоторое время  мысли  Кренделя топтались на граблях, но
вдруг напали на новую жилу.
     "Грабли - для отвода глаз! Он связан с Кожаным!"
     "Слежка!"   -   в   ту  же  секунду  мелькнуло  в  голове
гражданина.
     Несколько  мгновений мысли Кренделя и гражданина бушевали
вовсю. Они вливались в мою голову, как мутные потоки в озеро.
     "Грабли!" - гремело с одной стороны.
     "Слежка!" - бурлило с другой.
     Голова  моя  трещала  от  напора чужих мыслей. Но вот мне
немного полегчало - думы противников поуспокоились.
     "Ерунда, - думал, наконец, Никифоров. - Откуда они знают?
Я чист, как голубь. Все - суета".
     "Спокойно,   Кренделюша,   спокойно,  -  успокаивал  себя
Крендель. - При чем здесь Кожаный? Надо понаблюдать".
     Успокоившись,    гражданин   Никифоров   решил   оформить
кое-какие мысли словами.
     - Вы что тут делаете? - спросил он.
     - А вы?
     -  И дед и отец мой были хлеборобами! - пояснил гражданин
Никифоров. - А я грабли строю... для нужд сельского хозяйства.
     -  А  мы  так...  -  сказал  Крендель. - Тоже для нужд...
интересуемся...
     - Не мною ли? - намекнул гражданин.
     - Да нет, мы для нужд... насчет парикмахерской...
     -  Насчет  парикмахерской  ничем помочь не могу, - твердо
сказал  гражданин  Никифоров.  - Моя специальность - грабли...
Гражданочка,  гражданочка! - закричал он, отворотясь. - Купите
грабельки!   Сами   согребают,  сами  разгребают.  Преполезный
прибор!
     -  Что-то  уж  больно длинные, - сомневалась гражданочка,
приглядываясь к граблям. - И крепкие ли зубья?
     - У этих граблей зубья крепче, чем у крокодила, - пояснял
Никифоров.  - Изготовлены из лучших пород березовой древесины.
Хоть землю греби, хоть опавший лист.
     Когда она отошла, Крендель спросил:
     - А вы не знаете, как нам найти Кожаного?
     - Да вон он стоит, - сказал Никифоров, отмахиваясь. - Вон
он стоит, Кожаный. В кожаном пальто.


Кожаный

     Человек,  на  которого  указывал  Никифоров,  стоял к нам
спиной.  В этой слегка сутулой, длинной и узкой спине чудилось
что-то парикмахерское.
     Над  кожаными  острыми  плечами виднелась кожаная кожаная
кепка,  а  снизу,  из-под  пальто,  торчали блестящие хромовые
брюки и ботинки бычьего цвета.
     Крендель подошел к кожаной спине и, робея, кашлянул.
     Спина  хрустнула  - человек обернулся. К моему изумлению,
он  и  спереди  был  затянут  в  кожу.  Из распахнутого пальто
виднелся замшевый жилет, перепоясанный сыромятным ремешком.
     Из-под жилета - кожаная майка.
     -  В чем дело? - спросил Кожаный. Голос его был скрипуч и
хрустящ.
     - Мы насчет обстригания, - начал Крендель и растерялся. -
Не стригли ли вы... Мы из Москвы... Насчет стрижки-брижки...
     Крендель  махнул  рукой,  хотел  пояснить,  но не смог. В
Карманове  он  чувствовал  себя неуютно. В Москве-то, да еще в
Зонточном, он бы сразу взял парикмахера за кожаные бока, а тут
потерял лицо и замямлил:
     -  Не  приносили ли вам стричь... Бывает, что приносят...
Конечно, и в Москве обстригают, но...
     -  О какой стрижке идет речь? - надменно сказал Кожаный и
вынул  из  кармана  руку в замшевой перчатке. В руке он держал
небольшой портсигар из крокодиловой кожи.
     - Нам сказали, что вы обстригаете... - неуверенно пояснил
Крендель.
     -  Я  -  обстригаю?!  Что за чушь?! Я и ножниц-то сроду в
руках не держал. Вот алмаз - пожалуйста. Режет любое стекло, в
какую хочешь сторону.
     Он вытащил из портсигара небольшой предмет, похожий то ли
на  молоточек,  то  ли  на  гриб  опенок, с железной головой и
деревянной ножкой.
     - Почем? - громко сказал кто-то за моей спиной.
     Я  оглянулся.  За  нами стоял Веснушчатый нос, тот самый,
что приставал в тамбуре с вопросами к Усачу в шляпе.
     -  Почем?  -  спрашивал  Нос,  наваливаясь мне на плечи и
разглядывая алмаз.
     - Червонец.
     - Даю пятерку.
     - Пятерку за алмаз, который режет в любую сторону!
     -  Пятерка  тоже  деньги, - веско сказал Нос. - Ну ладно,
накину трешку.
     - Накинь еще два рубля.
     - Да скинь хоть рублишко.
     -  Нужен алмаз - бери, не нужен - вали, - сказал Кожаный,
покачал  алмазом  и  сунул  Веснушчатому  носу  под  нос.  Тот
наклонился,  оценивая  инструмент  глазом, и почему-то понюхал
его.
     - Ладно, - согласился он. - На деньги - давай сюда алмаз.
     -  То-то,  - говорил Кожаный, пересчитывая деньги. - Три,
четыре... семь, восемь... а где еще рубль?
     -  Может,  скинешь  все-таки?  - предложил Нос, укладывая
алмаз во внутренний карман.
     - Я те скину! - рассвирепел Кожаный, хватая покупателя за
рукав  и  норовя  добраться  до внутреннего кармана. - Ребята,
держи его!
     Крендель подскочил к покупателю справа, нажал в бок:
     - Слышь, парень, не шути!
     -   Ладно,   ладно,   успокойся,  -  сказал  Веснушчатый,
отталкивая Кренделя. - Обложили со всех сторон.
     Он  вынул  из  кармана  рубль,  отдал  продавцу и исчез в
толпе.
     Кожаный  запахнул  пальто  и, даже не кивнув нам, пошел в
другую сторону.
     Крендель  потерянно  глядел ему вслед. Да, в Карманове он
был  не  в  своей тарелке. Его тарелкой был Зонточный, а здесь
все   шло   по-другому,   даже   воздух   здесь   был  особый,
кармановский, пропахший пивом, подсолнечными семечками.
     -  Я,  кажется,  не  то  говорил.  Надо было спросить про
монахов.
     - Еще бы, - подтвердил я.
     - А ты что ж молчал! - рассердился Крендель, схватил меня
за руку и потащил к выходу. - Ищи кожаную спину!
     Мы  побежали через рынок, и я крутил головой, но не видел
уже  нигде  кожаной  спины.  Да  и  вообще спин как-то не было
видно:
     рынок то глядел исподлобья,
     то поворачивался боком,
     то показывал ухо,
     золотой зуб,
     кудрявую челку,
     и  только  когда  мы  подбежали  к  выходу,  рынок  вдруг
повернулся спиной.
     Выпуклой  и вогнутой, черной и коричневой оказалась спина
Кармановского рынка, но ничего кожаного не было видно в ней.
     Зато  я  заметил  желтую  бочку  на  колесах, а у бочки с
кружкой  кваса  в  руке  стоял Веснушчатый нос. Рядом - Усач в
соломенной  шляпе.  Он  тоже держал в руках кружку, из которой
высовывалась  белая  папаха пены. Сунув усы в эту папаху, Усач
разглядывал алмаз-стеклорез, который держал в другой руке.
     - Да вы понюхайте? - послышалось мне.
     Обтерев усы рукавом, Усач приблизил алмаз к носу.
     - Пахнет хлебом, - сказал он.
     - Это квас пахнет хлебом, нюхайте внимательней.
     -  У  тебя,  Васька,  нос  как у собаки, - сказал Усач и,
отхлебнув кваса, снова понюхал алмаз.
     Крендель дернул меня за рукав.
     -  Давай,  давай,  а то спину упустим! - крикнул он, и мы
проскочили  в ворота, не в те, через которые входили на рынок,
а в другие, с противоположной стороны.



"Молоко" и "яблочко"

     С  другой  стороны Кармановского рынка тоже, оказывается,
имелась площадь. Здесь, как видно, недавно была ярмарка.
     Посреди  площади  торчало странное сооружение, похожее на
какой-то  капитанский мостик. Рядом лежала на земле коричневая
лужа.  По углам площади стояли железные домики без окон. Из-за
железных  дверей  на  улицу  доносились хлопающие звуки, будто
внутри кто-то заколачивал гвозди.
     Мы   подошли   к  железному  домику,  на  котором  висела
табличка:

                           ЯБЛОЧКО.

     Крендель  открыл  дверь,  и мы увидели длинный деревянный
барьер.
     У  барьера  спиной  к  нам  стояли несколько человек. Они
держали в руках духовые винтовки.
     -  Тир!  -  огорошенно  шепнул  Крендель,  и  тут  же все
винтовки разом выстрелили.
     -  Тьфу,  опять  в  незрелое,  -  раздраженно сказал один
стрелок, снял шляпу и вытер ею лоб.
     На  задней  стенке висели четыре мишени. На каждой из них
было   нарисовано   огромное   зеленое  яблоко.  Внутри  этого
незрелого  яблока  заключалось  другое  -  желтое.  В середине
желтого  -  было  оранжевое,  а  в  самой сердцевине багровело
спелое яблочко, в которое и метились стрелки.
     -  А  вам  чего  тут  надо? - раздраженно сказал стрелок,
попадающий  в  незрелое,  оборотясь  к  нам.  -  Это  тир  для
взрослых.
     Он  снова  выстрелил,  снял  шляпу  и  сильно ударил ею о
прилавок:
     - Опять в незрелое!
     -  Да  ты  сходи  за  молоком!  - сказал патронщик, и все
стрелки ухмыльнулись.
     Незрелый побагровел, бросил винтовку и выскочил на улицу.
     С минуту метался он по площади и скрежетал зубами.
     Как  видно,  неудачи  в  стрельбе  сильно  его  огорчали.
Отдышавшись,  стрелок  подошел  к соседнему домику, над дверью
которого висела вывеска:

                           МОЛОКО.

     Мы нырнули за ним в приоткрытую дверь, и сразу обрушились
на  нас  звуки  заколачиваемых гвоздей. Точно такой же барьер,
как  и  в  "Яблочке",  перегораживал комнату, но мишени за ним
висели  другие - белые, будто облитые молоком. В центре каждой
из  них чернел кружок размером с трехкопеечную монету. Попасть
в  кружок  было трудно. Дырки от пуль большею частью чернели в
"молоке".
     Незрелый  суетился у барьера, запихивал в ствол патроны и
торопливо стрелял.
     - Давай! Давай! - подзадоривал патронщик. - Крой! Кроши!
     -  Вы  что  это ходите за мной! - закричал вдруг стрелок,
оборачиваясь к нам. - Сглазить хотите?! Не выйдет!
     Он   снова   выстрелил  и  промазал.  Это  его  потрясло.
Подпрыгнув  на месте, он сдернул с головы шляпу, бросил на пол
и, как конь, растоптал ее.
     Мы  с Кренделем выскочили на улицу и, подгоняемые криками
и  выстрелами,  побежали  через  площадь  к третьему железному
домику.  Над  дверью его красовалась самая большая вывеска, на
которой  был  нарисован  усатый  человек  в  шляпе с павлиньим
пером. Из усов его выливалась кривая надпись:

                      ВОЛШЕБНЫЙ СТРЕЛОК.

     Отчего-то  робея,  мы  заглянули  в  дверь  и  застыли на
пороге.  Перед  нами в кресле сидел Кожаный и горстями высыпал
на прилавок духовые патроны.

                     "ВОЛШЕБНЫЙ СТРЕЛОК"

     - Ага! - сказал он, увидев нас. - Старые знакомые! Прошу.
Любая винтовка. На выбор.
     - У нас денег нет, - растерялся Крендель.
     -  Денег  нет - это плохо. Без денег какая же стрельба, -
нахмурился Кожаный.
     В  тире не было ни души. Вот сейчас бы и надо было ясно и
толково  поговорить  о  монахах.  Крендель вздохнул, приоткрыл
рот, но тут Кожаный сказал:
     - Чего вздыхаешь? Пострелять хочется?
     - Еще бы, - вздохнул и я.
     -  Ладно  уж.  По  старой  памяти  вот  вам два патрона -
палите.
     Замшевым  перчаточным  пальцем  он выкатил из россыпи два
патрона, и Крендель сразу схватил винтовку.
     Поблескивая  сизым металлом, винтовки лежали на прилавке.
Приподняв   одну   с  прикладом  густого  кофейного  цвета,  я
почувствовал, какая она тяжелая. От нее пахло маслом и сталью.
     Левой  рукой  я  надавил  на  ствол.  Он  туго  крякнул и
переломился,  открывши  влажный от масла канал. Я вставил туда
пульку,  похожую  на  свинцовый  наперсточек,  прижал  к  щеке
блестящий приклад.
     - В слона! - шепнул Крендель и выстрелил.
     Серый, рябой от пулевых ударов слон не шевельнулся.
     - Промазал, - недовольно сказал Кожаный.
     Крендель  отложил  винтовку и, тяжело дыша, стал глядеть,
как я целюсь.
     Три  железные  птицы свисали передо мной с потолка: утка,
гусь,  и  лебедь  с  особенно  тоненькой  шеей. Вместо ног под
каждою птицей торчал рычажок с белой кнопкой.
     -   Ну  давай,  давай,  стреляй  скорее,  -  не  выдержал
Крендель.
     -  Куда  спешить,  -  ответил  за  меня  Кожаный.  - Надо
выбрать.
     Под  птицами  к  стене  была  приделана  бочка с надписью
"Пиво",  рядом  стояла мельница с красными крыльями. А в самом
нижнем  ряду  мишеней  разместился  настоящий  зоопарк:  рябой
боевой   слон,   тигр,  подкрадывающийся  к  антилопе,  жираф.
Неведомо  как  и  заяц затесался в эту компанию, прилетевшую в
город Карманов прямо из джунглей.
     -  Бей в тигра! - сказал Крендель таким тоном, будто слон
был у него в кармане.
     Я  поцелился  в тигра, в жирафа и, в конце концов, выбрал
сундучок, который притулился сбоку. Что-то таинственное было в
этом   сундучке.   Хотелось   узнать,  зачем  он  висит  такой
простенький среди ярких мишеней.
     - Ты в сундучок не целься, - сказал Кожаный. - В сундучок
стреляют самые лучшие стрелки. Цель в слона.
     Я прицелился в слона.
     -  Бери  чуть  ниже,  -  командовал  Кожаный. - Под самую
кнопочку. Плавно нажимай спуск, не дергай.
     Я  подвел  мушку  под  самую  кнопочку  и  плавно  нажал.
Винтовка  сухо  треснула,  а  слон,  который до сих пор крепко
стоял на ногах, вдруг рухнул на колени.
     - Вот это стрелок! Слона подбил! Хочешь еще разок?
     - Еще бы, - ответил я.
     -  Хватит,  сказал Крендель, побледневший от огорчения. -
Некогда нам стрелять.
     - Что такое?
     -  Дело  есть... Надо поговорить... В тот раз я спрашивал
насчет парикмахерской, так не в ней дело...
     - Что за чушь! - плюнул Кожаный. - Опять парикмахерская?!
     - Да нет... дело в том, что мы ищем монахов.
     -  Монахов?!  -  изумился  Кожаный,  привстал  и, как мне
показалось, немного побледнел.
     -  Монахов,  -  подтвердил Крендель. - Вот и хотели у вас
спросить, посоветоваться, как их найти, может, вы слыхали...
     Кожаный  заволновался. Оглянулся зачем-то на дверь и тихо
спросил:
     - Каких монахов?
     - Наших, - ответил Крендель, тоже понизив голос.
     - Сколько же вам надо монахов?
     - Пять.
     Кожаный снял кожаную кепку, вытер пот, выступивший у него
на лбу.
     - Не много ли? - сказал он. - Может, одного хватит?
     - Нам хотя бы Моню, - жалобно ответил Крендель.
     - Моню? - изумился Кожаный. - Что ж вы раньше-то молчали?
Надо  было  сразу дело говорить. Все монахи здесь, а Моня... -
вдруг он замолчал и приложил палец к губам.
     Дверь дернулась, и в тир вошел новый посетитель.
     - Почем выстрел? - спросил он, подходя к барьеру.
     Это   был  тот  самый  Веснушчатый  нос,  которого  звали
Василий.


Стрельба по-кармановски

     -  Пять  копеек,  - недовольно ответил Кожаный, делая нам
знаки пока помолчать.
     - А сколько всего мишеней?
     - Десять.
     -  Вот  полтинник,  -  сказал Нос, выкладывая на прилавок
деньги.
     -  Ого!  -  восхитился  Кожаный и подмигнул нам. - Десять
выстрелов! Может быть, лучше одиннадцать или двенадцать?
     - Хватит десяти.
     - Вот это я люблю. Ты, оказывается, настоящий стрелок.
     - А вы, оказывается, не только на рынке торгуете.
     - Торговля - это так, ерунда. А сердце мое здесь.
     -  Оно  у вас тоже кожаное? - спросил Нос. - Не дожидаясь
ответа, он вскинул винтовку и выстрелил.
     Пуля   ударила  в  кнопочку  -  утка  железно  крякнул  и
перевернулась.
     - Отличный выстрел! - похвалил Кожаный. - А сердце у меня
мягкое, отзывчивое. По правде говоря, оно - золотое.
     - Может, алмазное? - спросил Василий и выстрелил в гуся.
     Гусь рухнул.
     Кожаный нахмурился.
     Василий  перезарядил  винтовку  и сшиб лебедя. Размахивая
длинной шеей, лебедь закачался, как маятник стенных часов.
     Веснушчатый   ударил   в  мельницу.  Взвизгнула  какая-то
пружинка  - и красные крылья закрутились, замелькали, сливаясь
в сплошное розовое колесо.
     -  Теперь  в  бочку,  - шепнул Крендель, и тут же щелкнул
выстрел.
     В  бочке что-то загремело, и оттуда выскочил ухмыляющийся
медведь с кружкой пива в руках.
     -  Вот  какие  стрелки  у  нас в Карманове! - с гордостью
сказал  Кожаный и похлопал ладонями, изображая аплодисменты. -
Ни в Тарасовке, ни в Перловке сроду не было таких стрелков.
     Он встал и торжественно снял кожаную кепку.
     - Как ваше имя и отчество?
     - Василий Константинович.
     -  Позвольте,  уважаемый  Василий  Константинович,  и мне
стрельнуть в вашем присутствии.
     Отойдя  к  задней  стенке,  Кожаный  хлопнул  медведя  по
голове,  затолкал  его  в  бочку,  наладил  остальные  мишени.
Вернувшись к барьеру, быстро зарядил все пять винтовок.
     - Стреляем по-кармановски! - крикнул он и выстрелил.
     Утка крякнула и перевернулась.
     Вторую  винтовку Кожаный взял одной правой рукой, а левую
руку сунул в карман, чтоб не мешала.
     Выстрел - гусь рухнул.
     Лебедя  он  сшиб одной левой, а в мельницу стрелял обеими
руками,  но  даже  не  донес  винтовку  до плеча. Выстрелил от
живота - и крылья мельницы закрутились.
     Медведя  же,  сидящего в бочке, Кожаный совсем обидел. Он
вообще  не целился в него. Даже не поднял винтовку с прилавка,
просто  нажал  курок  -  и медведь выскочил из бочки со второй
кружкой пива в руках.
     -   Заряжай!  -  крикнул  стрелок  и  похлопал  сам  себе
ладонями.
     После  такой  потрясающей  стрельбы  обстановка  в  сразу
накалилась.  В  тире  запахло  порохом.  Толкая  меня локтями,
Крендель  кинулся  заряжать винтовки, а Василий Константинович
задумчиво разглядывал мишени.
     Строго  поджав  губы,  он разложил винтовки перед собой и
замер.  Собранный, подтянутый, он сейчас напоминал ныряльщика,
который стоит на вершине скалы, собираясь прыгнуть в море.
     Вот  он  шагнул  вперед, схватил сразу две винтовки, одну
правой,  другую  левой  рукой.  Два  выстрела  слились в один.
Боевой слон рухнул на колени, а тигр прыгнул на антилопу.
     Стрелок  схватил  две  другие  винтовки, и жираф бросился
бежать на месте, а заяц застучал в пионерский барабан.
     -  Вот  это  по-кармановски!  -  сказал Кожаный. - Теперь
валяй в сундучок.
     - Стреляйте вы. Я передохну.
     -  Заряжай,  -  согласился  Кожаный  и  отошел  поправить
мишени.
     Вернувшись,  он лениво стянул с рук перчатки, одним махом
сбросил  кожаное  пальто  и  внимательно  оглядел  нас, как бы
проверяя, сумеем ли мы оценить то, что сейчас произойдет.
     -  Стреляю в слона! - четко сказал он и вдруг выстрелил в
потолок.
     Пуля  с  визгом  отскочила от потолка и ударила рикошетом
точно  в белую кнопку. Многострадальный слон рухнул на колени,
а   стрелок   схватил  другую  винтовку  и  пальнул  в  стену.
Взвизгнула пуля, рикошетом ударила в кнопку, и тигр прыгнул на
антилопу.  Жирафа  Кожаный подбил рикошетом от другой стены, а
зайца обидел не меньше, чем пивного медведя - выстрелил в пол,
и  все-таки  пуля  попала куда надо. Пришлось зайцу молотить в
барабан.
     -  Выстрел  в  сундучок!  - объявил Кожаный и на этот раз
тщательно  выбрал  винтовку.  -  Но,  конечно, не какой-нибудь
перловский выстрел или тарасовский. Стреляем по-кармановски!
     Он нырнул под прилавок и достал узкую черную ленту.
     - Завяжи-ка мне глаза, - сказал он Кренделю.
     - Не может быть, - ахнул Крендель.
     - Завязывай, да покрепче.
     Волнуясь  и  восхищаясь, Крендель завязал ленту у него на
затылке.
     С  повязкой  на  глазах  и  винтовкой в руках Кожаный был
похож  на  пирата,  играющего  в  жмурки. Он вскинул винтовку,
уставил ее в потолок и медленно стал опускать, направляя ствол
на  мишени.  Вначале он нацелился в утку, перекочевал на гуся,
миновал  лебедя,  задержался  немного  на  слоне,  и слон даже
задрожал,  но  ствол  поплыл  дальше,  ощупал  тигра  и  вдруг
отскочил  в  сторону,  уперся  в сундучок и заплясал на месте,
выискивая кнопку размером с рисовое зерно.
     Сухо  щелкнул  выстрел,  и в первое мгновенье я не понял:
попал  Кожаный  или  нет. Но вот в сундучке что-то звякнуло, и
тире раздалась нежная, хрустальная мелодия:

                    Мой миленький дружок,
                    Любезный пастушок...

     Тихо-тихо  играл  музыкальный  сундучок.  Казалось, в нем
сидят кармановские гномики и трясут золотыми колокольчиками.
     -  Да, - вздохнул Василий, когда сундучок затих. - Трудно
с  вами  тягаться. Ладно, сейчас я не буду стрелять. Последний
выстрел останется за мной.
     - Как так? Это не по-кармановски!
     - Почему не по-кармановски? Выстрел останется за мной!
     - Проиграл! Проиграл! - закричал Кожаный. Сдался!
     -  Ах,  проиграл?  Ладно,  отойдите  в  сторону. Подальше
отойдите, а то как бы рикошета не получилось.
     Он выбрал винтовку, несколько раз вскинул ее к плечу.
     - Ваш сундучок играет только одну мелодию?
     - Сколько же тебе надо? Хватит и "Пастушка".
     -  А  больше  он ничего не играет? - спросил Вася, убирая
одну руку в карман, а другой вскидывая винтовку.
     - Больше ничего.
     - Ну так послушаем! - сказал Вася и выстрелил.
     Пуля  ударила  в сундучок, в нем что-то крякнуло, и в тот
же  миг  послышалась мелодия. И правда, это была совсем другая
мелодия, да, гномики заиграли бодрей.

        Я люблю тебя, жизнь,
        И надеюсь, что это взаимно...

     -  Что  такое?  - прислушивался Кожаный. - "Я люблю тебя,
жизнь..."?
     -  "И надеюсь, что это взаимно..." - ответил Вася и вышел
из тира, твердо хлопнув дверью.
     -  Какая  жизнь?  -  повторял  Кожаный,  присаживаясь  на
корточки перед сундучком. - Какая, к черту, жизнь?
     Он нажал кнопку, и сундучок заиграл "Пастушка".
     - Ничего не пойму. Откуда взялась эта жизнь? Да и вообще,
что это за парень? Я его раньше в Карманове не видал.
     Кожаный   задумался,  прошелся  по  тиру  взад-вперед  и,
наконец, вспомнил о нас.
     - Так значит, вам монахов надо? - спросил он.
     - Ага, - кивнул Крендель.
     - Тогда пошли.
     - Куда?
     - Сюда, - ответил Кожаный и поманил нас за прилавок.
     Наступая  на  пульки,  там  и  сям валяющиеся на полу, мы
подошли  к  стене, на которой висели мишени. Кожаный стукнул в
стену кулаком - и в ней открылась дверца.
     - Заходите, - сказал он. - Только поскорее.
     В  узенькой  темной комнате, которая оказалась за дверью,
вокруг  стола,  освещенного  оплывшею свечкой, сидели монахи и
играли в лото.



Пять обстриженных монахов

     В черных, ниспадающих к полу одеждах монахи сидели вокруг
стола, и табачный дым волнами ходил над ними.
     В  сизых волнах пламя свечи колебалось, как парус, и, как
вулкан,  вздымалась  со  стола трехлитровая банка, наполненная
пивом.
     Монахи,  все  до  единого, были подстрижены наголо. И это
особенно  поразило меня в первую секунду. Как соборные купола,
сияли  над  столом их лысые головы, освещенные свечкой. Из-под
первого  купола  выглядывала курчавейшая борода, которая давно
не   щупала  ножниц,  под  вторым  -  наподобие  банана  висел
ноздреватый  нос.  Два  других  купола  были  поменьше,  сияли
послабей,  и под ними не было видно никакого лица, только рты,
в которых горели сигареты.
     На  столе  там  и  сям  были рассыпаны монеты и клетчатые
таблицы. Ноздреватый потрясывал голубым мешочком.
     - Семьдесят семь, - сказал он, достав из мешочка лотошный
бочонок.
     -  Бандитизм,  - откликнулся бородач, и все стали хватать
монеты и закрывать ими клетки, в которых была цифра 77.
     - Восемьдесят девять, - сказал ноздреватый.
     -  Кража  со взломом, - сказал от двери Кожаный, и монахи
разом   обернулись   к   нам.  -  Статья  восемьдесят  девятая
Уголовного  кодекса, - продолжал Кожаный. - Карает за кражу со
взломом сроком до шести лет.
     Купола  молча  разглядывали  нас.  Один из них - курчавая
борода  -  встал  с  места,  подошел поближе и сказал густым и
приятным, бархатным голосом:
     - Это что за рожи?
     -  Да  вот, - ответил Кожаный, указывая на нас, - монахов
они ищут.
     -  Ты  что?  - спросил бородач и постучал себя пальцем по
куполу. - Все мозги в тире отдолбил?
     -  А  ну  сядь  на  место,  Барабан,  и помолчи! - сказал
Кожаный, и весь его гардероб заскрипел от гнева.
     - Только и знаешь медведя из бочки вышибать, - недовольно
бурчал бородатый Барабан, но на место сел.
     -  Я  знаю,  чего  откуда надо вышибать, - чуть угрожающе
сказал Кожаный. - Ты понял, Барабан?
     - Понял, понял, - сказал Барабан, понизив голос. - А этих
зачем сюда притащил? Чего им надо?
     - Сам спроси, чего им надо.
     -  Так  вам  чего  надо,  шмакодявки?  -  грозно  спросил
Барабан.
     -  Монахов,  -  шепнул  Крендель.  В голосе его слышалась
сильнейшая дрожь.
     - Каких монахов?
     - Наших.
     - А сколько же вам надо монахов?
     - Пять.
     -  Пять???!!!  -  повторил бородач чуть ошеломленно. - Не
много ли? Может, одного хватит?
     - Нам хотя бы Моню, - жалобно ответил Крендель.
     - Вот видишь, - сказал Кожаный. - Все сходится.
     -  Все  сходится, - сказал Барабан и принялся изумленно и
яростно чесать свою бороду.
     - Ну что же, - сказал Кожаный и обнял нас за плечи, - вот
они, пять монахов. Все перед вами.
     -  Где? - не понял Крендель и даже заглянул под стол, нет
ли там садка с голубями.
     -  Да вот они, - пояснил Кожаный, - в лото играют. А Моня
- это я.
     - Чего?
     -  Я  и  есть Моня, Моня Кожаный, - с некоторой гордостью
подтвердил Кожаный. - Выкладывай, что у тебя.
     -  У  меня?  -  сказал  Крендель  совершенно раздавленным
голосом. - У меня ничего.
     - Как ничего? Зачем же тогда пришел?
     -  Монахов  мы ищем, - тупо сказал Крендель, оглядываясь,
как  загнанный  зверь.  Он  никак не мог понять, да что же это
такое  - Моня, Великий белокрылый Моня - вдруг кожаное пальто,
кепка, жилет.
     И   действительно,   понять   это   было   трудно,  почти
невозможно,   но   понять  было  надо,  и  Крендель  напрягся,
наморщивая лоб. Я-то уж давно все понял. Я понял, что Карманов
-  это  вам  не Москва, здесь все возможно, а если это тебе не
нравится, лучше сюда не приезжать.
     - Я и есть Моня Кожаный, - втолковывал Кожаный. - Говори,
что у тебя? Кто вас послал?
     -  Они,  наверно,  от  Сарочки,  -  подал  голос  один из
пустолицых.
     - Монахов мы ищем, - в отчаянии забубнил Крендель.
     - Тьфу! - плюнул Моня Кожаный. - Да зачем тебе монахи?
     - Гонять, - ляпнул Крендель.
     В  голове  его, как видно, творилось черт знает что. Если
раньше  в  ней  сидели  пять  похищенных  монахов, то здесь, в
Карманове,  в  его голову набилось столько разного мусора, что
вымести  его одним махом было невозможно. Грабли и стеклорезы,
стрельба  по-кармановски  смешались  в  его  голове,  а к пяти
монахам  добавились еще пять. Получилось десять. Одни сидели в
голове,  другие  играли  в лото, и разобраться в этом Крендель
был не в силах.
     -  Гонять?  -  повторил  Кожаный и развел руками, пытаясь
сообразить, как же это так - гонять монахов?
     - Да они, наверно, от Сарочки, - снова сказал пустолицый.
- Сарочка вечно напортачит.
     Тут  ноздреватый,  который  молчал  до сих пор, бросил на
стол   лотошный   мешочек   и  взмахнул  руками,  как  голубь,
собирающийся взлететь.
     -  Ты что, не видишь! - злобным шепотом крикнул он. - Они
подосланы! Гонять собрались! Хватит! Гоняли уже нас!
     Он  кинулся вперед, схватил меня за шкирку, а Кренделя за
шиворот  и  принялся трясти. Я почувствовал, что превращаюсь в
голубой мешочек. Кости мои застучали, как лотошные бочонки.
     - Гоняли нас! Гоняли! Кто вас подослал?! Это - подкидыши!
     -  Широконос... с Птичьего. "Ищите, говорит, в Карманове.
Если украли, значит, там." Мы и поехали монахов искать.
     -  Врешь,  моль,  червяк!  -  взревел Барабан. - Вот они,
монахи, все перед вами.
     - Да это не те монахи! - закричал Крендель. - Нам голубей
надо!  У  нас  голубей  украли,  мы и поехали Кожаного искать.
Который голубей стрижет.
     -  Постойте,  -  сказал Моня Кожаный. - Я раньше и правда
держал  парикмахерскую,  причесывал  сизокрылых.  Но  давно уж
распустил  клиентов.  Так  что, у вас голубей, что ль, украли,
монахов?
     - Монахов, монахов! - обрадовался Крендель. - Голубей.
     - Тьфу! - плюнул Кожаный. - Я думал вам другое надо.
     -  О  чем ты думаешь! - сказал Барабан. - Хочешь нас всех
под  монастырь  подвести?  Только  и  знаешь  медведя из бочки
вышибать!
     -  Я тебе знаешь чего вышибу? - грозно спросил Кожаный. -
Понял чего? Или нет?
     - Понял, понял, - сразу сказал Барабан.
     -  А  вы,  голуби, - сказал Моня, - выметайтесь отсюда, и
чтоб духу вашего в Карманове не было!
     - Поняли, поняли, - облегченно сказал Крендель и уж хотел
было выметаться, но тут снова подскочил
ноздреватый.
     - Куда? Никуда они не уйдут. Это - подкидыши. От капитана
Болдырева.
     - Да не подкидыши мы! - закричал Крендель.
     - Ну, если вы подкидыши! - сказал Моня Кожаный и заглянул
в  глаза  Кренделю, а потом мне. - Если подкидыши - под землей
найду.
     Ударом  ноги  он распахнул дверь, протащил нас через весь
тир и вытолкнул на улицу.
     Крендель  споткнулся,  упал,  но тут же вскочил на ноги и
дунул  через площадь к вокзалу. В одну секунду он развил такую
скорость,  что  на поворотах его заносило и разворачивало, как
грузовик на льду. Сады, палисадники мелькали по сторонам, а мы
бежали быстрее, быстрее и были совсем недалеко от вокзала, как
вдруг   из   какой-то  подворотни  высунулась  огромная  рука,
пролетела  за  нами вдогонку и сразу сгребла в охапку и меня и
Кренделя.
     - Стой! - сказала рука и втащила нас в подворотню.



Комната цвета какао

     Рука  крепко держала нас и не думала отпускать. Напротив,
к  первой руке добавилась вторая, не менее суровая и властная.
Не  сговариваясь,  руки  поделили  нас.  Одна  держала  теперь
Кренделя, другая - меня.
     Где-то высоко над руками светились огромнейшие рыжие усы.
Они  шевелились, как щупальца осьминога. Такие усы забыть было
невозможно. Совсем недавно они пили квас и нюхали стеклорез, а
теперь   в   темной   подворотне  они  подрагивали,  как  лучи
прожектора,  и  отраженным блеском мерцала над ними соломенная
шляпа.
     - Те или не те? - послышалось из-под шляпы.
     - Те, - ответил знакомый голос. Они самые.
     Рядом с усачом в подворотне стоял волшебный стрелок Вася.
     - За что? - заныл Крендель. - Отпусти!
     -  Молчать - не двигаться! - приказали усы, а руки тут же
нарушили приказ, подтолкнули вперед: - Проходите.
     - Куда еще?


 

ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
лифты здесь lifttx.ru