драматургия - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: драматургия

Лекомцев Александр  -  Приглашение на тот свет


Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [3]



Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru


Анна Степановна: - Как вы подросли, возмужали и похорошели, Софьюшка и Юрик! И мы с Линой желаем вам доброго здоровья. Сейчас чай будем пить! Юрий: - Спасибо! Ни какого чая! Потом обязательно, факт, попьём и не только супу и чаю. А сейчас мы к вам на секунду заскочили! Давно не были. А дел по горло (оба кладут коробки куда-то, за диван). Это вам скромные подарки-сувениры! Пока коробки не раскрывайте. Потом насмотритесь! Да и мы уже всё это в дальний угол запихали. Юрий и Софья садятся на диван. Софья (с радостью сообщает): - А мы с Юрой скоро поженимся. Юрий: - Это факт. Софью я уже конкретно полюбил. Да и время назрело. Мы уже с ней в ЗАГСе набили стрелку. Всё произойдёт на самом торжественном уровне. Когда, чего и как, сообщим вам в первую очередь. Бизнес бизнесом, а жениться надо (пауза). Жаль, что Димана, другана моего, в живых нет. Он бы порадовался за нас и за всю мазуту! Досадно. Хороший пацан был. Реально справедливый. Лина (радостно): - У Димы всё обстоит нормально. Он только что здесь был. Анна Степановна (серьёзно): - Явился – не запылился. Лину, вон, на тот свет жить приглашает. Юрий и Софья от волнения и недоумения встали с дивана. На их лицах читается и выражение страха. Юрий (с хрипотой в голосе): - Как это… приглашает на тот свет… Жить? Как можно там жить? Вы… того и этого… Софья (сочувственно): - Бедные вы мои, бедные (обнимает Лину и Анну Степановну). Это нервы. Никак не можете пережить утрату. Юрий: - Лина, хоть Диман – мой друг по жизни, но надо тебе строить свою жизнь. Нельзя же на этой почве… как бы, это… с ума сходить (несколько саркастически). И каким таким образом Дима нарисовался здесь? Анна Степановна: - Очень просто. Сначала позвонил, а потом и сам пришёл или приехал с того света. Юрий (задумчиво): - Да, Дима всегда был очень вежливым. Сначала позвонил. Надо же! (серьёзно, озабоченно и участливо). Ну, надо же, какой культурный и обходительный. Даже визит нанёс! Но я, как выражаются, некоторые граждане, гнать пургу не буду и скажу, что мой бизнес процветает. Модельная обувь моей фабрики одна из лучших в России. Одним словом, баксы свободные имеются. Я запросто выпишу для вас из-за бугра самых лучших психиатров и колдунов. Тут не имеется ни какого дешёвого базара. Надо вам подлечится… того… пока не поздно. Лина: - Юра и Софья, всё, что мы говорим с мамой о Диме, вполне серьёзно. Софья садится на диван, обхватывает голову руками. Анна Степановна (с обидой): - Да не сошли мы с ума! Это я вам откровенно говорю, дорогие мои, Юрочка и Софьюшка. Юрий (его осенило): – Я всё понял! Я, как бы, въехал. Этот ваш Дима, который здесь нарисовался, его двойник. Только не совсем понятно, что ему от вас надо. Может, ему Лина понравилась, допускаю, что он вас хочет облапошить, обобрать, принял вас за конкретных лохов (размышляет). Но что-то и тут не всё крепко клеится (пауза). Ага, сообразил. Этот гражданин слинял из психушки, конкретно. Если с ним встречусь, то буду его бить. Пришибу абсолютно. Одним психом в России будет меньше. Лина: - Юра, это не двойник. Это – самый настоящий Дима! Это мой… погибший и похороненный муж. Анна Степановна: - Бросьте, ребятишки, солмгневаться! Вся беда и радость в том, что к нам приходил в гости именно он, Димочка Перфилов! Юрий: - Извиняюсь, конечно, Анна Степановна, но к вам приходили… глюки. Такое появления, визит с того света, не реально (мечтательно). А был бы Диман жив, я его бы в своё дело взял. Пусть бы напрягался, но голодным никогда не ходил и не стонал бы, что морковка на рынке подорожала. А это, конкретно, его двойник, у которого крыша потекла. Как говорят учёные люди, тут явное стечение обстоятельств. Появляется Дмитрий. Его видят все присутствующие. Дмитрий: - Извините, но у меня появилась возможность немного побыть с вами (радостно). Юра! Софья! (пытается обнять обоих, но они сторонятся). Вы меня боитесь. Я понимаю. Но как я рад, что мы встретились. Правда, я сам только недавно смог появиться здесь… из параллельной России. Юрий: - Вопрос ставлю конкретно и сурово. Кто ты, старичок, и какого хрена тебе здесь надо? Тебя сразу прибить или как? Дмитрий (с сожалением): - Не узнаёте, а жаль. Да это же я - Дмитрий! Я пришёл в мир ваш за своей женой. Юрий: - Подай тебе морковку, да ещё стоячую! Ну, ты и продуманный… хмырь! Ты на Димку здорово похож, пройдоха (серьёзно). Но это тебя не спасёт. Я буду бить тебя конкретно, очень долго и очень больно (старается несколько раз ударить его по лицу, но никак не может попасть в цель). Ты, псих, заколдованный, что ли? Лина (с робким возмущением): - Зачем ты, Юра, обижаешь моего Диму? Анна Степановна: - Правильно! Не хорошо получвется. Если Димочка – покойник, это не значит, что над ним можно издеваться. Софья (смущаясь): - Вроде бы, это и на самом деле Дима (скороговоркой). И вот, почему-то, начинаю в это верить (Дмитрию). Я вот, Димочка, ушла из госпиталя, больше там не работаю медсестрой. Мы с Юрой занимаемся бизнесом. Производим модельную обувь. Если бы ты был живой, Дима, то бы обязательно с нами занимался доходным и благородным делом. Юрий: - Ты что, Софья, тоже не в себе, конкретно? Да я Димана лично похоронил и натурально помню, где его закопали. А тут какой-то проходимец и самозванец. Держит нас за полных лохов! Дмитрий: - Ты ошибаешься, Юра. Но я на тебя не в обиде. Ты дальше своего носа ничего и никогда не видел (Софье). Мне теперь не до земного бизнеса. Суета! У меня сейчас, Софья, совсем другая жизнь. Я пришёл сюда за своей Линой. Мне представилась такая возможность, и я очень рад такому стечению обстоятельств. Софья: - Это, конечно, не очень здорово, что ты, Дима, умер. Но я, всё равно, очень рада, что мы встретились. Юрий (с сарказмом): - Я прямо балдею от вашей тёплой дружеской беседы и торчу! Лина: - Юра, ты не понимаешь простых вещей. Анна Степановна: - Вот именно! И может быть, Юрочка, тебе стоит обратиться к психиатру. Юрий: - Вы называете такой расклад простыми вещами? Нет, пока ещё у меня в башне не заклинило. Но чувствую, что от таких разговоров, факт, заклинит. Дмитрий: - Вот ты, Софья, умница. А мой друг, Юра, туповат. Не видит, что это я, а никто-нибудь другой. Юрий: - Слушай ты, приведение или там проходимец, не коси под Димана. Я сейчас позову свою охрану и тебя очень хорошо отрехтуют! Анна Степановна: - Этого делать не следует, потому что Дима - не просто гость. Лина: - Потому, что онг мой муж, единственный и неповторимый. И всегда, и всюду для меня живой. Софья: - Ни какую охрану в наши дела посвящать не стоит. Дмитрий: - Твоя охрана, даже очень вооружённая, не справится со мной, Юрок. Софья: - В общем-то, нам с Юрой пора идти. Потом созвонимся. Юрий: - Да как же мы можем оставить Лину и Анну Степановну с наглым двойником, Софья? Никуда не годится! Софья: - Успокойся, Юра. Дима их любит и никогда не обидит. Понятно, что Лина добровольно на тот свет не отправится. Это исключено! Но мне кажется, что он, самый настоящий, наш Дима. Нет, не кажется, я абсолютно уверена. Ты тоже это обязан понять, Юрик. Юрий: – Чего тут понимать! Это Лжедмитрий. Но он ещё и псих, причём, при том, конкретно, грамотный и сообразительный. Не простой паренёк. Продуманный! Но если ты, Лине нравишься, мерзавец, то женись на ней. Дмитрий: - Ещё раз повторяю для особо одарённых. Я – это я. И пришёл сюда за своей женой, если она пожелает быть со мной там. Лина: - Пожелаю! Софья: - Не говори глупости, подруга! Никто тебе этого сделать не позволит. Лина: - Я ни кого и не собираюсь спрашивать. Юрий: - Ладно. О грустном поговорим потом. Сто пудов – поговорим! Но пока, видишь, Лина, согласна отправиться с тобой в тредисятое царство-государство. Допустим, я поверил во всю это чушь. Но если всё так, то о чём ты, допустим, Диман, думал раньше? Больше года выжидал там… у себя, в гробу. Схватился поп за яйца, когда пасха прошла! Дмитрий: - Раньше здесь появиться я никак не мог! Юрий:- А какого чёрта ты под автомобиль попал? (как бы, спохватившись). Но, повторяю, если ты, самозванец, понравился Лине, а она – тебе, то - женитесь, ребята. Два психа - не только, конкретно, психушка, но это и полная гармония. Дмитрий: - Не могу я здесь, на Земле, остаться. Нет у меня разрешения на перемену места жительства от Руководителей Верхних Миров. Юрий: - Да я для тебя, брателло, любое разрешение куплю. Лина: - Не всё, Юра, покупается и продаётся. Юрий: - Нет, Линушка, всё покупается и продаётся. Софья: - Ты же помнишь, Юра, что нам пора идти. Юрий и Софья собираются удалится. Юрий (уходя): - Мы исчезаем очень не надолго. Но скоро мы займёмся конкретно и вплотную вашим вопросом (задумчиво). Ты тоже выйдешь отсюда с нами, дружок. Так надёжней. Дмитрий (с сожалением): - Ах, Юра, жаль мне, что ты своих не узнаёшь. Я ведь твой друг и всё про тебя знаю. Даже знаю, что мочился в постель до семнадцати лет. Софья: - Скажи, это точно, Юра (улыбается)? Видишь, Дима знает о тебе даже то, о чём я не ведаю. Юрий (Дмитрию): - И для тебя, приведение, суперкайфово объявлять о моей болезни, которой сейчас в помине нет, во всеуслышание? Дмитрий: - Обычная крайняя мера, чтобы ты немного поостыл и успокоился. Анна Степановна: - Теперь я ни на секунду не сомневаюсь, что Дима – это Дима. Это он, и никто больше! Юрий: - Я лично в такое никогда не поверю. Просто, этот псих – телепат, и хорошо умеет гнать пургу, конкретно. Или мой лечащий врач, факт, за миску борща продал ему великую тайну. Софья: - Ты шутишь, Юра, а ситуация здесь очень серьёзная. Надо что-то решать? Юрий: - Тебя, Софья, не понять. То ты срочно собираешься убежать из этого дома, то вдруг тормозишь и намереваешься в пожарном порядке что-то решать. Я понимаю, что и у тебя сдают нервы. Скажи мне, что тут решать! Лине, конкретно, никто не позволит умирать. Лина: - За меня никто и никогда не будет принимать решение, Юра. И не гони от меня моего любимого человека (с грустью). Ничего ты не понимаешь. Юрий: - Вот именно, что я всё прекрасно и понимаю. И даже если стоящий перед нами двуногий воскресный мираж и есть Диман, в чем я буду сомневаться до конца дней своих, то я вот что скажу. Умер - так умер! Надо было не умирать! Какого чёрта появился он здесь, чего ему тут надо? Дмитрий: - Так было надо Лине и мне! Господу, в конце концов! Софья (Юрию): - У них всё хорошо. Может быть, даже лучше, Юра, чем у нас с тобой. Пойдём! На же срочно надо в одно место. Мы ведь скоро вернёмся! Юрий (задумчиво): - Да, пойдём. Думаю, пока будет всё нормально. Мы, факт, очень скоро вернёмся. Софья и Юрий уходят. Лина: - Не обращай внимания, Димочка, на все эти разговоры твоих друзей. Им сложно осмыслить происходящее. Дмитрий: - Я понимаю, Лина. Я чувствую, что вы, Лина и Анна Степановна, хотите что-то обговорить, без моего присутствия, тэт-а-тэт. Я могу удалиться. Анна Степановна: - Я понимаю, Димочка, что от тебя ничего не скроешь. Не обижайся. Но мы с Линочкой поговорим в соседней комнате несколько минут, ну, ты понимаешь, как мать с дочерью. Случай, согласись, выпал нам с ней особый. Дмитрий: - Да. И мне тоже следует немного побыть одному. Лина: - Если что, Дима, мы в соседней комнате. Не скучай. Скоро вернёмся. Сам понимаешь, мне надо окончательно убедить маму кое в чём. Пока она, как бы, колеблется… Анна Степановна: - Ещё бы! Да и у нас всё не как у людей. Лина и Анна Степановна уходят. Появляется Альберт Карлович Альберт Карлович: - Самый добрый день! (ошарашено). Странно. Удивительно, что я встречаю тебя, то есть вас здесь, Дмитрий… Сергеевич. Насколько я помню, вас ведь нет в живых. То, что я сейчас вижу, категорически невозможно. Дмитрий: - Долго объяснять, Альберт Карлович, но такое возможно, и это именно я. И ещё скажу. Вам следует к моей жене Лине, как к дочери относиться, а не унижать её своими грязными выходками. Из ваших наглых приставаний к ней ничего доброго не получится. Уверяю вас! Альберт Карлович: - Вот оно, наконец-то, настало. Я сошёл с ума! Я уже, вполне, созрел для беседы… с привидением (философски). Поймите, Дмитрий Сергеевич, женщины коварны не только в произведениях многочисленных авторов зарубежной литературы, но и в наших, отечественных (очень волнуясь). Впрочем, о чём это я? Каким образом ты, Дима, появился здесь? Такого не может быть, господин Перфилов. Ты - кара Господня? Да? Я наверняка сошёл с ума. Свихнулся, короче говоря. Дмитрий: - Дураки, даже с учёными степенями, ума не сходят, Альберт Карлович. Альберт Карлович: - Это не аргумент. Я предполагаю, что я не совсем… дурак. Я ведь лично принимал участие в твоих похоронах и не только я. Многие студенты были, да кого только я не встретил у твоей могилы. Ты был молодым, но уже уважаемым человеком. А теперь ты заявился сюда! Впрочем, не ты заявился, а я просто… сошёл с ума. Дмитрий: - Я на самом деле, как вы изволите выражаться, заявился сюда, как бы, с того света. Альберт Карлович (со стоном): - Я умираю и одновременно схожу с ума (кричит в соседнюю комнату). Аннушка, ты где? Дай мне срочно стакан валерьянки! Появляется Анна Степановна с рюмкой валерьяновых капель, разведённых в воде. Анна Степановна (подаёт ему лекарство): - Я так и знала, Альбертик, что ты всё не правильно поймёшь и очень традиционно воспримешь. Пей, Альбертик! Валерьянка у меня всегда под рукой. Альберт Карлович (выпивает лекарство залпом): - Мне внезапно стало лучше! Но как сказал древнегреческих поэт Анакреонт, и это я принимаю на свой счёт, «Не на долго пить осталось из отрадной чаши жизни. Из очей роятся слёзы. Не даёт покоя Тартар. Но кто раз туда спустился, на возврат оставь надежды». А ты вот, Дмитрий, вернулся с того света. Но такого не может быть! Дмитрий: - Я устал объяснять вам и всем остальным, что, да, я пришёл к вам, сюда! Оттуда! Впрочем мой мир граничит с вашим. Всё взаимосвязано, один мир перетекает в другой… Я пришёл. Так нужно! А вот лично вам, Альберт Карлович, рано уходить в один из Иных Миров. Смерть, как говорится, надо заслужить. Альберт Карлович (встаёт): - Собственно, всё! Разрешите откланяться. Анна, я пошёл к психиатру Рогову. Если не вернусь, то я, получается, на стационарном лечении. Дмитрий: - Честно говоря, я был бы рад, если бы ушли, как можно быстрей. Меня уже начинает бесить ваше слабоумие. Альберт Карлович (с ужасом): - Господи! Я опять вижу покойника и слышу его голос. Хорошо, что он не просит у меня закурить! Анна Степановна: - Альбертик, ты совсем зщабыл, что Дима не курит. Правильно делает. Курение вредно для здоровья даже… мёртвого человека. Не волнуйся! Я сейчас тебе все объясню! Альберт Карлович (решительно): - Не надо мне ничего объяснять! Альберт Карлович уходит Дмитрий: - Альберт Карлович – негодяй. Но я решительно не понимаю его. Вроде, грамотный человек и даже относительно уважаемый в определённой среде. Анна Степановна: - Сейчас среди «уважаемых» людей очень много чертей, самых настоящих. Но Альбертик, всё-таки, мой муж (подходит к Дмитрию, гладит его по голове). Надо же, Дима, ты, как живой! Дмитрий (с обидой): - А какой же я ещё, Анна Степановна? (пауза). Да не жалейте вы о нём. Добрые духи сообщили мне, что Альберт Карлович, на самом деле, отправился к психиатру. Но он сошёл с ума не сейчас, а гораздо раньше. Впрочем, сумасшедших в природе не существует. Анна Степановна: - Но мне жаль его, не такое уж и дерьмо мой Карлович, и местами даже очень умный человек. Фрагментами и… периодами. Возвращается Юрий. Юрий: - Я решил снова заглянуть к вам, на пару минут. Софья во дворе ждёт. Может быть, конкретно, извиняюсь, я уже вам тут поднадоел. Но, факт, надо было вернуться, Анна Степановна. Анна Степановна: - Да кто ж вас с Софьей гонит, Юрочка? Вы для меня и Линочки – самые дорогие люди. Юрий: - У меня набита важная стрелка. Да чёрт с ней! Братаны поймут, что и как. А меня сомнение жуткое задолбало. Я ещё раз решил пообщаться с психом, который выдаёт себя за Димана. Дмитрий: - Если бы ты, Юра, не был моим другом, то мне пришлось бы тебя крепко поколотить. Впрочем, человеческая слепота и тупость – безграничны. Входит Лина. Лина: - Не думаю, что вы поссоритесь. Побудьте немного вдвоём и успокойтесь, а мы с мамой на минутку оставим вас. Не всё обсудили. Мне надо готовиться в дорогу. Поговорите немного. Одним словом, не скучайте, мы скоро вернёмся. Анна Степановна: - Мы с дочуркой ещё кое-какие организационные вопросы до конца решить… как говорят, новые русские. Впрочем и коммунисты почти так же выражались. Лина и Анна Степановна снова уходят в соседнюю комнату. Юрий: - Кошмар! Жутко наблюдать, как родная мать свою дочь, здоровую, крепкую, сильную, готовит к смерти! Дмитрий: - Ты, Юран, много не понимаешь и не желаешь понять. Мне не трудно окончательно тебе доказать, что я – это я. И мне ведь тоже хочется счастья. Юрий: - Ты, если по-научному выражаться, эгоцентрист. Думаешь только о себе. И я повторяю тебе, дух, что надо было не умирать. Не стоило прыгать под автобус. А был бы ты жив, то не существовало бы и ни каких проблем. Дмитрий: - Значит, ты уже наполовину поверил, что это именно я? Юрий: - Дело в том, что кем бы ты ни был, но, факт, речь твоя, жесты и рожа – всё Димкино. И если ты актёр, то очень классный… без приколов. Дмитрий: - Думай, что хочешь. Но я пришёл в ваш мир за своей женой. И ни какого эгоизма здесь нет. Ты просто ещё не можешь понять, что ни смерти, ни рождения не существует. Юрий: - Ты хоть понимаешь, гнусное приведение, что тё, о чём ты тут кукарекаешь, как говорят мои некоторые знакомые, дешёвый базар. Ты гонишь пургу! Анна Степановна и Лиина просто сошли с ума! Это ты их довёл до такого состояния. Тебе радостно наблюдать за тем, как мама готовит дочурку в дорогу! Куда, черт возьми?! На тот свет? Дмитрий: - Юра, друг мой, у меня там, не в вашем мире, в параллельной России хороший дом, прямо на берегу солёного озера. Прекрасная работа, не могу сказать, какая. Там более прогрессивный и разумный Мир. Не такой уж и святой, но, во всяком случае, землянам ещё долго придётся таких результатов, минимум пройдёт тысячелетие. Появляется Софья Софья (извиняясь): - Дверь была открыта, и я не стала звонить. Устала ждать тебя на улице, Юра. Вот решила тоже вернуться сюда. У меня появились некоторые мысли по поводу происходящего. Дмитрий: - Я знаю, о чём ты сейчас скажешь, Софья. Ты вспомнила, что в истории человечества было несколько случаев, когда с того света, к родителям, детям, жёнам и мужьям возвращались ими похороненные близкие и дорогие для них люди. Софья: - Да, Дима. Причём, меня ни чуть не удивляет то, что ты обладаешь телепатическими способностями. Но вот людей, вернувшихся в наш мир, бывших покойников, принимали назад их семьи и… жизнь продолжалась. Я имею в виду земную жизнь. Юрий: - Любимая моя, Софьюшка, ты несёшь полную околесицу! Дмитрий: - Нет уж, прости, старик! Софья не виновата в том, что ты такой тупой и кроме своего заводика по производству обуви сомнительного качества ничего не знаешь и не желаешь знать. Юрий: - Заруби себе на носу, фантом, что в туфлях, сапожках, сандалиях и прочей обуви нашего производства ходят не только граждане России, но многих стран Ближнего Зарубежья. Софья присаживается на диван, волнуясь, закуривает. Дмитрий: - Я хорошо помню, что вы меня положили в гроб в туфлях твоего производства. И когда вместе со мной энергетическая сущность этих штиблет перешла в параллельную Россию, они тут же развалились. Низкое качество. Кроме того, в основных Мирах Мироздания подобные модели давно вышли из моды. Там такое не носят. Надо же, Юра, не за баксами гнаться, а честно работать на потребителя. Творчески к делу следует относиться. Юрий: - Не хватало, чтобы меня покойники учили, как жить, что и как делать. Дмитрий: - Если хочешь знать, господин Юра, это ты покойник, больше, чем я, и все вы, земляне. Мы там, в параллельной России, да я думаю, и в других Мирах, плачем, скорбим о вас, как о мёртвых, не пришедших к настоящей жизни. У нас есть специальные храмы и поля, где мы поминаем вас. Кстати, наша водка по качеству гораздо лучше вашей и легче пьётся. Юрий (уходя в себя): - Еще малость – и я, как бы, созрею для дурдома. Дмитрий (берёт в руки гитару): - Мы там тоже ценим здоровый юмор и у нас тоже умирают, то есть переходят в другой Мир. Давайте, для разрядки, напряжённости я вам что-нибудь спою. Юрий (машет рукой): - Валяй, вампир! Пой! Дмитрий (ударяет по струнам, играет и поёт): 1. Дачу у погостья Я купил – дурак. Ходит ко мне в гости Старый вурдалак. Под окном хохочет, Кровосос и хам. Закурить он хочет, Только я не дам. РЕФРЕН: Не стучитесь вы в окно, Вас ведь нет в живых давно. А иначе подниму я крик. Я вам ясно говорю, Дверь свою не отворю. У меня заряжен дробовик. 2. Я на все запоры Дверь закрыл, уймись! Жрёт он помидоры. Жри – не подавись! По ночам по грядкам Шлёпает, подлец. Ест горох украдкой, А ещё мертвец. РЕФРЕН. 3. Продаю я дачу, Отдаю за грош. По ночам я плачу, Так не проживёшь. Сам стучу в стекло я, На него сердит. Он с улыбкой злою В страхе говорит: РЕФРЕН. Дмитрий вешает гитару на стену, вновь садится в кресло. Юрий (с сарказмом): - Ничего не скажешь, добрые у вас песни. Дмитрий: - У вас не лучше! Софья: - Всякое искусство имеет право на существование. Даже там… квадраты. Хотя, это… Впрочем, ребята, не надо вам ссориться (задумчиво). А я ведь вот ещё о чём вспомнила. Тоже где-то про такое читала. Самое загадочное заключается в том, что подобные тела тех, кто возвращается с того света на Землю, остаются по-прежнему в могилах и, как обычно, продолжают… разлагаться. Это загадка. Юрий: - А ты ведь, Софья, медик, а преподносишь нам… несуразицу. Дмитрий: - Да, всё происходит именно так, как говорит Софья. Никакой тут тайны и чуда нет. Тела всех живущих во всех Мирах существ - всего лишь одежда души. Господь, да и не только он, способен создать бесконечное множество копий, таких «костюмов» для одной или нескольких духовных субстанций. Они, если необходимо, ничем не будут отличаться друг от друга. А то, что я сюда на некоторое время явился – желание Всевышнего. Он меня понял и пошёл на определённые уступки. И пришёл я к вам, обратите внимание, не в виде приведения, а в плотном, в вашем понимании, своём теле. Я отсюда без своей жены Лины не уйду! Такова воля Всевышнего, её и моя! Юрий (в гневе): - А не пошёл бы отсюда куда-нибудь, не близко - не далеко! Раскатал губу! Он, видите ли, конкретно, там, в загробном Мире, нас всех поминает. Не знал, что приведения могут быть такими наглыми… идиотами. Софья: - Юра, не психуй! Тебе вредно волноваться. У тебя от перевозбуждения начинается аллергия, лицо становится красным, как запрещающий цвет светофора. Входят в приподнятом настроении Анна Степановна и Лина. Она в свадебном платье. Лина (демонстрируя свой наряд): - Посмотрите, как прекрасно сохранилось моё свадебное платье! Димочка, я решила лечь в гроб именно в нём. Ты не возражаешь? Дмитрий (встаёт с кресла подходит к Лине, обнимает её): - Ты прекрасна в нём, моя Золушка! Да, ты явишься в параллельную Россию именно в нём. Ты поразишь всех своей красотой и блеском! Анна Степановна: - Да, мои дорогие, именно в нём моя дочурка ляжет в гроб (ко всем). Вы обратите внимание на платье! Какой фасон, какие прекрасные сборки! Да и фата – просто прелесть! Софья: - Очень замечательно, Лина! Юрий (категорично): - Если я сейчас, конкретно, не выпью стакан водки, то окончательно сойду с ума от этого кошмара! Софья: - Я тоже хочу (возбуждённо). Очень хочется выпить! И нам ведь можно. За рулём нашего «Кадиллака» охранник Виктор Павлович. Анна Степановна: - Ребята, с этим проблем нет! Альберт Карлович иногда причащается, порой даже, капитально. Лично я не хочу, и Лиина не пьёт. А вы идите на кухню. Там, в холодильнике, в самом верху литровая бутылка «Матрицы» и закуска имеется. Сами там хозяйничайте. Юрий (Дмитрию): - А ты приведение, выпьешь с нами. Дмитрий: - Мне никак нельзя. Я здесь, на Земле, в очень ответственной командировке. Юрий: - Опять дичь порешь, приведение? (уходя). Запомни, фантом, ты ни какой ни мой друган, Димка Перфилов. Может быть, ты и Димка, но только не Перфилов, а Иванов, Сидоров, Петров и так далее. Актёр ты, ясно, без дураков, классный. Я даже в непонятках. А если ты, конкретно, Лине понравился, то женись на ней. И пургу не гони про какую-то там параллельную Россию! Женись! Но покойника из себя или там ангела корчить не надо! Подумай над своим поведением, пока я водку жру! Софья: - Не хулигань, Юрик! (берёт его под руку). Я тоже редко пью эту гадость. Но тут надо! Голова ходит кругом. Юрий и Софья уходят Анна Степановна (возбуждённо, почти весело): - Да не обращайте на них внимания, мои хорошие! У них своя жизнь, у вас – своя. Их тоже можно понять. Не каждый ведь день и не со всеми такое происходит. Дайте им привыкнуть к тому, что творится в нашей квартире (Лине, заботливо). Ты уж там, Линочка, на том свете, теплее одевайся. Береги себя. Дмитрий: - Всё будет нормально, Анна Степановна. Лина: - Да что ты, мама! Я ведь уже очень взрослая. Анна Степановна: - Даже я своими куриными мозгами начинаю понимать, что нет в Большом Мире смерти. Всё абсолютно - живое. Ты меня в этом убедил, Дима. Мы все – одно целое. Так получается. Лина: - Теперь и мне понятно, что многие люди, что исчезают бесследно, просто поглощаются другими Мирами. Дмитрий: - А те, что возвращаются назад, на Землю, чаще всего, не могут вспомнить даже своего имени. А многие из них – даже совсем не земляне. И животные земные и не земные перевоплощаются в людей обликом своим, и наоборот. А ведь все они, по земным представлениям, покойники. Всё возможно в Мироздании, если того пожелает Всевышний. Лина: - Получается, что родственники, принимающие назад своих близких, как бы, с того света, не понимают, что имеют дело с давно умершими людьми. Не знают этого или не желают знать. Дмитрий: - Чаще всего, Лина, бывает именно так. И провалы в памяти пришельцев, то есть амнезия, запланированы Свыше. Но есть и такие люди, которые, не уходя в другой Мир, на какое-то время, живущие здесь, на Земле, теряют память. Просто обо всём не расскажешь. В комнату возвращаются, немного навеселе, Юрий и Софья. Софья (дожёвывая солёный огурец, садится на диван): - Вот теперь, мои славные, мне всё абсолютно понятно. Как же вас всех люблю! Юрий (берёт гитару и присаживается рядом с Софьей): - Слышь, приведение, я тоже умею малость бацать на гитаре и почти что петь. И тоже спою какую-нибудь гадость, потому что так хочу (берёт первый аккорд, играет и поёт): - 1 Девушка ходит с парнем в кино. Парень хороший, но умер давно. Часто из гроба парнишка встаёт, На дискотеку девчонку ведёт. - Это любовь,- все соседи твердят,- В том, что он мёртвый, не виноват. Но критикуют девчонку друзья: - С трупом дружить и встречаться нельзя. Взор у девчонки любовью горит, С нежностью томной она говорит: РЕФРЕН: А я люблю его, Парнишку своего. Мы очень с ним друг друга полюбили. Он, если и полюбит, Вовеки не разлюбит. Он обо мне мечтает и в могиле. Меня давно не следует учить. Нас никогда и никому не разлучить! 2. Папа и мама сердиты порой, Свадьба у дочери не за горой. Что ж ты терзаешь мать и отца? Зачем полюбила ты мертвеца? Только девчонка упорной была, В гости парнишку она привела. Лязгнув зубами, сказал паренёк: - К вам я своих приведу на денёк. Папа и мама, бабка и дед Рядом со мною лежат много лет. РЕФРЕН. 3. Родичи девушки пьют валидол, Папа готовит осиновый кол. Только девчонка твердит: - Ерунда! Это для нас – небольшая беда. Бритву у папы взяла со стола, Бритвой по горлу себе провела. Кровью залила соседей внизу И прекратила навеки бузу. Рядом записка – бела и мертва, В этой записке такие слова: РЕФРЕН. Юрий вешает гитару на стену и садится на диван. Анна Степановна (вытирает платочком слезу): - Душевная песня! И про такую славную любовь! Юрий (решительно): - Ну, вот что, господа, никуда от вас ваш фантом не денется! (Дмитрию). Пойдём, Диман, по городу покатаемся, за жизнь поговорим, обсудим, что и как. Кто бы ты ни было, но надо что-то решать. Я ведь, в натуре, не балбес, ни канарейка какая, вижу что вы с Линой друг другу нравитесь. Лина: - Поезжай, Дима. Немного развейся. Я буду ждать тебя. Дмитрий: - Мне и на самом деле уже пора. Я вернусь к тебе, Лина! А если не вернусь, то ты, всё равно, узнаешь, когда тебе надо будет отправляться в дорогу. Анна Степановна: - Но, господа и товарищи дорогие, во дворе Дима своим воскрешением из мёртвых перепугает всех. Дмитрий (обнимает Анну Степановну, потом Лину): - Не волнуйтесь, Анна Степановна, меня могут видеть и слышать только здесь, в этой квартире. Но для Юры и Софьи, я по вашим понятиям, буду видимым и осязаемым всюду, то есть нормальным, как бы, человеком. Дмитрий, Юрий и Софья уходят. Анна Степановна: - Как радостно на душе-то, Линочка! Но вот чует моё сердце, что самое доброе ещё впереди. Лина (обнимает Анну Степановну): - И я не сомневаюсь, мама, что всё будет хорошо. Входит очень озабоченный Альберт Карлович Анна Степановна (испуганно): - На тебе лица нет, Альбертик! Что случилось? Почему ты так рано пришёл? Ты не был у психиатра, и в университете отменили занятия? Альберт Карлович (обиженно): - Во-первых, я пришёл домой к себе и к тебе, Аннушка, и к тебе, моя доченька, Линочка. Ты для меня больше, чем родная. Во-вторых, я уже больше пятидесяти лет ни какой не Альбертик, а Павел Петрович Коротов, таковым и останусь. И в-третьих, чёрт возьми, про какого психиатра и про какие такие занятия ты говоришь, Анна? Я почти всю свою сознательную жизнь проработал сантехником, что и сейчас продолжаю делать. И в-четвёртых, самое главное, я хочу жрать. И это, Анна, на полном серьёзе. Анна Степановна (почти в ужасе): - Мы, конечно, накормим тебя, Альберт Карлович. Базара нет. То есть, если выражаться по-культурному, тут без проблем. Но ты мне скажи, что сейчас у тебя в голове. Тебе, что, чердак пробила стрела индейца из племени апачей? Ты в своём уме? Ты знаешь, что сантехник Кротов, жилец из соседнего подъезда, похоронен уже почти полгода тому назад? Альберт Карлович: - У тебя шутки, Анна, какие-то молодёжные. Стрёмно ты говоришь. Полгода тому назад по причине беспробудного пьянства похоронили мужика из соседнего подъезда Альберта, кажись, Карлыча, Зигмана Он-то, как раз, что-то преподавал. Одним словом, никогда и нигде не работал, а только водку глушил. Но мужик, всё одно, был хороший. Нормальный, хотя и культурный в доску. Жаль вот, что умер он после двухмесячного запоя. А я не пью, чёрт возьми, и хочу жрать! Лина: - Вы мастер на розыгрыши, Альберт Карлович. У меня простой вопрос. Вы ко мне ещё не потеряли сексуальный интерес? Альберт Карлович (крестясь): - Господь с тобою, доченька! Что такое говоришь? Рёмнём полечить тебя? Так, вроде б, уже взрослая. Ты приустала. Да и сейчас жизнь такая. Все устают и устают, и продолжают уставать, а говорят, что не устали. Анна Степановна (озабоченно): - И правда, Лина, Альбертик… то есть Паша прав. Ты что же такое говоришь, почти что, родному отцу? Лина: - Мама, успокойся! Ты не в курсе. Я просто хочу, чтобы дядя Алик пришёл в себя. У него стресс или он придуривается. Альберт Карлович: - Ну, вы у меня и шутницы! Это ничего. Я приколы всякие уважаю и частично понимаю. Вот поем хорошо и займусь делом. Стыдно, бляха-муха, я классный сантехник, а у нас в туалете бачок течёт. Всё руки не доходят. Да и унитаз в такой видухе, что туда стыдно не то, что по большой, но даже по малой нужде сходить. Лина: - Я не успокоюсь! Ещё один вопрос на засыпку, Альберт Кар… то есть, Павел Петрович. Что вы можете сказать об особенностях творчества Гесиода, Сафо, Катулла, в конце концов, Гомера. Альберт Карлович: - Лина, доченька, ты же в курсе, что я с беспредельщиками и отморозками не знаюсь. Что я могу сказать об ихнем творчестве. Они творят до поры-до времени, найдётся на них взаправдашний прокурор, а не наш, участник художественной самодеятельности. У меня своя компания, в основном, по работе. Ну, там Филипп Владимирович, заместитель начальника нашего жилищного управления, ну, Федя, электрик… Анна Степановна: - Заткнись, Паша! Иди, жри! Борщ в холодильнике. Сам разогревай! Альберт Карлович: - Вот это, Анна, уже по-человечески, уже по-доброму. А я вот поем - и сразу к сливному бачку. Анна Степановна: - Тебя даже ни сколько не удивило, что Лина в свадебном платье. Альберт Карлович: - А чего тут удивляться? Линушка всё по своему Димке сохнет. Ах, доченька, как ты не поймёшь, что его уже давно нет в живых. Чему тут удивляться? Дина не то, чтобы сошла с ума, но, где-то, около этого. Лечиться надо. Бедная девочка. Альберт Карлович уходит. Анна Степановна: - Был у меня муж почти что доктор наук, а вот теперь сантехник… с того света. Чушь какая-то! Люди разные, а тело одно. Может, это к лучшему. Паша всегда был добрым и порядочным человеком, не то, что этот идиот, Альберт. Но куда он делся? Лина: - Всё очень просто, мама. Именно в нашей квартире открылась дверь в один из потусторонних Миров, предполагаю, что в параллельную Россию. Альберт Карлович, по земным понятиям, умер, оставив здесь, на Земле, своё тело. В него и вернулся Павел Петрович, который полгода назад был похоронен. Я читала в одной из книг, что такое и самые разные переселения душ – давно уже не новость для многих. Анна Степановна: - Но ты скажи мне, Лина, почему Альбертик сошёл с ума. Лина: - Мама, поясняю ещё раз. Альберт Карлович не сошёл с ума. Просто, он ушёл в тот мир, в который собираюсь я. А Павел Петрович, каким-то образом, сумел, скорей всего, не без помощи Мирозданческих Сил и Вселенской Энергии, вселиться в, здоровое относительно, тело Альберта Карловича. Представь, каково сейчас ему там, в параллельной России. Он долго ничего не сможет понять, ведь он ни во что не верит. Анна Степановна: - Ну, почему такое происходит именно в нашей квартире? Лина: - Скорей всего, Дима помог приоткрыть эту дверь. Но такое происходит во многих местах. И для тебя какое-то разнообразие. Был доцент Зигман, а теперь – сантехник Кротов. Скоро будет ещё веселее, когда я умру, то есть уйду… Это же праздник. Не только для меня, но и для многих. Я отправлюсь в дорогу, чтобы когда-нибудь вернуться на Землю обновлённым человеком, берёзкой или чайкой в небе. Анна Степановна: - Что ты такое говоришь? Никто не заметит твоего ухода, кроме меня, родных и близких твоих. И ни какой здесь не национальный праздник. Это твой выбор, девочка! Я чувствую, что тебе будет там хорошо, лучше, чем здесь. Но сердце моё никогда не успокоится! Никогда! Лина (с волнением): - Мама, я чувствую, что мне пора умирать, пора… уходить. Анна Степановна: - Иди, моя девочка! Приляг в спальне на диван. Постарайся уснуть, так легче. Ты уж там сама… не буду тебе мешать (обнимает её, плачет). Ну, давай, Линочка, простимся (обе в расстроенных чувствах). Мы с тобой, словно на перроне железнодорожного вокзала. Всё было почти так же, когда ты уезжала отдыхать в Анапу. Лина (со слезами): - Да, мама. Но чувствую, что это не совсем то, что было со мной раньше. До встречи в лучшем Мире! (уходя, машет рукой).Войдёшь ко мне через десять минут. Ленку Загинову на мои похороны не зови. Она когда-то хотела отбить у меня Димку. А, впрочем, пусть приходит. Пусть порадуется за меня или позавидует мне. Как пожелает. Лина удаляется в спальную комнату. Появляется Альберт Карлович. Альберт Карлович (озабоченно): - Ты не помнишь, Анна, где у меня лежит разводной ключ и сальники? Анна Степановна (с досадой): - Какие сальники, Паша? Линочка умирает! Альберт Карлович: - Успокойся, Аннушка! Она умирает каждый день. Вечром умирает, а утром – рождается… Как всею Что это за жизнь? Бедная девочка! Надо её замуж выдать. Анна Степановна: - Так она потому и умирает, что замуж опять собирается… за своего мужа. Сразу же они и поженятся там, на том свете, как только Лина туда прибудет. Всё будет в рамках закона, их брак зарегистрируют. Альберт Карлович (сурово). - Ты же знаешь, дорогая моя жена, что я никогда не сойду с ума. Я не способен на такую гадость. Мне не сподручно (успокаивающе). Время все излечит, изменит. Давай, Анна, верить в то, что все перемен будут к лучшему. Димка был славным парнем. Но на какой хрен его потащило под автобус? Надо, в конце концов, понимать и уважать правила уличного движения. А у Лины всё будет хорошо. Пусть побольше спит, отдыхает. Альберт Карлович уходит на кухню, Анна Степановна тоже, только в спальню. Появляется Юрий в треуголке и мундире, изображает своим одеянием императора Наполеона. С ним Софья - в платье феи. Юрий: - Странно. Как будто, в квартире, вообще, никого нет. Тишина зловещая, Софья, как в гробу. Я в непонятках. Софья: - Ты не прав, Юрочка. Какие-то стуки слышатся и шорох. Появляется Анна Степановна. Анна Степановна: - Как это никого нет? А я? Или я не в счёт, ребятишки? А чего это вы так одеты? Юрий: – Всё очень просто. Я – Наполеон. Софья: - А я – добрая фея. Анна Степановна: - Ребята, ну, как не красиво в нашем реальном мире сходить с ума! Софья: - Ну, что вы, Анна Степановна, мы в порядке. Просто управляющий единой местной обувной корпорации «Нестор» пригласил нас на большой маскарад… по случаю. Юрий: - По случаю выпуска десятимиллионной пары обуви нашим с Софьей заводом. Это большой городской праздник. Анна Степановна (взволнованно): - А у нас с вами, можно сказать, радость. Линочка умерла. Абсолютно точно. Не дышит. Настоящая спящая красавица! Как она сейчас там? Как добралась до места? Как её встретил Дима? Юрий (печально): - Полный бред, Анна Степановна, с вашей стороны и, конкретно, трагедия! (с грустью). А я ведь для этого афериста, Лжедмитрия, за большие бабки заказал документы. Завтра будут готовы. Он теперь точно Дмитрий, но только не Перфилов, а Петров, родился в Зарубинске, сирота, дом малютки, потом детский дом, закончил строительный колледж… Я подсуетился, кое-что сделал для него, и Лины, но всё пошло прахом. Мы все, Анна Степановна, сообща совершили преступление! По тупости своей, по человеческой глупости и жестокости. Теперь Лины нет. Да, чёрт с ним! Отдам я этому приведению, чудаку на букву «м» ксиву, его документы! Пусть пользуется нашей добротой! Но Лину не вернёшь. А он будет жить в общежитии и работать у меня, на заводе, упаковщиком обуви. Он больше ни на что не способен, факт. Анна Степановна: - Ты что-то путаешь, Юра. Дима ждёт Линочку там, в другой России. Софья: - Хочется верить, что это так. Юрий: - Бред! Все вы, и я в том числе, лохи по большому счёту, бедные и несчастные люди! Жуткий получился маскарад, не по делу! Кровавый, конкретно, маскарад! И я в нём – не Наполеон, и ты, Софья – не добрая фея! Взмахни волшебной палочкой – и оживи свою подругу! Попробуй! У тебя ничего не получится. Анна Степановна: - Успокойся, Юрий. Ты думаешь, мне, матери, легко было отправлять Линочку в дальнюю и неизвестную дорогу? Но так захотела Лина, так пожелал Дима. В комнату входит Дмитрий. Анна Степановна (с ужасом и крайней озабоченностью): - Почему ты не там, не в параллельной России? Ведь Лина уже отправилась в дорогу! Что же происходит? Дмитрий (испуганно): - Почему я здесь? Кто вы? Кто я такой? Какая Лина? Я не знаю никого. Юрий (хватает Дмитрия за грудки): - Ты что, проходимец, в конец обнаглел? Ты же тут рассказывал всякие сказки, в которые даже я чуть не поверил. Софья (разнимает их): - Оставь его в покое, Юра. Сначала надо разобраться во всём, что происходит, а потом махать кулаками. Анна Степановна (с печалью в голосе): - После драки кулаками не машут (садится в кресло, хватается руками за голову). Я ничего не понимаю. Но ведь Лина, на самом деле, спокойно и тихо умерла. Она не покончила с собой. Она ушла из этого Мира с улыбкой. Софья (решительно, Дмитрию): - Кто вы такой? Отвечайте! Дмитрий (хнычет): - Я не помню, я не знаю, кто я. Поверьте! Не знаю, где я, не узнаю места, где нахожусь. Ни одного знакомого лица. Если честно, у меня нет никаких знакомых. Анна Степановна (с печальной улыбкой): - Ты обманул Лину. Зачем ты явился в земной Мир? У тебя полная потеря памяти… Ты – чудовище! Кому ты нужен? Ведь Лина теперь далеко отсюда. Господи, я во всём виновата, старая дура! Что же я натворила! Софья: - Но, Анна Степановна, вы, всё равно, не смогли бы удержать Лину здесь, на Земле. Смерть, если она существует, остановить невозможно. Дмитрий (с ужасом): - Я кого-то убил?! Юрий: - Практически, да! Ты сам, конкретно, всё организовал и… убил. Дмитрий (почти плача): - Но я ничего не помню. Я даже не знаю, кто я. Пронзительно звонит телефон Анна Степановна (не вставая с кресла, берёт трубку): - Да, я слушаю (пауза). Не поняла! Что? Вы звоните с того света, извините, из параллельной России? Что? (пауза). Лина уже добралась до места? Скоро у них свадьба? Ничего не понимаю! С кем свадьба? (пауза). С Димой? Я понимаю, Трифон. Но у нас здесь тоже появился точно такой же Дмитрий (пауза). Вы не знаете, кто это? Чудеса! Я счастлива, Трифон, что ты мне позвонил. Спасибо! Я очень рада за Лину и за Диму. Больше не будешь выходить на связь, Трифон? Жаль. Передай моим детям, что я люблю их и скоро приду к ним (пауза). Да, приду, если Господь позволит. Я рада за них. Благодарю! Прощай, Трифон! Анна Степановна поднимается с кресла. Анна Степановна (Дмитрию): - Кто же ты пришелец? И зачем тебя закинули в наш Мир? Дмитрий: - Если бы я это знал. Появляется с разводным ключом Альберт Карлович. Анна Степановна: - Вот и мой Альбертик подошёл после дел унитазных. Альберт Карлович (недовольно): - Сколько можно говорить, Анна, что я сантехник Павел Петрович Кротов (задумчиво). Ни хрена себе! Этот парнишка так физиономией похож на нашего покойного Димку Перфилова, что по коже муравьишки бегают. Юрий: - Не муравьишки, конкретно, Альберт Карлович, а мурашки. Альберт Карлович: – И ты туда же, Юра. Вы что, все не видите, что я Кротов, Павел Петрович, сантехник? Юрий: - Ну, тогда я – София Ротару. Альберт Карлович, махнув рукой, удаляется. Софья: - Есть ли в этом доме хоть один нормальный человек? Юрий: - Нет ни одного! И не только, конкретно, в этом доме, но и на всей Земле, факт. Дмитрий: - Скажите мне, кто я. Умоляю вас! Юрий: - Ты теперь Дмитрий Григорьевич Петров, документы уже почти готовы. Пургу не гоню и за базар отвечаю, Будешь у меня на заводе трудиться упаковщиком обуви, а жить в общежитии, как основная мужская часть населения нашего города, будешь пить пиво… вёдрами и по утрам просыпаться на хатах у дам очень неопределённого возраста. Потянет? Дмитрий: - Я очень согласен быть хоть кем-то. Спасибо! Большой привет землянам от жителей планеты Тау-Дау! Вспомнил! У них там очень хорошая рыбалка. Но я ни там и нигде никогда не был. Я – никто! Больше о себе ни черта не помню! Анна Степановна: - А что ты, вообще, умеешь делать, Димочка! Дмитрий(оживляясь): - Вспомнил! Я умею играть на гитаре и петь (снимает со стены гитару, садится на диван, ударяет пальцами по струнам и поёт): - 1. Мне знакомо одно приведение, Встречи с ним я жду – не дождусь. Я на День, то есть Ночь рождения К привидению тороплюсь. Я приду с букетом ромашек И бутылку возьму коньяка. Прихвачу я и пару рюмашек, Разолью – и не дрогнет рука. РЕФРЕН: В доме заброшенном жил я когда-то, Тут жутковато. Ты, приведенье, ответь. Что ты за чудо, Кто ты, откуда. Жизнь между нами и смерть. 2. Приведенье одно мне знакомо, Я у бездны сижу на краю. В жутких стенах пустынного дома В приведенье себя узнаю. Я ромашки к груди прижимаю. В ней клокочет немая печаль. В Ночь рожденья коньяк выпиваю. Дня рожденья минувшего жаль. РЕФРЕН. 3. Приведенье знакомо одно мне. Это я мятежный и злой. Но когда же умер? Не помню. Жизнь рассыпана чёрной золой. Я ромашки устало роняю И в пространство немое бегу. Я минувшую жизнь догоняю, Но догнать никогда не смогу. РЕФРЕН. Дмитрий заканчивает пение, раскланивается, вешает гитару на стену. Юрий (с юмором): - Весёлая песенка, базара нет. Дмитрий (становится на колени и поднимает руки к небу): - Господи, скажи мне, кто же я! Или дай мне умереть! Софья (с грустью): - Увы, нет никакой смерти. Не существует отдыха от этого вечного кошмара. Дмитрий (кричит): - Тогда скажите мне, кто же вы?! Юрий: - Если бы мы знали, кто мы, где мы и зачем находимся именно здесь. Анна Степановна (всматриваясь в зал): – Я вижу, как с человеческих лиц спадают маски. Но лиц их, всё одно, не разглядеть. Появляется Альберт Карлович с разводным ключом. Альберт Карлович: – Дело подошло к концу. Бачок и унитаз я починил и жду всех вас в гости! Приходите и по малой, и большой нужде! Не сомневайтесь, что рычание сытого унитаза всегда заглушит тихие звуки бесконечных Миров. ЗАНАВЕС ДЕВОЧКА С ПОРТФЕЛЕМ (пьеса-предупреждение в одном действии) Действующие лица: Зульфия, девочка 14-14 лет; Гиббон, уголовник-рецидивист, 27 лет История не основана на реальных событиях, но они вполне могли и могут происходить в любой точке Земного Шара. Автор надеется на то, что они так и останутся не реальными. На сцене фрагмент дворовой детской площадки. Может быть, скамеечка и песочница с большим деревянным грибком. Но главное, в центре, широкие качели, в полутора-двух метрах друг от друга. Где-то, вдалеке слышна песня «Маленькая страна». На сцене появляется девочка-подросток, с косичками, лет 13-14-ти. На ней джинсы, поверх цветистой кофточки застёгнутая на все пуговицы куртка яркого цвета. Она называет себя необычным именем – Зульфия. Но внешне совсем не походит на уроженку Среднего Востока или Кавказа. В руках у неё большая сумка с металлическим замком. Зульфия (хотя уже песня смокла) напевает: - Маленькая страна! Маленькая страна! Кто мне расскажет, Кто подскажет, Где она. Где она? Зульфия садится на одну из качелей, ставит рядом с собой сумку. Слегка раскачивается. Перед ней нарисовывается парень лет 27-28. В расстегнутой и помятой серой рубахе, в чёрных джинсах не первой свежести, с сигаретой в зубах. Всем своим видом, даже походкой, показывает, что очень крутой. И на самом деле, кликуха-погоняло у него не простая Гиббон Гиббон (садясь на вторые качели): - Привет, девчура! Не боись! Насиловать и мочить не буду. Хотя здесь для этого тихо и глухо, как в танке. Желание имею пообщаться с первым-встречным поперечным. Это мне зараз. Да не дрожи. Я ведь своими шнифтами углядел, что ты ещё ребёнок. А нормальная братва к детям, всегда, конкретно, по-человечески. А пообщаться мне на всю катушку, что два пальца об асфальт. Въезжаешь? Зульфия (немного испуганно): - Я, наверное, пойду. Мне пора домой, дяденька. Гиббон (нагло и развязано): - А вот у меня не имеется охоты, чтобы ты отсюда линяла. Мне, может, покукарекать с кем-нибудь про жизнь подпёрло под горло. И тебе полезно, и мне радостно. Так накрапывается, что никуда ты отсюда не поскачешь. Повесели душу бывшего зэка. Или тебе за падло? Зульфия: - Нет, дяденька, я могу побыть с вами (задумчиво). Но только ответственность за всё, что произойдёт, ляжет на вас. Согласны? Гиббон: - Какая ещё там ответственность? Что пургу гонишь? Я к тебе причаливать не намерен. Мне такое в облом. Ну, взять у тебя что-нибудь на вечную память, конечно, если пожелаю, могу. А про другое – не потянет. По мохнатому делу не ходил, и для меня такое стрёмно. Ты слишком уж молода. Это раз. Потом, такие, как ты, мне не нравятся, и у меня тёлок до фига. Это два. Тут тихо и темно, почти, как у негра в заднице. И если ты мене в нашем культурном базаре за жизнь не понравишься, то я прихвачу твой портфельчик. Он для всякой тары сгодится. Зульфия:- А вы не боитесь, дяденька? Гиббон (бравируя и любуясь своей крутостью): - Глупыш, чего это мне такого бояться? Я только позавчера откинулся с зоны. Кончилась третья отсидка. У меня погоняло – Гиббон. Такая есть страшная и коварная обезьяна в Африке, я подразумеваю. И хочу, чтобы ты со мной беседовала на «ты», запросто. Называла по кликухе, хотя меня мамка с папкой окрестили когда-то Мишаней. Уловила? Зульфия (пока ещё робко): - Да, я вас поняла и посижу тут немного с вами. Я уже взрослая, и разговор поддержать смогу. Гиббон (наставительно): - Женщин и девочек не бью, по возможности, но тебе в глаз дам. Последний раз повторяю, я ни какой-нибудь старикан или там академик, мне ещё и двадцати восьми лет не шандарахнуло. Так что, давай, милашка, ко мне обращайся только на «ты» и по кликухе. Я – Гиббон и почти в авторитетах. Повторяю, мне ещё нет и двадцати восьми годов. Зульфия (осторожно): - А ведь может быть так, Гиббон, что двадцати семилетним навсегда останешься. Гиббон (смешливо): - Сдохну, что ли? Копыта откину? Ну-ну, давай-давай, шуткуй! Года через три-четыре я, категорически, начну обучать тебя сексу. Но я не понял. Ты что, мне угрожаешь, сопля? Я ничего не боюсь! Я таких кабанов в банку закатывал. За то и сроки мотаю. Я не какой-нибудь там баклан. Пошумел – и в кустарник. Я сам за базар отвечаю, и любого заставлю ответить. А с тебя чо взять, девчонка, мокрощелка, только горсть волос да и вот этот дешёвый дермантючий портфель. Потому баклань, я разрешаю. Я в отпаде и балдею. Как звать то тебя, ребёныш? Зульфия (обиженно): - Зульфия. Но я не ребёныш. И хотела бы, уважаемый Гиббон, чтобы ты это понял, или, как там говорят у вас, усёк. Гиббон (сговорчиво): - Лады. Не обижайсь. Все дети возникают, когда их не считают взрослыми. У меня такое было, когда мне стукнуло десять годков. Какой- то мужик не дал мне закурить и сказал, что рановасто. Так я на ём ящик с пустыми бутылками разбил. Тогда всё обошлось, я ведь был очень мелкий. Ещё младше, чем ты, как там тебя, Зульфия. Да какая ты, к чёрту, Зульфия! У тебя рожа рязанская. На пакистанку и всякую там кавказскую штуку не походишь, конкретно. Прямо ни как не тянешь. Зульфия (рассудительно): - Ну, если я Зульфия, а ты – Гиббон, то только Аллах ведает, почему так произошло. А если произошло, то по его воле. И это справедливо, потому что он всё решил правильно и мудро. Слава ему во веки веков! Гиббон: -А, ну-да, въехал. Ты мусульманка со славянской рожей, и родители твои тоже, значит, решили к Аллаху поближе пристроиться. Щас такое модно, Зульфия. Никого не осуждаю. У нас, на зоне и попы приезжали и всякие другие священники и святые, из ваших тоже. Но иные зэки, понимаешь, Зульфия, когда им отсидка случается в тягость, сразу же, под бушлат к Богу. А я и духом, и телом крепкий. Да и не верю в такие штуки-дрюки, в закорюки. Все в своё время сгниём, и ни черта от нас не останется. В басни не верю. Но живу строго по понятиям и чужую веру уважаю. Зульфия (серьёзно): - Это правильно, человеческую душу уважать надо. Тебя так пахан учил, Гиббон? Гиббон (смешливо): - Ну, блин, я смотрю, ты грамотная. Не имеется, Зульфия, сейчас на зонах и на кичах ни каких паханов, а есть смотрящие. Они стараются, чтобы всё по понятиям было, по справедливости между зэками, да и в отношениях к другим. Но про это тебе долго рассказывать. Всё одно – не поймёшь. У меня времени – не вагон. Зульфия: - Так ты на мой вопрос не ответил, Гиббон. Кто тебя чужую веру научил уважать? Гиббон: - А ты прикинь, Зуленька, никто не учил. Я сам не такой тупой. Я пацан с понятиями. Зульфия: - А я только одну веру признаю, Гиббон. Мы, правоверные, живём в истинной вере. Нет бога, кроме Аллаха, а Магомет пророк его. Все остальные, только делают вид, что Богу поклоняются. Не настоящая вера у них. Да и обидно, что и не все мусульмане Господа почитают. Гиббон: - Ну, ты тут, Зульфия-Зуля, огородов нагородила. Такую пургу погнала. Получается, что ты и такие, как ты, в Бога верят и служат ему, а вот остальные – Ваньку валяют. Ты вот молодая, а такую дурную мораль разводишь. Мне вот, прикинь, конкретно, за других обидно. Зульфия: - Так есть, как говорю, Гиббон. И всё будет так, даже если будет по-другому. Гиббон (угрюмо): - Вот была бы ты не ребёнышем, а крепким мужиком, то я ткнул бы тебя пиковиной в бочину или по горлу финачом. А ещё проще – из волыны бы зашмалял. Но не бойсь, нет у меня желания тупого ребятёнка калечить, да и волыны не имеется. Зульфия: - Что такое волына? Гиббон: - Да проще простого, это, получается, курочка с цыплятками, по-вашему, пистолет. Ну, так вот, я тебе повторяю. С зоны только, как два дня откинулся, и пока ничего при себе нет. Но будет, факт. Зульфия (укоризненно, но серьёзно): - Ты, наверное, многих, Гиббон, на тот свет отправил? Гиббон (напуская на себя задумчивый и важный вид: - Было дело (закуривает). Что случилося, то было, Зульфия, по справедливости. Но об этом нормальные урки не поют, вот и я промолчу (вытаскивает из кармана мобильный телефон). Ты пока погрусти, а я с одной своей тёлкой пообщаюсь. Она тоже с месяц назад на волю явилась после отсидки. За пустяк торчала почти пятерик. Да полгода ещё в зоновской психушке. Зульфия: - За что она там была, Гиббон? Гиббон (с юморком): - Тебе всё доложи да расскажи. Ты, Зуля, прямо как следак из угро. Интересуешься, как мусорило. Впрочем, дело прошлое, мужика она своего, сожителя ножичком подколола. Фраер дешёвый был туда ему и дорога. Зульфия (философски): - Смерти нет, Гиббон. Но только не все попадают в рай. Есть за пределами земного бытия очень страшные и несправедливые миры. Гиббон (удивлённо и даже с лёгким возмущением): - Смерти нет? Куда же она подевалась? Ну, ты загнула. Смертушка, она есть…Да ещё как есть, Зуля! Подрастёшь, въедешь в тему. А пока не отвлекай (набирает номер на мобильнике). Звонить надо (говорит в «трубу»). Ну и, аллё, значит, Тонька Отрава! Не узнаёшь? А та прикинь по голосу, кто я. Во, бляха, ну ты и дура. Я ни какой не Коржик, а Гиббон. Вот, наконец-то, въехала. Слышу, радая очень. Ну, конечно, я два дня как от хозяина, откинулся по всем правилам. Теперь свободный гражданин. Откуда у меня номер твоей мобилы? Да я же две ночи у Зойки Стряпухи кувыркался. Да, ну тебя, я не верю, что она так уж, конкретно, всем даёт. Но мне до фени, с кем там ещё Зойка трогалась. Я ведь был пять годков накрытый. Где я поимел мобильник? Да вот у одного лоха позаимствовал, но вот познакомиться с ним не успел (пауза). Медведя и Лысого видел, выпили, по паре «пяток» прогнали. Причём, заметь, всё по мирному. Пока зла не помню. А потом будем посмотреть. А чо ты про мою маманю спрашиваешь? Она ещё не в курсях, что я на воле. Уже завтра утром к ней завалюсь. А сегодня на ночь к тебе рвану. Не получится? Чёрт с тобою, спи сама. Ну, тогда, Таньку Малютку навещу. Нету? Что уехала. А-а, костыли двинула. Жаль Малютку. Зарыли уже? Тут со всяким может стрястись, бляха, «шилом», спиртяшкой самоделочной многие травятся. Куда менты смотрят? В сторону, что ли. Хоть бы дегустировали, ну, въезжаешь, на вкус пробовали. Ну, да чо, я умный. Книжки разные читал (пауза). Ну, давай! Всё - таки сегодня вечером в гости нагряну. Твой хахаль пусть не царапается. Я по старой дружбе. Таньку Малютку помянем. Ну, бывай! (прячет мобильник в карман, серьёзно замечает). А ты вот, Зулюшка, говоришь, что никакой смерти нет. Нет, Зульфия, мягко скажем, ты, факт, не права. Зульфия: - Не может быть смерти, Гиббон, когда над нами Аллах. Даже над неверными, которым не очень хорошая доля выпала после ухода из земной обители. А ты тоже – неверный! Гиббон (удивлённо): - Не понял, конкретно. В непонятках я, Зульфия. Это тебе-то или кому-то я ещё там не верный? Тебя я не знал, по сути, и знать-то не буду, скорей всего, малолетка. А на остальных бабцов и тёлок мне наплевать! Я свободный уркаган. Таким был, таким и останусь! Въезжаешь, мелкая тля? Зульфия (очень смело и вызывающе): - Ты туп, как сразу, сто дубов, Гиббон. Обезьяна ты, а не человек. Неверный – эта двуногая собака, которая не покланяется Аллаху. Гиббон (с яростью и негодованием встаёт, подходит к ней, хватает её портфедь, замахивается на неё кулаком): – Да я тебя, маленькая гнида, урою! Ишь ты, запела (успокаивается, садится с портфелем на своё место. Ставит его рядом). Живи, чёрт с тобой. Но учти, Зуля, я не тупой. А очень даже справедливый, но к таким, как ты, врагам, бляха-муха, всего, конкретно, прогрессивного человечества, очень яростный и нетерпимый. Была б ты постарше, да ещё мужиком, вот тогда… Вдалеке слышится грохот какого-то дальнего взрыва. Гиббон (озабоченно): - Ты посмотри, Зуля, где-то на каком-то заводе что-то шандарахнуло, а может поблизости самолёт реактивный пролетел. Они иногда такие звуки издают, как будто у них животы пучит. А портфель я твой конфискую для своих хозяйственных нужд. Всё произошло не потому, что я такой-сякой, а потому, что я наказываю тебя за твоё нехорошее отношение к старшим, ко мне, конкретно. И ещё наказываю тебя за вредную антинародную пропаганду и хреновое отношение к нашей родине. Ты не смотри, что я после отсидки, но я патриот нашего края и его окрестностей. Гиббона все знают. Зульфия ( вполне серьёзно предупреждает): - Ты портфель на землю не роняй, Гиббон. Не вздумай его открывать прямо сейчас, всё дело мне испортишь. Гиббон (ошарашено): - Что ещё за дела? Чего ты метёшь тут? Зульфия: - Просто в портфеле бомба, начинённая пластидом, гражданин Гиббон, и он тебе ещё пригодится. Гиббон (с некоторой опаской и сомнением): – Ты мне, слышь, тут театр не устраивай, всякой там комедии и прочие драмы. Вообще, за олуха меня держишь, маленькая засранка? Послышался звонок мобильника. На сей раз телефон звонил у Зульфии. Она приложила его к уху. Зульфия (с большим почитанием в голосе): - Раба твоя вся во внимании, о несравненный и солнцеподобный Ибрагим, самый величайший из полевых командиров, отважный истребитель неверных, великий воин Джихада, я сделала часть дела (пауза). А если короче, Ибрагим, то ведь ты слышал взрыв. На воздух взлетел железнодорожный вокзал. Будь спокоен, мой повелитель, вокзал неверных далеко от нас. А здесь я завершу начатое (пауза). Кто рядом со мной? Это бывший заключённый по кличке Гиббон (пауза). Нет, не надо его убивать, мой повелитель. Этот трусливый шакал ещё пригодится нам. Очень скоро. У него наша бомба, и он взорвёт ближайший супермаркет. А я поставлю точку в самом людном месте Политехнического университета. Великая честь погибнуть в священной войне Джихад в битве псами, с неверными. Я с улыбкой пойду на смерть. Героев в прекрасном мире встретит Аллах. До связи, Ибрагим! Но только в крайнем случае. Слава воинам Ислама! Слава Аллаху! Зульфия прячет мобильник в карман куртки Гиббон (стараясь скрыть волнение):– Ну, и как же ты, Зуля, взорвала вокзал? Каким таким макаром? Зульфия (довольно резко и пренебрежительно): - Для дураков поясняю. На моём мобильничке имеется специальная кнопочка. Нажала её – и вокзала нет! Одним словом, сигнал был принят – и взрывное устройство сработало. Или тебе, Гиббон, надо до мелочей рассказать, как мы обращаемся с пластидом? Аллах свидетель, что таких идиотов, как ты, я ещё не встречала. Гиббон (возмущён до предела, но сдерживает себя): - Ты полегче на поворотах, мымра! (собирается встать с качелей). Лапшу на уши мне не вешай! А за гнилой базар сейчас ответишь! Зульфия (тоном, не терпящим возражения): - Сиди на месте, шакал, и не дёргайся! (распахивает куртку, под которой видны какие-то разноцветные металлические кубики, на некоторых – кнопки, всё переплетено множеством проводов). Смотри и вникай! Гиббон (с ужасом, садясь на место): – Что это за муйня, Зуленька? Неужели… Зульфия (пренебрежительно): - Конечно, Гиббон, ты отгадал с первого раза. Это и есть тот самый пояс шахида. Нажму кнопочку - и мы полетим с тобой в дальние миры. Я в священный край, а ты - жариться на сковороде у Сатаны… под майонезом. Правда, кроме нас, поднимется в воздух ещё несколько домов с сотнями неверных. Это так весело, Гиббон! Гиббон (хриплым голосом): – Ты, я усёк, очень весёлая девочка, Зуля. Забирай свой портфель. Мне почему-то за падло к нему прикасаться. Мне подыхать никак не катит. Мы разойдёмся по-мирному. Ты не знаешь меня, я – тебя. Буду молчать, как могила. Зуб даю! (собирается встать). Я обещаю, гадом буду! Зульфия (решительно распахивает куртку): – Тогда я нажимаю вот на эту красненькую кнопочку! Гиббон (с неподдельным страхом): - Не надо! Пожалей! Пощади, Зуля! Я ещё так молод. Ты же видишь, я никуда не ухожу. Зачем же вот так, сразу? Мы свои ребята, а между нами с тобой такая вот хреновина натворилась. Я с тобой. Куда мне на хрен деваться. Как скажешь, так и будет. Зульфия (угрожающе): - Я ещё не всё тебе сказала, Гиббон. Наш разговор с тобой прослушивается и записывается. Одно твоё неверное движение, слово или крик о помощи и тогда… Гиббон (раболепно): - Знаю, всё понял, милая Зуленька, ты нажмёшь на кнопку… Зульфия (с издёвкой):- Ты ничего не понял, Гиббон. Но ты поймёшь, если посмотришь напротив, вверх на крышу трёхэтажного дома. Гиббон с волнением и страхом смотрит вверх. Зульфия:- И что ты там, видишь, грязный шакал? Гиббон: - Я вижу там какого-то парнишку, вроде бы, с биноклем. Может, загорать собрался или крышу ремонтировать. Зульфия:- Так вот повторяй за мной: «Твой раб и прах у ног твоих, я, грязный шакал, вижу одного из лучших снайперов Средней Азии и Ближнего Востока, священного и неукротимого воина, славного Махмуда!» Гиббон (мямлит): Да мне не за падло повторить (напрягая память, старается повторить). Я, твой раб и шакал… Зульфия (издевается, унижает): - Не просто шакал, а грязный! Или ты шутки шутить вздумал с самой Зульфиёй Неукротимой?! Гиббон: - Нет-нет, Зуленька. Что-то с памятью стало, блин, и сердце колотится. Я повторяю. Я, грязный шакал… Зульфия: - Заткнись! Надоел! У тебя в школе наверняка по литературе была «двойка». Гиббон: - Да, Зуленька, у меня с науками всегда было… не в масть. Но ты приказала – и я заткнулся. Зульфия:- Успокойся, Гиббон! Я вижу, ты скоро наложишь в штаны. Спешить не будем. Пусть все менты и прочие соберутся на вокзале, и тогда мы спокойно с тобой доделаем одно из священных дел Джихада. Ты меня понял, Гиббон? Ты хотел поговорить про жизнь, так у нас ещё много времени. Гиббон: - Понял, Зуленька. Но мне так хочется жить. Травка шелестит, птички поют… Так хочется видеть всё это, так хочется жить. Зульфия:- А разве, ушастый тушкан, совсем не хочется жить тем, кого ты через полчаса взорвёшь в супермаркете? Они слабые люди. Они приросли к этому земному аду, и думают, что нет ничего лучше и приятней его! В них уснули их бессмертные души, а живут только шкуры! Или я не права, Гиббон? Гиббон (пытается вежливо противоречить ей): - Но, в натуре, в общем, права, а где-то, может, и не совсем. Вон, в двадцати шагах от нас, в беседке, мирно пьют пиво два армянина, а может, и грузина. Какая разница, кто они. Главное, конкретно и баз базара, им хорошо. Они радуются жизни. И прости, Зульфия, но я хотел бы сейчас быть с ними, а не с тобой. Зульфия:- Мы не можем за Аллаха решать, где и с кем нам быть. Но ты разозлил меня, Гиббон! И нет тебе пощады! Гиббон (молящим голосом): – Что же я посмел сказать такого плохого? Прости, Зуля, но я сказал то, что думал. Я… свободный человек (спохватившись). Нет-нет, я не свободный! Я – твой раб, которому, может быть, маленькая госпожа подарит жизнь. Пусть она у меня поганая, но я хочу жить. Я не понимаю, что же я вякнул не в тему, Зуля? Зульфия (почти в гневе): - Ты посмел назвать армянами и грузинами славных ичкеров, великих воинов, Исраэла и Рустама?! Гиббон (в ужасе): - Что такое ичкеры? Зульфия:- Это на вашем поганом языке – «чеченцы». Ты понял? Гиббон (немного приободрившись): - Пусть я стрёмно знаю русский язык, но он самый великий и могучий. На нём говорили и писали Толстой, блин, Пушкин, и тот, который «Му-му» написал… и ещё. Зульфия (с иронией и сарказмом): - Чего же ты не молишься своему Толстому, не умоляешь, чтобы он тебя спас. Не рассчитывай, Гиббон, он не придёт к тебе на помощь! И не потому, что его нет на Земле, а потому, что ты ему до фонаря. Не имеется, у вас, россиян, единства. Каждый за себя! Гиббон ( внезапно взрывается):- Не гони пургу! Зульфия (угрожающе): - Заткнись! Гиббон (спохватившись, раболепно): – Уже заткнулся, Зуленька, (осторожно). И что, Зуля, эти ич…ич…ке… одним словом, чеченцы, тоже следят за мной? Зульфия:- А ты, Гиббон, полагал, что они наблюдают за твоей прабабушкой или решили поиграть в песочнице? Гиббон: - Я всё понял (нервно смеётся). Но за моей прабабушкой наблюдать, это дохлый номер. Её уже давным-давно нет на этом свете. Зульфия:- Твои волнения напрасны, ты скоро увидишься с ней. Передашь от родных и близких ей большой и пламенный привет. Гиббон (в отчаянии):– А всё равно подыхать! (ставит портфель себе на колени). Сейчас открою портфель – плевать! Пусть не будет меня, но и ты подохнешь, мерзкая тварь, со своим поясом беспредельщиков, поясом шахида! (осторожно ставит портфель на место). Нет, не могу. Очко сжимается, а ведь я никогда не был трусливым зайцем. Зульфия (окончательно унижая собеседника):- Ты всегда им был, грязный шакал. Но только не знал об этом или никому в этом не признавался. Да стань ты, хоть перед смертью, мужчиной и радуйся, что возьмёшь с собой в дорогу десятки, а может быть, и сотни никчемных человеческих жизней. Скоро на Земле останутся одни правоверные. Так будет! А за твой уход отсюда Аллах в новом рождении сделает тебя, если не имамом, то настоящим правоверным. Это великая честь для таких, как ты. Возьми себя в руки и вспомни, как тебя звали при жизни. Гиббон (нервозно, закатив глаза и заламывая руки): – Когда я был жив, меня звали Михаилом Васильевичем Гибовым. Зульфия:- Теперь поняла, что кличка твоя происходит от фамилии: Гибов – Гиббон. А я сначала поверила, когда ты пытался рассказать, что такой ты сильный, смелый и хитрый, как обезьяна. Оказывается, не в поступках твоих и в характере твоём всё дело. Гиббон: - Получается, что ты права, Зульфия. В натуре, права (с надеждой в голосе). А может быть, ты, Зульфия, оставишь меня в живых? У меня было тяжёлое детство. Я хлеба досыта никогда не ел. Батя был алкашом, всё по зонам гулял. Пока его не замочили, при попытке к бегству… Два братана, старших, Семён и Петька, в кичманах подохли. Тюряга их подкосила. Мамка такое прошла, обычная уборщица, тебе и не снилось. А я вот, быдло, не пошёл, после отсидки к ней. Что она знает и видела в этой сраной жизни? Пошёл бы к ней, всё по-другому бы вышло, не забрёл бы сюда, в этот гнилой двор, тебя бы не встретил, разбойница. Может быть, в натуре, ты подаришь мне же мою же собственную жизнь? Всю жизнь на тебя ишачить буду, Зуля! Зульфия (мечтательно):- А зачем это мне? Ведь скоро я предстану перед Аллахом. Вслед за тобой. Тот, на ком пояс шахида, ни жилец на этом свете. Я взорву не только здешний политехнический университет, но и себя вместе с ним. Я сама выбрала эту святую долю. Гиббон: - Зачем тебе это, Зуля, представать перед… Аллахом? Ты ведь совсем ещё почти ребёнок. Года через два-три подрастёшь, нарожаешь детей, будешь жить, как все… тётки. Зульфия:- Ничего ты не понял, Гиббон. Ум твой короток и загажен, как детская распашонка. Я буду жить там, в другом священном мире. А в этом, земном, братья и сёстры мои с уважением будут произносить моё имя. Гиббон: - Как знаешь, но я хочу жить, конкретно, по делу и без базара, хочу увидеть свою мамку. Никого у неё, кроме меня не осталось. Теперь – то, если выживу, я завяжу со всем блатным миром. Пусть простят, в натуре, и поймут. Зульфия (стараясь быть мудрой не по годам): - Как там у вас, у русских, говорят, Гиббон? Кажется так: перед смертью не надышишься. Гиббон (капризничает, как ребёнок): - Мне по хренам, что там и где говорят! Я жить хочу! Зульфия: - Когда ты оставишь в супермаркете этот портфель, то постарайся побыстрей уйти оттуда. Наверняка какой-нибудь осёл сразу же полезет его открывать. Ты ведь тоже позарился… неизвестно на что. Гиббон (с радостью): – Ты, Зуленька, даёшь мне возможность жить? Это мой фарт? Зульфия (спокойно и довольно рассудительно):- Ничего я тебе не даю, Гиббон. Всё зависит от настроения Рустама, которому я уже дала задания после проведения операции убрать тебя. И отменять я своего решения не буду. Но характер Рустама не предсказуем. Он наш национальный поэт и не всегда дружит с головой. Может, ни с того - ни с сего пожалеть птичку или даже таракана. Надёйся, что повезёт и тебе. Но он знает, что если не ликвидирует тебя, то его задушит шёлковым шнурком его друг – Исраэл. В этот момент моя воля – это воля Аллаха. Потому, что я радостно и с улыбкой иду на смерть во имя его, в этой свящённой войне Джихад. Гиббон (сокрушённо): - Мне до фени его жизнь! Я понял, что рассчитывать мне не на что. Скорее, этот головорез пожалеет муху, чем меня! Зульфия:- И он будет прав. Но он ни какой не головорез. Все три жены его очень любят. Как прекрасно звучат его стихи, даже в переводе на русский язык. Вот несколько строк, которые перевёл большой друг ичкерского народа, ваш очень видный политик, Лукьян Петрованов: «Убиваю неверных и плачу, Скоро сгубит меня доброта…» Гиббон ( со страхом, но саркостично): - Ничего не скажешь, добрейшей души человек. Но я ещё надеюсь, Зуля. Я запомнил его. Бог даст, выбью у него из рук волыну и замочу вашего классика. И не потому, что я такой, в натуре, отважный и ловкий. А потому, что трус и очень хочу жить! Зульфия (равнодушно):– Попробуй, Гиббон. Но это дохлый номер. Многие пытались убить Рустама. Никто не смог. Это под силу только его другу – Исраэлу. И то ведь, один Аллах знает, что может произойти. Зазвонил мобильный телефон Гиббона, который никак не среагировал на звонок. Зульфия (снисходительно):- Можешь поговорить по мобильнику. Разрешаю, Гиббон! У тебя, вряд ли, потом появиться такая возможность. С того света, как ты знаешь, не звонят и не пишут писем. Но если ты чего-нибудь вякнешь невпопад, то тебя сразу же срежет пуля славного снайпера Махмуда. Он хорошо слышит наш разговор и знает, что делать. Гиббон с опаской посмотрел в сторону крыши соседнего дома. Гиббон (со страхом, но озлобленно): - Да, вижу, залёг, сучара, и винтарь телом так прикрыл, что не прикопаешься (берёт мобильник и говорит). Это ты, Тонька Отрава? (пауза). Что? Это ты… маманя? Звонишь с Тонькиного мобильника? Я не мог сразу прийти, закрутился, в натуре. Но сегодня вечером, если бог даст, заявлюсь. Да, нет, всё, конкретно, нормально. Так ведь все люди говорят: «Если бог даст». Нормальный у меня голос и здоровье тоже (пауза). Жениться на Тоньке-Отраве? Если всё будет пучком, то я потом хоть на самом Дьяволе женюсь. Одним словом, факт, обнимаю. Жди, маманя! (отключат телефон и прячет его в карман). Вот такие, пирожки с котятами, Зуленька. Пришло, однако, времечко ответить мне за всю мазуту. Так сердце болит, как никогда не болело. Зульфия (поучительно и одобрительно):- Ты правильно сделал, когда сказал своей матери, что придёшь к ней. Пускай верит, ждёт и надеется. Ты ведь все равно придёшь к своей матери, Гиббон, пусть в её сны, но придёшь. Гиббон (вздыхает): - Ничего другого не остаётся, Зульфия. Только в её сны и приходить (немного берёт себя в руки). Но я, всё равно, не въезжаю, зачем тебе всё это надо. Почему ты стала такой? Зульфия (озлобленно):- Почему я стала такой? Хорошо, я расскажу. У нас есть ещё время. Из по обломков спасатели ещё долго будут доставать трупы. Ваше МЧС для того и существует, чтобы снимать с деревьев кошек или спасать … трупы, а не живых людей. Гиббон (противоречит): - Рассказывай! Я понимаю, Зуля, ты готова обгадить всё то, что вызывает у тебя тошноту. Рассказывай! Я хочу понять, что с тобой произошло и происходит. Зульфия: - Я с родителями жила почти на Кавказе. Не важно где. Мы – русские в чётвёртом и даже в пятом поколении. Но предки мои волей Аллаха жили всегда в правильной вере – были мусульманами. И не просто мусульманами, а готовыми отдать в любой момент свои жизни за истинную веру. Гиббон: - Откуда же тебе ведать, Зуля, что истинно, а что – нет. И почему вы, которые объявили войну Джихад, решили диктовать свою волю всему человечеству? Я в непонятках. Я ведь не обидел тебя таким вопросом. Но можешь ли ты, без всякого дешёвого базара, на него ответить? Зульфия:- Могу. Но достаточно того, что мы, правомерные, стараемся не жить в земном грехе. Если ты это поймёшь, Гиббон, то значит, не зря коптил эту землю. Мы не пьём спиртного, не курим, не входим в блуд, наши женщины чисты, как и их помыслы, у нас свой никогда не предаст своего, не украдёт… Гиббон (озабоченно): Виноват, конечно, Зуля, но всё происходит не совсем так, как ты говоришь. Зульфия: - В семье не без урода. Скажу тебе, что тот, кто отдал себя священной войне Джихад, позволено всё. Такова воля Аллаха! Гиббон (с горечью): – Я так и думал, что тебе нечего сказать. Вы бродите в потёмках. Но, без обиды, таких большинство… во всех религиях и странах. Зульфия (задумчиво):- Тогда я скажу, Гиббон, проще и понятнее. Тебе всё станет ясно из моих слов. Мой отец, два года тому назад, погиб вместе с поясом шахида. Взорвал одну из шахт. Мать убила охрана в Красноярске, когда он пыталась пройти на Енисейский мост. Меня воспитывала бабушка, да будет вечен её покой! Но не уберегла. Меня изнасиловали какие-то подонки, когда мне не было и одиннадцати лет. Их уже нет в живых, но это не меняет дела. Гиббон: - Согласен, Зуля. Таким гадам лучше не жить, и я понимаю, в натуре, твою злобу. Но что плохого тебе сделали другие? Я, например. Зульфия:- А что хорошего сделал людям ты, Гиббон? Ты когда-нибудь задумывался над тем, кто ты и зачем живёшь. Имеешь ли ты на это право? Гиббон (довольно смело): Ну, если, конкретно, вы боритесь с человеческими грехами, то ведь и почти каждая религия ратует только за это. Пусть я дурак, но такие штуковины, мне понятны, Зульфия. За что же вы боритесь? Зульфия:- За свободу! За свободу в мире земном и внутри себя. Настоящий мусульманин никогда не будет рабом! А тот, кто идёт на поводу у других, тот не мусульманин. Он только делает вид, что верит в Аллаха. Это манкурты, по-вашему, Иваны, не помнящие родства. Гиббон: - Значит, и вы тоже живёте по понятиям, как и мы, уркаганы. Но вот ты скажи мне, Зульфия, разве это грех, что я хочу жить. Зульфия ( дидактично):- Это не ты хочешь обитать в земном мире, а твоя трусливая шкура. Ты ведь, не задумываясь, принесёшь этот портфель, начинённый взрывчаткой, в супермаркет. Тебе абсолютно всё равно, что погибнут люди. Ты пытаешься спасти свою шкуру, трусливый шакал. Гиббон: - Называй меня, как хочешь. Но ведь и ты идёшь на убийство, бляха-муха, с лёгким сердцем и почти что с песней. Зульфия:- Я - другое дело. Я борюсь с врагами Ислама. А ты – со своими, возможно, среди погибших будут твои родственники и друзья. Гиббон (с тоской): Не говори мне всё это, Зуля. Без тебя тошно. Если бы я знал, что делать, разве бы я согласился стать террористом. Я надеюсь… Зульфия:- Если ты такой правильный и смелый, Гиббон, и живёшь по понятиям, то почему бы тебе не раскрыть мой портфель сейчас. Погибнешь сам, но зато уничтожишь террористку с поясом шахида. Если ты это сделаешь сейчас, то будет гораздо меньше жертв. Но ты ведь не сделаешь этого? Потому, что ты – трусливый шакал. И не зря мы выбрали именно тебя. Гиббон (всхлипывая): – Чёрт меня дёрнул сесть на эти долбанные качели! Не скрою, если бы я знал, как убить тебя и всех, кто рядом, здесь, за кустами и на крыше, и при таком раскладе остаться в живых, я сделал бы это. Рука бы не дрогнула. Зульфия:- Так почему же ты тогда, Гиббон, просишь пощады у меня? Разве ты имеешь на это право? Гиббон (почти плача, навзрыд): - Ты, девочка, больная на всю голову! Зульфия:- Да, больная! Но не на голову. Один их тех, кто был среди насильников и кто давно уже в мире ином, заразил меня СПИДом. Гиббон: - Так вот, где, конкретно, зарыта собака! Тебе нечего терять и Джихад здесь не при чём! Зульфия:- Ты ошибаешься, гнусный шакал! Просто таким способом Аллах ускорил мои шаги к нему. Но я не могу прийти туда с пустыми руками. Это дело чести! Гиббон (сокрушённо): – Тебе, Зуля, надо в психушку, а мне обратно – на зону. Там у меня шансов выжить в тысячу раз больше, чем сейчас. Зульфия (задумчиво):- У нас ещё очень много времени, Гиббон. И мы с тобой… Гиббон: - Так и есть, для меня каждая секунда нашего тупого разговора, без базара, как огромная жизнь. Но эта жизнь – в кошмаре, не страхе, - буду я собакой, но не буду сукой,- а в ужасе. Зульфия (издевается):- Но ты ещё не так безнадёжен, Гиббон, потому, что пока не наложил в штаны. Гиббон (откровенно, не смущаясь): - Если бы я мог сделать, хотя бы это! Но у меня так всё сжалась внутри, что я не могу пошевелиться. Не каждый ведь день я сижу рядом со взрывным устройством, беседую с девчушкой, которая в любой момент может нажать на красную кнопочку своего пояса шахида. Да ещё с крыши мне целится в лоб из винтаря полный отморозок, тоже сумасшедший, как и ты. Мне бы, гадом буду, хватило бы и тех двоих, которые сидят в кустах с кинжалами и волынами, а может и с автоматами системы «узи». Зульфия: - Ты оскорбляешь нас. Мы не пользуемся огнестрельным оружием израильтян. Мы помним, что они – первые враги Ислама. Больше предпочитаем автоматы системы Калашникова, на худой конец годятся и американские винтовки, те, которые идут серийно под латинской буквой «М». Гиббон (с ужасом): – Буду последней паскудой, но вы не люди, а сволочи. Зульфия (с возмущением): - Ты хочешь сказать, Гиббон, что сам – очень добрый и хороший человек, в свои молодые годы, да ещё после трёх отсидок. Гиббон (его прорывает, как на исповеди): - Чтоб ты понимала в этом, мымрочка! Я встречал на зоне мужика, который попал к хозяину только за то, что поимел у своего предпринимателя мешок капусты. Но ещё не видел в кичманах тех, кто присвоил миллионы баксов или рублей. Они живы и здоровы, иные даже… рулят. И они ведут наш огромный корабль прямо на рифы. Они не боятся и не потому, что отморозки. Причина в том, что у них всегда имеется под задницей не только спасательный круг или шлюпка, а катер или шикарная яхта. Они – везде свои, и они, получается, блин, ни какие не преступники. А такие, как мы, за других, получается идут…паровозом. Садяться, как говорят, за дядю Васю Зульфия (назидательно, с укоризной): - Но ты совсем не из той оперы, Гиббон. Я знаю, у тебя была на руках и кровь, и брал ты чужое…причём, часто у обездоленных. Гиббон (в сердцах): - Да пошла ты! Зульфия (примирительно):- Не так уж всё и плохо, Гиббон. Ты не дослушал меня. А зря. Мне, воину Аллаха, позволено всё, тем более, сейчас. Я хочу тебя утешить. Гиббон: - Каким таким макаром? Зульфия:- Мы займёмся с тобой сексом. Я так хочу! Прямо здесь, в кустах. Это моя последняя воля перед уходом в другой мир. Гиббон:- Но ведь ты больна СПИДом, моя красавица. Я надеюсь выжить и поэтому… Зульфия (нервничает): - Учти, Гиббон, я капризный ребёнок, и нажму пальчиком на красную кнопочку, и никто меня за это не осудит…даже свои. Скажут: «Зульфия выполнила свой долг, как могла. Вечная ей слава!». Гиббон (очень растеряно): – Стыдно мне петь про это, Зуля. Я не голубой, это понятно, в козлах не был. Но вот у меня инструмент мой давно уже не работает. Я с Зойкой Стряпухой всю ночь в карты проиграл. И она к такому делу с пониманием, зуб даю, отнеслась. Да и в такой ситуации, прикинь хрен к носу, у любого быка его механизм бы не встал. Не в кайф ведь никакой секс под стволом, Зуля. Какие там обжимания, когда смертушка с косой за плечами маячит. А так я даже очень бы хотел, но могу только… глазами. И дело тут, прикинь, не в СПИДе. Ты мне даже очень, ну, понравилась, Зуля. Зульфия:- Я знала, что такое у мужчин может быть, и поэтому у меня при себе имеется полный карман «Виагры». Она поднимет даже мёртвого. Пусть на один и последний раз, но нам этого хватит. Гиббон (неумело врёт): – Я на зоне уже пробовал. Ко мне одна тёлка на свиданку приезжала. Чо только я не глотал. В натуре, не помогло. Не вру, чтоб мне провалиться на этом месте. Зульфия (в бешенной ярости): - Так ты брезгуешь мной, гнусный шакал! Ты отказываешься прийти к телу юной женщины, когда она сама зовёт тебя в свои объятия!? Смерть тебе, Гиббон! (решительно вытаскивает из кармана свой мобильный телефон, нажимает кнопку). Рустам, если ты после дела оставишь в живых этого шакала, то я прокляну тебя с того света! Всё! Больше выходить на связь тобой не буду. Гиббон (падает с качелей на колени): – Не губи, Зулюшка! Скажи своему фраеру, что бы не мочил меня! (ползёт к ней, обнимает её ноги). Я согласен! Я пошутковал! Я всё могу! Пойдём со мной… в кусты. Я могу… даже два раза. Я хочу! Я хочу… жить. Зульфия (в гневе): – Поздно, шакал. Ты ранил сердце девушки. Только смерть смоет эту обиду! Гиббон (падает навзничь): – Не губи! Не надо… всех пожалей (хрипит). Я, видно, кони отбрасываю… Да жми ты теперь, фанера, на свои кнопки… Все – до фонаря, а мне – по хренам… Гиббон затих, вытянувшись на земле и запрокинув голову на бок. Зульфия (немного обиженно): - Ну, надо же, нервный какой! В обморок упал. Я знаю, бабушка говорила, в обмороке люди всё слышат и понимают. Так вот, дядя Миша, никакая я не Зульфия. А меня звать – Зина. Я живу здесь, в этом доме. Мы просто с Венькой играем в террористов. Да, это он сидит на крыше и смотрит на нас в бинокль. А Венька никакой не Ибрагим, мы просто учимся в одном классе. Что там где-то грохнуло, я не знаю. Да мы разве дураки какие, дядя Миша, чтобы взрывать вокзалы. А пиво тут пьют все, кому не лень (с большой обидой). И ты поверил, что я болею СПИДом. Да я ещё девчонка, если хочешь знать. Правда, мы с Венькой собираемся попробовать заняться сексом. Ведь интересно же узнать что это такое (берёт с качелей сумку, раскрывает). А в сумке у меня только две буханка хлеба. Разве бомба может быть такой лёгкой по весу (расстёгивает куртку). Да ты открой глаза и посмотри, Гиббон, то есть, извините, дядя Миша, это же совсем ни какой ни пояс шахида. Тут просто всякие железяки, пластмассовые штучки с кнопками, провода… Их мне сюда Венька понацеплял. Вот и хорошо, что ты всё уже знаешь. А мы любим играть во всякие игры… Весело. Проснёшься и тоже повеселишься. Скажешь, вот Зинуля, молодец. Так разыграла… Зульфии-Зины звонит мобильный телефон. Она достаёт его из кармана, прикладывает к уху. Зульфия (удивлённо):- Венька, ты не представляешь, он в обморок грохнулся. Ну, просто дяденька шуток не понимает. Может, спит, а может, ещё в себя не пришёл (пауза). Ты нас хорошо видишь в бинокль, да? Ты… уверен, что он умер (немного волнуясь). Да, посинел. Но если он уже умер, то и не надо скорую помощь вызывать (пауза). Ясно. Сердечный приступ. Он, Видать, устал, да на жаре долго сидел. Сердце слабое (пауза). Да, это называется инфаркт. А мы – то причём? Мы ведь просто играли. Теперь у нас с тобой будет маленькая тайна. Одна на двоих. Как романтично! Что говоришь? Надо срочно уходить из этого места. Я так и сделаю (отключает телефон, и он снова звонит). Слушаю, мама. Опять на дачу ехать? Как она мне надоела. Папа тоже поёдет? (пауза). А можно, мы с собой Веньку возьмём? Правда, можно? Ура! Иду! Зульфия-Зина (напевая, уходит): - Маленькая страна! Маленькая страна! (и т. д.) Гиббон (приходя в сознание): - Надо же, бляха-муха, вырубился, где попало. Во, в натуре, приснится же такая вот хреновина, хоть стой – хоть падай! Пойду к мамане. Она согреет и… похмелиться даст. Но, без базара, штаны… мокрые и в душе что-то перевернулось. ЗАНАВЕС ГЛОБАЛЬНАЯ РОКИРОВКА (политическая драма отдельно взятой страны) - в двух действиях – События происходят в условной республике Гадалания, которая резко решила стать капиталистической (при этом и демократической) после неудавшегося строительства социализма. Имена героев, как и всё происходящее, вымышлены. Действующие лица: Доменико – президент республики, лет тридцати пяти-сорока; Хулио – его поверенный во всех делах, того же возраста; Розалина – секретарь президента, 25-30 лет: Гортензия – пресс-атташе президента, ей примерно столько же Оба действия происходят в одном месте, в президентском дворце, в основном в рабочем кабинете «первого» человека республики ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ На авансцену поднимаются Доменико, вслед за ним Хулио. Останавливаются перед закрытым занавесом. Хулио (с некоторой иронией и сарказмом): - Вот, уважаемый господин президент республики Гадалания мы и пришли к дверям вашего кабинета. Тут, как и должно быть, не наблюдается ни какой охраны вашей драгоценнейшей персоны. Мы перед вашим кабинетом. Доменико: - Я не слепой, Хулио, не глухой, ни хромой и так далее. Где и как располагается мои рабочие апартаменты, я хорошо запомнил… за минувшую неделю. Хулило: - Я хочу напомнить, что в этом уютном кабинете вы не ответственных приёмов. Здесь вы всегда можете побыть в полном одиночестве, сосредоточится, подумать, если иногда умеете раскинуть мозгами. Но президенту или самозванцу, типа вас, даже в таком кабинете трудно остаться в полном одиночестве. Слишком много у него ответственности и государственных обязанностей. Доменико: - Не пытайся испортить мне настроение, Хулио. Впрочем, тебе сейчас всё равно и можно многое. Человеку, который совсем отойдёт в иной мир, можно кое-что позволить, немножко понаглеть. Хулио: - Не надо, Доменико, брать на себя многое. Я из тех, кто верит мудрому изречению: «Пока живу – надеюсь». Да и хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. А я, всёго лишь, очень рад, что ты не забыл сюда дорогу. Ещё напоминаю, что в этом, в общем-то, безопасном и уютном месте, в данном кабинете и рядом с ним, я, как традиционно в одном лице – и ваш телохранитель, и поверенный во всех ваших, то есть наших государственных делах. Можно сказать не официальный, но самый первый… твой заместитель, Доменико. Доменико: - Заткнись! Ты мне уже обо всём этом говорил. Если ты просишь у меня и моего народа пощады за содеянные злодейства, то бесполезно. Есть вещи, которых не в состоянии простить даже Всевышний. Хулио: - Тебе виднее, Доменико. За последние семь дней в многострадальной, теперь уже не в социалистической, не в капиталистической, а не известно, в какой, стране под названием Гадалания, вы стали очень популярной личностью. Вы стремительно набираете политические очки. Только самому Дьяволу известно, чем всё это кончится. Доменико (досадливо): - Если будешь в таком тоне со мной разговаривать, Хулио, то я найду способ сделать так, чтобы ты навсегда исчез из этого мира. Причём, можно приложить усилия до такой степени, что даже и пуговиц твоих не найдут. Да и кто тебя будет искать, Хулио? Кому ты нужен? У нас - демократия! Мы двенадцать лет тому назад пошли по, так называемому, американскому пути развития, а значит, ты никому не нужен. Ты бесправен. Впрочем, виноват. Я ошибаюсь. На тебя-то, как раз, демократия чётко и конкретно распространяется. Таких, как ты, даже за тяжкие преступления выпускают под залог. Непременно, постараются всё обставить так, что вместо тебя тюремные нары займёт другой человек. Был такой гнусный философ Иудино Муйдар, который обосновал теоретически, что всё народное добро надо раздать ворам и проходимцам. Объявил всем и всякому, что если пустишь иначе, то непременно в стране начнётся гражданская война. Ну, как круто! И какие явные угрозы в адрес не кого-нибудь, а целого народа. Слава богу, подох… сволочь! Но сколько ещё тварей Бог не прибрал к рукам. Один только этот круглолицый чёрт понаделал столько грязных и кровавых дел, что народ запомнит его надолго. Впрочем, не только его… Скоты! Хулио: - Лично я об этом замечательном человеке совсем другого мнения и глубоко уважаю, господин Доменико. Надеюсь, что никаких перемен в сторону анархии и бичёвской, так называемой, народной власти не предвидится. Буквально на днях состоится открытие большого чугунного памятника нашему замечательному основоположнику новой экономической политики Иудино Муйдару. Доменико: - Это не новая экономическая политика, а жалкая теория и кровавая практика по уничтожению народных масс. Памятник этой толстой обезьяне на днях будет переплавлен. Из него рабочие руки сотворят что-нибудь нудное и путное. Хулио: - А напрасно. Спешить бы не стоило. Власть богатых и успешных людей, которая сейчас царит во всем, не зыблема. Доменико: - Ты ошибаешься, бес! Это власть воров и подлых душ, которые своими руками не заработали ни одного доллара или даже обычного нашего гадаланийского песора. Это воры высокого полёта! Но теперь их крылья обрублены… по самые хребтины. Всё уже практически свершилось. Ты и тысячи, подобных тебе, не спасут своих шкур. Такой номер, господа жирующие свиньи, уже не прокатит. Всё резко изменилось. Хулио (как бы, обиженно): - Почему ты так считаешь, Доменико? Неужели я не такой же, как все? Доменико: - Брось паясничать, Хулио! Ты прекрасно знаешь, что при существующей дозированной свободе ты гораздо свободнее многих других. Потому, что у тебя есть деньги, большие деньги, положение в обществе, ты – поверенный в делах президента, кроме того - депутат. Потом, ты ведь ещё и заместитель генерального секретаря партии власти «Единая Гадалания». Если коротко, то почти что самый основной «Единогад». Хулио: - Ты поясни мне, Доменико, что ты хотел этим сказать. Почему я «единогад»? Доменико: - У тебя дюжина высших образований, Хулио, а ты туп, как старая мельница! Объясняю на пальцах. Например, в одной далёкой от нас стране есть такая партия – Единая Россия. Её члены – это «единоросы». А у нас республика называется Гадалания, значит, ты и подобные тебе преступники, и президент этой страны, автоматически, получается – «единогад». Только эта сказка не про меня. Ты знаешь. Ты должен понять, карьерист и выскочка, что в стране, по настоящему демократической, не может существовать партии власти. Выражаясь, по-научному, нонсенс. Хреновина не очень здоровая. Но если ты будешь себя вести, как нормальный мужик, то мы с тобой поладим. Лишнюю недельку ещё поживёшь. Это очень много для тебя, подлеца. Будешь молчать, значит, дам я тебе такую возможность. Слово президента Гадалании! Хулио: - Я бы сказал тебе, Доменико, кто ты, но здесь перед дверью твоего личного кабинета, вполне, твои же доброжелатели могли наставить всяких и разных прослушивающих устройств, «жучков» самой разной системы. Доменико: - Вот видишь, Хулио, ты заботишься о безопасности страны. Но ты не переживай, всё проверено. Моими людьми, а не теми, которые здесь шарахались неделю назад. Давай войдём в кабинет и поговорим по душам. Хулио (язвительно): - Как скажете, господин президент! Занавес открывается, и они оба входят в уютный личный кабинет президента Гадалании. Всё здесь довольно просто. Несколько кресел, большой стол, на котором не только письменные принадлежности, но пять телефонных аппаратов, компьютер. Рядом большой журнальный столик, стоящий перед просторным диваном. Здесь аппарат селекторной связи, такой же, как и на рабочем столе, какие-то журналы и газеты. На стене картина, принадлежащая кисти одного из последователей Сальвадора Дали или подобных ему, еде люди кособоки и кривы, но зато… духовно красивы. На полотне изображён гигантский голубь, клюющий разлагающегося тушу быка. И самый основной атрибут. В углу кабинета стоит основной штандарт республики Гадалании – триколор (красный, белый и снова красный цвета). На знамени двуглавый лев (обе головы под одной короной). В стороне – в большой бочке – пальма или фикус. Здесь же дверь, ведущая на балкон. Они садятся на диван, перед журнальным столиком и выжидающе смотрят друг на друга. Доменико (несколько расслаблено и по-свойски): - Со всем, что происходит сейчас в президентском дворце, Хулио, ты должен смериться. Иначе… Хулио: - Что иначе, Доменико? Доменико: - Сам понимаешь, Хулио, непредсказуемы и опасны для государства люди, которые держат в своих страусовых мозгах глупую и несбыточную мечту, По-научному выражаясь, они одержимы идеей фикс и заодно Бесом. Я отвечаю за судьбу великой Гадалании. Как не крути, Хулио, но я - президент этой страны. И повторяю то, что уже сказал. Если будешь себя плохо вести, то должен будешь, мой дорогой, очень быстро уйти… Хулио: - В отставку? Доменико: - Нет, не в отставку, а под землю. Но мы все любим тебя и поэтому похороним с большим почётом и уважением. И умрёшь хорошо, по-человечески. Ты скоропостижно скончаешься от сердечного приступа. Это я тебе гарантирую. Впрочем, беру свои слова назад. Каким образом ты покинешь этот мир, даже мне не дано знать. Хулио: - Ты добрый человек, Доменико. Я предполагал, что возможен такой расклад. Но теперь я просто вынужден убедиться в твоей любви ко мне окончательно и бесповоротно, господин президент. Доменико: - Я всегда был добрым и справедливым. Да ведь ты же знаешь, что я выходец из простого народа. Впрочем, не можешь ты знать, кто я. Но поверь мне на слово, что ничего сложного нет в тех, кто живёт за счёт людей. Так что, терпи. Перемены уже начались и они продолжаться сегодня со страшной силой. Я многое успел сделать за минувшую неделю. Хулио: - Но скорей всего, я вперёд съем собственное сомбреро, Доменико, чем позволю тебе измываться над народом и демократией нашей Святой страны Гадалании. Я всё сделаю, что смогу… Доменико: - Ничего ты не сможешь, Хулио. Тебе придётся сожрать ни одну шляпу. И ты именно так и поступишь! Ты ведь хозяин своему слову? Хулио: - Это беспредел! Если бы я знал, что так получится, то никогда бы не стал слушать настоящего президента Гадалании Гонисио дель Моранго. У него получился сдвиг по фазе. Он решил поехать на охоту в эту захолустную провинцию Перенаду. А я пошёл у него на поводу. Честно сказать, Доменико, я до конца не могу понять, что же случилось? Доменико: - Не надо строить из себя дурака, Хулио. Ты прекрасно знаешь, что произошла глобальная политическая рокировка. Как в шахматах. Впрочем, шахматы здесь не причём. Я не перевариваю эту игру, а то мог предложить тебе сгонять партийку. Хулио: - С дилетантами не играю! И мне тоже сейчас не до шахмат, хотя я неплохо ими владею. Сейчас я думаю о моей стране. В Республике Гадалания совершился политический переворот, Доменико! Но никто ещё окончательно ничего не понял. Никто, кроме меня. Но я молчу! Ты, самозванец, затеял эту жуткую игру, заварил несъедобную и омерзительную кашу! Тебе лично её и расхлёбывать придётся. Доменико: - Все и всё, наконец-то, становится с головы на ноги. Можешь на всех углах орать, что президента подменили! Тебя просто упрячут в психиатрическую лечебницу, если ты успеешь до неё доехать. Ты же помнишь, как всё произошло. Если бы ты не ловил ворон, то у нас ничего бы не получилось. Я очень сожалею, что ты знаешь моё настоящее имя. Кто-то из моего окружения сказал, что я Доменико. Хулио: - Да, это я расслышал, когда мне под рёбра поставили и ствол и сказали, что если я не буду молчать, то… Доменико: - Правильно сказали. Мои ребята, мои соратники знают, что и когда говорить. Можешь называть меня Доменико. Но при народе и на официальных приёмах я для тебя Гонисио дель Моранго. Уловил? Хулио: - Чего ж тут не ясного? Если я назову тебя при официальной встрече, к примеру, с премьер министром России Доменико, то меня посчитают за умалишённого или пьяницу. А я не хочу! Доменико: - Чего же ты хочешь, мой враг, и совсем не друг и не товарищ? Впрочем, знаю. При первом же удобном случае ты попытаешься отравить меня, отправить на тот свет. Хулио: - Да, это было бы не плохо. Но… Доменико: - Но у тебя ничего не получится, потому что за эту неделю мы успели поменять не только всю охрану, но на семьдесят процентов министров и руководителей основных ведомств. Кое-кто, правда, остался. Но так надо. Через недельку организуем и досрочные выборы в Государственный Парламент. Там всё пройдёт гладко и чинно, самым демократичным путём. Дальше… Хулио: - Я знаю, Доменико, что будет дальше. Полетят головы губернаторов провинций и мэров городов. Доменико: - А ты умный, чёрт возьми (нажимает кнопку, тут же на журнальном столике). Розалина, принеси нам настоящего нашего отечественного кофе и покрепче. Потом мы пригласим вас с Гортензией на деловую беседу. А пока я посовещаюсь с Хулио. Хулио: - Страшно, что секретарь-референт президента Розалина, да и Гортензия, твой, точнее, не твой, а по сути, пресс-атташе настоящего Гонисио дель Моранго, ничего не знает о подмене. Они не ведают, что ты не настоящий президент. Ты – жалкий клон, ты… дешёвая подмена. Доменико: - Не мели вздора, Хулио, и не пытайся меня оскорбить. Не получится! Да и разве я должен обижаться на того, кто, фактически, уже мёртвый. Сам знаешь, о покойниках следует говорить или что-то хорошее, или – ничего. О тебе лично, дешевый палач, на счету которого множество загубленных жизней людей, я не могу отозваться по-доброму. Скажу о себе. Я самый настоящий президент… от народа. Хулио: - Какой ты, к чёрту, президент? Самозванец и самовыдвиженец! Причём сделал ты это не законным и даже криминальным способом. Но мне не понятно, почему ты считаешь меня палачом. В прошлом году, когда я занимал пост министра внутренних дел, мне просто приходилось подавлять наглые, причём, вооружённые выходки экстремистов и террористов. Доменико:- Это были не террористы и не бандиты, а люди, доведённые до отчаяния, рабочие, крестьяне и служащие, потерявшие работу и, вообще, право на труд. Они вышли с транспарантами, плакатами и знамёнами на главную площадь нашей столицы Тосквы, и ты, ублюдок, дал приказ расстрелять из пулемётов несколько сотен людей. На тебе, Хулио, кровь! Она не смоется кровью миллионов таких, как ты, не оправдается их смертями. А ведь люди верили в демократию, в президента. Жаль, что многие добрые люди до сих пор ещё верят сказкам тех, кто обобрал их дочиста, отнял у них заводы, фабрики, богатства недр, землю… Глупо перечислять. Мафия всё смела подчистую. Им всё это за опредёлённую мзду запросто раздарили, от имени, народа первых два президента Гадалании. За какие заслуги? И почему им? На каком основании? Как они посмели распоряжаться собственностью народа? От имени государства? Что за чушь! Они, Хулио, не государство! Они внутренняя оккупация моей несчастной обескровленной Родины! Поганые интервенты! Хулио: - Я выполнял не своё собственное распоряжение. Я вынужден был отдать приказ, и ты сам знаешь, меня потом понизили в должности, сделали поверенным президента Гонисио дель Моранго. Его телохранителем и, к счастью, его заместителем. Доменико: - Жалкая шкура! Ты отдал приказ молодым полицейским и солдатам стрелять по своим отцам и матерям, братьям и сёстрам, родным и близким! Как жаль, что я не могу убить тебя прямо сейчас. Но я найду возможность очень скоро убедить тебя в том, что тебе следует покончить жизнь самоубийством. Хулио: - Не дождёшься, самозванец! Я постараюсь быть осторожным. Прекрасно осознаю, что моя не совсем понятная смерть вызовет множество вопросов у этой же… черни, жалкой толпы оборванцев! Но от секретаря-референта Розалины и нашей пресс-атташе Гортензии тебе трудно будет что-либо утаить. Доменико: - Хулио, ты не переживай на этот счёт. Тут всё схвачено. С моего черепа не упадёт не единого волоса. Я нужен стране. А что касается твоих чёрных кудряшек, вместе с глупой, но продуманной башкой, то меня не интересует судьба твоей причёски. Я прихожу к устойчивому мнению, что тебя следует куда-то… упаковать. И в самые кратчайшие сроки. Хулио: - А если я буду молчать? Могу же я… перестроиться. Так ведь уже делали многие уважаемые господа в некоторых странах. Они даже подставляли, что называется, задницы своим бывшим врагам и оппонентам. Доменико: - Мне не нужна твоя грязная задница, политический идиот и недомерок. Но для начала ты будешь съедать по одному сомбреро на завтрак, обед и ужин. Тебе для проведения данной процедуры не хватит, дорогой мой, ни какой зарплаты. Но мы обратимся к спонсорам. Мы заставим их раскошелиться. Кстати, мне даже нравиться, что ты при наших… государственных дамочках зовёшь меня просто… Доменико. Хулио: - И ведь они не задают ни каких вопросов. Меня это удивляет. Я прокололся на том, что ты, Доменико, внешне очень похож на нашего настоящего президента Гонисио дель Моранго. Не только, чёрт возьми, внешне и по возрасту, но и манерами, речью. Даже почерк у тебя почти такой же, как у него. Наверное, враги республики долго подыскивали что-то подобное и… несуразное. Я имею в виду тебя, Доменико. Где-то жил ты себе спокойно на дереве и не знал, что тебе предстоит участвовать в опасной и жестокой политической рокировке. Возбуждённый и оскорблённый словами своего помощника Доменико вскакивает с места. Хулио тоже. Человек, занимающий кресло президента, начинает душить его. Но вскоре успокаивается. Садится на место. Доменико: - Присядь и ты, посмешище президентского дворца! Я позволяю тебе так поступить. Мы поговорим начистоту. Хулио (держась рукой за шею, садится): - Что обязательно, Доменико, меня надо душить? Или правды не любишь? Ты боишься правды. О-хо-хо! Доменико: - Что ты знаешь о правде, если воспитывали тебя подлые и лживые люди? Тебя, мелкий карьерист и блюдолиз, надо было бы уничтожить ещё в чреве матери. Но я надеюсь, что, выслушав меня, ты многое поймёшь. Я научу жить тебя по истинным библейским канонам, по совести и чести, а не так, как живут многие продажные служащие церквей. Они в Бога не верят. Если бы веровали, то не жировали бы за счёт приходов. Хулио: - Ты, Доменико, готов растерзать даже служителей Бога. Доменико: - Эти господа к Богу не имеют ни какого отношения. У них свой бизнес. И больше ничего! Я уважаю только тех, кто помогает страждущим и не раскатывает по дорогам нашей столицы белокаменной Тосквы в новых «Роллс-ройсах». Раздаётся стук в дверь и с большим разносом, на котором две чашки кофе, кусковой сахар, конфеты, две фарфоровые чашки и наполненный горячим живительным напитком кофейник, в кабинет входит Розалина. Она ставит на журнальный столик поднос, снимает с них чашки и всё остальное. Розалина (с улыбкой): - Господа, если что-нибудь ещё понадобиться, я в соседней комнате. Доменико: - Благодарю, Розалина. Через минут десять-пятнадцать ты нам будешь нужна и пресс-атташе Гортензия тоже. А сейчас мне пока с Хулио надо решить кое-какие текущие вопросы. Розалина (слегка кланяясь, берёт в руки поднос): – Хорошо, господин дель Моранго. Гортензия у себя в кабинете. Она просматривает ваше предстоящее телевизионное обращение к народу (останавливается, проникновенно). Чем я тебя обидела, мой несравненный Гонисио, мой президент? Почему ты стал со мной сух и официален? Даже ни разу не приласкал. Доменико: - Скоро я объясню тебе, Розалина, что происходит. На всё имеются свои причины. Розалина: - Ты разлюбил меня, Гонисио? Хулио: - Он никогда не любил тебя, Гортензия, потому что… Доменико: - Заткнись, мерзавец! А ты, Розалина, успокойся! Совсем скоро мы выясним отношения, и ты будешь довольна. Розалина (опустив голову вниз): - Я хотела бы в это верить и надеяться на самое лучшее, мой повелитель и господин. Розалина уходит. Хулио с большим удивлением смотрит на Доменико. Хулио: - Вот теперь выкручивайся, как хочешь, самозванец. Ты не учёл, что Розалина очень любит настоящего Гонисио, и он её – тоже. У них дело шло к свадьбе. Об этом знала вся республика, и люди радовались за них. Ты очень внешне похож на её возлюбленного, ты долго к этому готовился…Теперь труп президента дель Моранго гниёт в какой-нибудь придорожной канаве. А жаль! Он был неплохим человеком, мягким. Доменико: - Очень мягким! Замечательным человеком! Восемьдесят процентов населения превратил в рабов, поставил народ на колени, многим не дал дожить до старости. Впрочем, о чём это я? Сколько он сгубил молодых парней в глупых локальных и внутренних войнах… просто так. Кому-то на этом очень хотелось заработать большие американские доллары. Сволочь! Но согласен, он заслуживает снисхождения. Хотя бы потому, что дал мне возможность встать за штурвал большого корабля под названием «Гадалания». Хулио: - Смотри, Доменико, не разбей свой широкий лоб о рифы! Ты делаешь глупости! Будь, что будет, но я скажу. Ты борзеешь, Доменико, с каждым днём. Какая наглость! Ты решил выступить с обращением к народу, Доменико? Но что ты ему можешь сказать? Что ты можешь ему пообещать, самозванец? Доменико: - Всё, что я пообещаю, я дам своему народу… в отличие от вас, проходимцев, засевших не только здесь, в президентском дворце, но и в шикарных особняках Гадалании и за её пределами. У вас, миллиардеров и миллионеров, нет родины, у вас есть только любовь к наживе и власти. Хулио (на какое-то мгновение задумывается, наливает кофе сначала своему собеседнику, а потом – и себе, делает глоток): - Что же в этом плохого? Кому дано, тот делает деньги. Но сейчас я думаю совсем о другом. Честно говоря, я никак не пойму, как тебе, Доменико, удалось провернуть эту афёру? Доменико (тоже делает глоток горячего напитка, заедает его шоколадной конфетой): - Я быстро поведаю тебе всё по порядку. Мне кажется, ты должен быть в курсе событий. Потом на том свете встретишься со своей преступной братией и всё им расскажешь на досуге. Будь спокоен. Я поступлю по-справедливости. Тот, кто обязан заплатить жизнью за свои кровавые грехи, потеряет голову. Иначе это будет не справедливо и не очень демократично по отношению к обиженным, обездоленным, обманутым, безвременно погибшим… Я всё тебе расскажу. Мне ведь, честно говоря, не очень приятно, что целую неделю ты смотришь на меня, как на врага народа. Хулио: - А кто же ты есть? Ты ведь… Доменико: - Мне нравится, что ты, Хулио, смел, как барс. Но ведь я запросто могу вылить тебе на голову горячий кофе из этого сосуда, и ты станешь гораздо добрей. Враг народа, дорогой мой, это ты. Что касается меня, то я – его защитник. Тебе сейчас даже невдомёк, что в скором будущем ожидает тех, кто обокрал собственный народ и поставил его на колени. Ну, ладно! О самом приятном потом, уважаемый лидер гнусной партии магнатов «Единая Гадалания». Одним словом, «единогад». Слушай меня и задавай вопросы, если тебе что-то не понятно. Хулио: - Мне больше ничего не остаётся, Доменико. Я, разумеется, буду задавать вопросы. Мне полезно и важно знать о происходящем, как можно больше. Да и должен же я знать, с кем имею дело. Доменико: - Наглость твоя беспредельна, Хулио! Ты даже не понимаешь, что ты сейчас кузнечик в горсти, и могу сделать с тобой то, что пожелаю. Ты даже не представляешь, что тебе не в силах помочь ни какие магнаты и воры в законе и вне его, потому что их скоро не будет в нашей стране. Они – раковая опухоль общества. Хулио: - Они создают для простых людей рабочие места, Доменико, они дают им возможность, как-то, существовать… Мы живём в демократическом обществе. Если умеешь и хочешь, то обогащайся… Никто ведь не против. Доменико: - Какая наглость! Вы довели людей до скотского состояния, и ты советуешь им обогащаться. Зачем ёрничать? Разве может обогатиться тот, кто работает на эксплуататора даже не за насколько песоров, а за чашку гороховой похлёбки? То, что вы наворотили – это, Хулио, не народная демократия. Это самая настоящая диктатура олигархии! Причём такого уровня и класса, которой даже нет в таких странах, как Соединённые Штаты Америки. Но и там им очень далеко до настоящей демократии. Им совсем невдомёк, что вор и всякого рода преступник должен быть казнён или получить пожизненный срок за свои… шалости. А наша мафия пошла дальше. Она даёт простым людям, как ты выражаешься, подонок, возможность не обогатиться, а подохнуть, как собакам. А жить надо не как-то, а хорошо, справедливо. Именно так надо жить, как учил Христос. Ты, ублюдок, называешь рабочих и крестьян, безработных и бродяг простыми людьми. Дико! Чем же сложен ты? Тем, что берёшь взятки там, где тебе их дают. Получил множество постов и, каким-то, непонятным образом стал владельцем нескольких заводов и фабрик. Если ты купил их, то где же и как ты умудрился заработать такое количество долларов или песоров? Если подтвердятся кое-какие факты, то тебя не просто расстреляют или повесят, а четвертуют. Я лично отправлю тебя на тот свет. Не побоюсь замарать своих рук. Хулио: - Я так и знал. Но ведь ты – никто. Доменико: - Я тот, кого выбрал народ. На самых настоящих выборах. Это был выбор совести, души, сердца и разума. Ну, оставим эту тему, и я расскажу, что произошло, когда настоящий президент, диктатор из диктаторов, проходимец и наглец, Гонисио дель Моранго, поехал на охоту, в дальнюю провинцию. Ему в окрестностях Перенады срочно потребовалось завалить дикого кабана. Хулио: - Что же в этом плохого. Многие уважаемые господа обожают поохотиться на дикого зверя. Доменико: - Наоборот, это прекрасно! Всё произошло, как нельзя лучше! Там ему срочно захотелось пойти в кусты. По большой нужде. Желудок расстроился. Это организовали надёжные люди. Постарались, не пожалели слабительного. Мы знали, что в кусты сопровождать его будешь только ты. Остальных он, как бы, стесняется. Он давно потерял бдительность, стал не осторожен. Да и чего боятся, когда весь заказник оцеплен, так сказать, проверенными людьми. Вот ты и пошёл, на всякий случай, Хулио, вооружённый до зубов и уверенный в том, что всю вашу свору бояться везде и всюду. Хулио: - Да я помню, что меня придушили немного и сказали, что если я буду орать, то получу пулю в спину из густых зарослей дикого маиса. Доменико (встаёт с дивана и начинает ходить по кабинету): - Мы знали, что ты хочешь жить, поэтому очень свободно усыпили хлороформом господина проходимца дель Моранго. Мне пришлось позаимствовать у него одежду. Я вышел из кустов вместе с тобой ко всей сволочной свите. А этого… Гонисио, тоже самого активного, «единогада» наши люди успешно вывезли из охотничьих угодий. Хулио: - Каким образом? Как вам удалось? Доменико: - Да очень просто, господин идиот. Этого важного и спящего гуся засунули в стог сена и вывели оттуда, не спеша и не торопясь, подальше от этих мест. А ты, хоть и плевался, глядя на меня, но ничего не мог поделать. Хулио: - Разумеется, я не смог бы никому доказать, что ты – не настоящий президент. Мне бы просто не поверили. Даже при моём авторитете. Ты очень хорошо вошёл в роль. Доменико: - Представь себе, что я не профессиональный актёр. Я всего лишь безработный врач. Не скрою, мне пришлось сделать несколько пластических операций, я тренировался почти что два года, чтобы стать похожим на этого гада во всём. Но душа и сердце, которые принадлежат народу, остались неизменны. Хулио: - Красивые слова, Доменико. Сколько их уже сказано! (Вскакивает с места, резко вытаскивает из-под пиджака, из внутренней кобуры пистолет, направляет его на Доменико). Пусть я погибну, но заберу и тебя с собой, самозванец. Доменико (громко хохочет): - Всё учтено, Хулио. В этом дворце очень много моих людей. Я уже тебе говорил. Я это предвидел. Стреляй, гнусная тварь! Стреляй! Убей человека, который жизни своей не щадит во имя счастья народа. Но ты меня не убьёшь! Хулио: - Почему? Доменико: - Потому, дорогой мой, что в обойме твоего пистолета патроны холостые. Истинные патриоты уже об этом позаботились. А если ты произведёшь выстрел, только создашь ненужный шум. Моя охрана через минуту будет здесь, и она порвут тебя на куски, как старую холстину, как старый и гнилой половик. У тебя в руках не пистолет, а просто, можно сказать, не дозрелый банан. А вот я (похлопал ладонью по лацкану своего пиджака) вооружен. Причём, стреляю без промаха. Опыт революционной борьбы имеется. Хулио (прячет пистолет под пиджак, садиться прямо на пол, со слезами в голосе): - Так почему ты меня не убьёшь, чудовище? Доменико: - Мне пока, в течение нескольких часов, это не выгодно делать. Ты слишком известный человек и котируешься, считаешься самым близким другом президента и, факт, его заместителем. Но потом всё встанет на свои места. Мы никогда, Хулио, не станем друзьями. Может быть, ты кое-что поймёшь. Даже тогда, когда ты станешь мёртвым, я не найду силы простить тебя за все твои злодеяния. Ведь их не спишет твоя смерть. Они, эти злодеяния, есть! Хулио (поднимается с пола): - Ты пойми меня, Доменико, я не в состоянии постичь души таких, как ты, радетелей за судьбы всего народа! Смешно! Не возможно накормить всех голодных, одеть и обуть голодранцев. Они были, есть и будут! Это судьба для большинства. Доменико: - Не говори бредовых слов! Мы уничтожим нищету! Заявляю официально. Это более чем возможно. Всё получится! Стоит только вывернуть наизнанку карманы богачей, эксплуататоров и магнатов. Хулио: - Экспроприация экспроприаторов приведёт к рождению нового клана! Не больше. Как ты не понимаешь простой истины? Доменико: - Кто замарает свою честь и совесть, будет просто расстрелян. Впрочем, довольно! Остальное потом. Наши, самые надёжные женщины должны тоже кое-что узнать. Это необходимо. Без этого не обойтись. Хулио: - Ты, что, Доменико, второй Сталин? Ты – продолжатель его идей? Доменико: - Не надо наглеть, Хулио! Этого человека и политика, истинного борца за права народа, я глубоко уважаю. Иронизировать не стоит. Но я покруче, чем он. Я - карающий Моисей, тот самый, который не щадил тех, кого вёл к Истине. Впрочем, заткнись и успокойся (подходит к селектору, нажимает поочерёдно две кнопки). Розалина и Гортензия, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет! Очень важно. Есть деловой разговор. Хулио (озабоченно): - Ты повторяешь ошибки многих правителей. Налицо дешёвое и популистское ведение политики. Не думай, Доменико, что никогда не произойдёт возмездия со стороны демократов. Ты погибнешь! И никто о тебе не вспомнит. Ты просто испачкаешь доброе имя настоящего президента Гонисио дель Моранго. В кабинет с большой папкой с бумагами входит Гортензия. Вид у неё был более чем озабочен. Доменико жестом приглашает её присесть за большой стол. Сам же занимает место президента. Немного помедлив, к большому столу перебирается и Хулио. Гортензия (раскрыв папку, очень озабоченно): - Уважаемый господин президент! Я как пресс-атташе располагаю самой невероятной но, скажем так, утешительной и обнадёживающей информацией. Если честно, то для кого-то она не очень приятна. К примеру, для Хулио. А для нас с вами, вполне подойдёт. Я очень рада, что, наконец-то, ряд нововведений за истёкшую неделю направлен на настоящую демократизацию страны. Не надо думать, господин Хулио, что в Гадалании творятся самые жестокие расправы над людьми. Хулио: - Ты читаешь мои мысли, Гортензия? Мне приятно, что ты телепатка. Именно так я считаю, что всё то, что происходит в стране – неслыханные зверства по отношению к преуспевающим господам. Гортензия: - Позволь мне с тобой не согласится, Хулио. Доменико: - Продолжай докладывать, коротко и по-существу. Не обращай внимания на того, кто тебе, всего лишь, померещился. Хулио – приведение. Правда, обычное… без мотора. Гортензия (невозмутимо продолжает): - Народная милиция расправляется с преступниками, ворами, бывшими полицейскими начальниками. Банки национализированы. На основных предприятиях действуют, выбранные народом директораты. Основная часть районов добычи нефти, золота и других полезных ископаемых уже в руках Республиканского Блока Беспартийных. Думаю, что за две предстоящих недели, Доменико, мы сможем заморозить счета всего этого ворья, представителей партии «Единая Гадалания» и всех прочих, объявивших себя… дешёвой оппозицией. Народ при помощи повстанческих комитетов и вооружённых революционных отрядов быстро и организованно берёт власть в свои руки, особенно, здесь, в столице, в нашем белокаменном городе - Тоскве. Но не везде и всё проходит гладко. Доменико: - А ты полагала, моя милая Гортензия, что так нам просто будет отогнать свиней от Большой Кормушки? Нет! Революционные перемены бескровными не бывают. Никогда! Даже если они где-то и кем-то объявлены тихими и мирными. Хулио: - Я тоже в курсе этих страшных событий. Позвольте заметить, господин президент, что целый ряд государств выразили свою озабоченность тем, что сейчас происходит у нас в Гадалании. Особенно Соединённые Штаты Америки. Они, под любым предлогом, могут начать вторжение на территорию нашей страны. Доменико: - Они опоздали. У нас уже заключён, в самые короткие сроки, договор о взаимной военной поддержке и сотрудничестве с Китайской Народной Республикой. Товарищи из Пекина, на сей раз, настроены решительно. У них имеются свои интересы. Хулио: - Я понимаю, это наша нефть. Гортензия: - Я полагаю, что не только она. Им хотелось бы здесь, в этом районе земного шара, иметь надёжных союзников и партнёров. Да, чего скрывать? Им необходим ещё один мощный и надёжный рынок сбыта. Доменико: - Именно, так. На сегодняшний день именно Китай - истинная демократическая страна с очень развитой инфраструктурой и с окрепшей валютой – юанем. Нам есть, на что опереться. Наши деньги, наши песоры, тоже поднимут голову. Мы превратим американский доллар в бумажку, которым любой сельский мальчишка постесняется подтереть задницу. У нас достаточно золотого запаса, чтобы каждый песор сделать крепкой валютой. Хулио (досадливо): - На счёт того, что в Поднебесной царствует демократия, Доменико, это абсолютная не правда. Там налицо партийная диктатура, правда, с некоторыми послаблениями. С оглядкой на цивилизованные страны Европы и, разумеется, Северную Америку, в целом. Розалина: - Но вы же знаете, что есть в Евразии большая страна, чьи политики и магнаты, неизвестно каким путём ставшие таковыми, сам тамошний господин президент и премьер министр, всеми силами поддерживают американский доллар. Всё, что они отобрали у своего народа, хранится в банках Швейцарии и Австрии в виде этой, по большому счёту, очень сомнительной валюты. Хулио: - Что ты говоришь, Гортензия? Ты льёшь воду на мельницу врагов! Гортензия (решительно): - Я знаю, что говорю, Хулио, и отвечаю за свои слова. Я очень рада, что, наконец-то, вы господин президент, взяли курс на правильную политику. Есть уже прекрасные результаты. Я пришла, как раз, об этом и доложить. Доменико: - Я думаю, что об этом полезно будет послушать не только Хулио, но и нашему секретарю-референту Розалине. Подождём немного. Сейчас она, с минуты на минуту, будет здесь. Хулио (вскакивает с места): - Опомнись, Гортензия! Перед тобой не настоящий президент Гадалании, а самозванец. Произошла подмена… во время охоты господина дель Моранго, настоящего президента республики. Демократия под угрозой. Это, всего лишь, бандит, сельский врач Доменико. Фамилии его я, к сожалению, не знаю. Гортензия (обнимает за плечи Доменико): - Зато я знаю. Это настоящий народный герой и мой жених Доменико Катран. Доменико (кланяется Хулио): - Да, именно так и есть. Прошу любить и жаловать! Хулио (с ужасом): - Так ты тот самый бандит Катран, террорист, за чью голову обещано вознаграждение в полтора миллиона долларов? Если так, то пропала демократия. Все наши завоевания пошли псу под хвост. В кабинет входит Розалина. В руках её тоже большая кожаная папка с бумагами. Она садиться за журнальный столик, к ней демонстративно пересаживается и Хулио. Она кладёт документы на стол. Розалина: - Извините, господин президент. Надеюсь, что вы не против того, что я присела вот за этот столик, на диван. Отсюда мне проще отвечать на вопросы, которые вас могут заинтересовать. Одним словом, посижу здесь, подальше от первого человека страны. К тому же, в последнее время между президентом и мной образовалась… какая-то не понятная пропасть. Доменико: - Нет, я не против. Можешь сидеть на диване, Розалина. А на счёт пропасти поговорим чуть позже. Если тебе, Розалина, удобней сидеть именно там, то, пожалуйста. Я смотрю, что и Хулио примостился рядом с тобой. Хулио: - Мне гораздо приятней находиться рядом с Розалиной, чем с вами обоими. Извините за прямоту и резкость. Возможно, и ко мне появятся вопросы. Гортензия: - Доменико, и ты терпишь эту наглость со стороны этого мракобеса? Розалина: - Я решительно ничего не понимаю! Достаточно того, что я уже закрыла глаза на то, что ты, Гортензия, обнимаешь прилюдно и нагло моего жениха Гонисио, и он не выражает ни какого протеста. Наоборот, господин президент счастлив, как пятилетний ребёнок, который самостоятельно сорвал с высокой пальмы гроздь бананов. И при этом не погиб под их тяжестью. Доменико: - Всё проясниться, Розалина. Не стоит торопить время. Хулио: - Так чего же вы ждёте, многоуважаемый господин Гонисио дель Моранго? Надо всё прояснять сразу, не откладывая в долгий ящик. Розалина: - Действительно, за последнюю неделю произошло и происходит всего столько не понятного и страшного, что, на мой взгляд, следует и нас с Гортензией, господин президент, держать в курсе событий. Я ведь не просто ваша бывшая невеста, но и пока ещё ваш секретарь-референт. Мне, честно сказать, не понятно, почему, так называемая, экспроприация экспроприаторов исходит из президентского дворца. Почему она корнями идёт отсюда? Почему убиты и уже томятся в тюрьмах очень известные во всем мире предприниматели? На каком основании арестованы и заморожены их счета? Почему разосланы самые настоятельные предложения зарубежным банкам со странным смыслом? Президент Гадалании требует у них выдать денежные вложения наших фабрикантов, заводчиков и, в целом, состоятельных людей нашей страны! На каком основании дель Моранго выступает от имени какого-то Центрального Комитета Гадалании по борьбе с внутренней интервенцией и оккупацией? У меня множество вопросов, на которые я не могу найти ответа. Ты ли это, справедливый и мудрый, Гонисио? Или тебя подменили? Гортензия: - Да, Розалина. Его подменили. Но для тебя, Розалина, пока полезно… для здоровья узнать не всё сразу. Доменико: - Насчёт всех превращений и метаморфоз поговорим потом. Сейчас главное – не прозевать текущий момент. Чего я жду? Самых свежих новостей. Для меня очень важно, чтобы все основные подразделения Армии и Флота Гадалании перешли на сторону народа, на сторону истинной демократии? Ещё я надеюсь, что, с минуты на минуту, власть в основной и самой многолюдной, нефтедобывающей провинции Налагия перейдёт к новому губернатору Фредерико Марсилио. Эти сообщения должны прийти ко мне в кабинет и к вам, по факсу, Гортензия. Мне ведь могут заблокировать… оставшиеся доброжелатели имеющуюся информацию. У тебя в кабинете, Гортензия, основной канал. Хулио: - Мы с вами, дорогие дамы, присутствуем при историческом моменте. Буквально через несколько минут в стране будет объявлена диктатура пролетариата или, как бы, начнёт действовать новая власть… с жалкой потугой называться народной демократией. Я не сомневаюсь, что буквально сегодня будут запрещено существование всех партий, кроме мифического Республиканского Блока Беспартийных? Розалина: - Вы ошибаетесь, Хулио. У меня на руках проекты документов, которые, на самом деле, направлены на новые демократические преобразования. Это развитие предпринимательства, полная национализация промышленности, транспорта, связи и всего существующего. Тут я согласна. К примеру, железная дорога или какая-нибудь из авиакомпаний не может находиться в частных руках. Это было бы безграмотной политической стратегией. Но многого я тоже пока не понимаю. Хулио: - А я всё понимаю, уважаемая Розалина. Поэтому не уходите от вопроса! Запрещены ли, к примеру, в Гадалании политические партии и союзы? Розалина: - Представьте себе, что нет. Не запрещена даже партия власти – «Единая Гадалания». Гортензия: - Ну, что, Хулио, вы проглотили лягушку живьём и не подавились? Все партии останутся. Это демократично. Но по партийным спискам на выборах депутатов всех мастей пусть голосует народ в других странах, там, где не имеют понятия и малейшего представления о настоящей демократии. Доменико: - Голосование по партийным спискам, где, по сути, магнаты приказывают народу отдавать голоса на выборах за «единогадов», многим грозят или покупают их за початок кукурузы. Такая мерзкая и лживая политика для разрозненной и невежественной толпы идиотов, но только не для нас, не для народа! Пусть свои внутренние вопросы партийные организации решают у себя в компаниях, не заставляя участвовать в этом народ. Отныне и навсегда, каждый человек в Гадалании может быть избран президентом, губернатором, депутатом и кем угодно. Для того, чтобы стать истинным избранником народа, порядочному человеку, истинному патриоту не надо будет иметь огромного капитала. Тут воля народа – самое главное. А есть у нас такие, достойные люди среди крестьян, рабочих, служащих, многочисленных безработных, за которыми пойдут люди, которым поверят. Хулио: - Очень смело! Но дико и утопично! Да и кто бы это говорил? Вы ведь, Доменико, ни хрена не соображаете в политике. Против Гадалании ведущие страны Америки и Европы примут экономические санкции, и вся эта ваша популистская демократия, глобальная уравниловка пойдёт прахом, и снова в республику вернуться… настоящие хозяева жизни. Если не они, то их дети. Это говорю я – Хулио дель Ловинар Атара! Гортензия: - Ни каких санкций, уважаемый Хулио, против нашей республики никто не применит. Они все, представители международной мафии, что называется, прозевали вспышку. А если они и попытаются так поступить, то мы найдём, чем прокормить свой народ и во что его одеть. У нас надёжный и могучий союзник – Китайская Народная Республика. Розалина: - Может быть, это и не так плохо… Но, всё-таки, я частично протестую! Кто-то ведь должен быть очень богатым и авторитетным. Ведь нескольким тысячам господ это дано свыше. К примеру, тебе Гонисио, или, как ещё тебя стали называть, Доменико. Не знаю, почему, но тебе… вам это имя к лицу. Хулио: - Подлецу всё к лицу! Но это я не про вас, Доменико. А так… разговор поддержать. Доменико: - Молчи, труп! Тобой я займусь чуть позже. Скоро, совсем скоро, ты всё узнаешь, Розалина. Что касается меня, то, в первую очередь, я отдал народу, Комитету Народных Директоров все заводы, фабрики и фирмы, принадлежащие господину дель Моранго и его близким и дальним родственникам. Получается, что президент сейчас не то, чтобы нищий гражданин, но…такой… господин среднего достатка. Всё равно, этот хлыщ имеет больше, чем подавляющее число граждан Гадалании. Хулио: - Но жить ты теперь, Доменико, будешь только на одну зарплату. Правда, она у тебя не такая уж и хилая. Не плохая, скажем так. Доменико: - Я уже снизил себе и всем чиновникам Гадалании размер заработной платы, в среднем, в пятнадцать с половиной раз. А штат этих бумагомарак, бюрократов и никчемных душ по стране в самое ближайшее время сократится в семь-восемь раз. Розалина: - Я не признаю ни каких самозваных комитетов, Гонисио, и всяких там… республиканских блоков беспартийных! Частная собственность неприкосновенна! Гортензия: - Разумеется, Розалина, если эта частная собственность – продукт собственного честного труда… на благо общества, а не подарена ворам отъявленными мерзавцами от политики. Но отныне у нас даже самый работоспособный и гениальный человек никогда не сможет заработать столько, чтобы строить себе дворцы в окрестностях Марселя или предгорьях Швейцарии. Это нонсенс, это глупо… Это не по христианским законам! И вообще ни по каким другим! Доменико: - Воры большого государственного масштаба, угнетатели народа, убийцы, педофилы и прочая дрянь у нас не будет получать пожизненных сроков. На чьих руках человеческая кровь, должен быть расстрелян. Кстати, владеющий миллионами и миллиардами долларов, уже убийца многих тысяч людей. Он взял чужое, то, что могло бы спасти от голодной смерти сотни тысяч граждан Гадалании. Некоторых господ публично будем вешать на основных площадях городов. Это справедливо, это гуманно по отношению к тем людям, которых убили, лишили элементарных человеческих прав… Хулио: - Надеюсь, что мои несколько предприятий и небольшие банковские вклады остались в целости и сохранности? Розалина: - Увы, Хулио, вы всего лишены. Как, впрочем, и я. Но мне не жаль ничего. Правда, я не верю, что президент поступает правильно. Душа и сердце моё протестует против этого. Что я могу с этим поделать? Мой разум отделён от моего сердца, которое, как бы, соглашается с тем, что происходит. Гортензия: - У тебя хорошая заработная плата, Розалина, как и у меня. Её, вполне, хватит для того, чтобы жить счастливо и безбедно. Правда, сейчас мы будем зарабатывать гораздо меньше. Зато народу за счёт многих революционных преобразований станет жить гораздо легче. Хулио: - Но я категорически протестую против этого произвола и объявляю войну врагам истинной демократии! Я – Хулио дель Ловинар Атара! Доменико: - Мы уже многих наглых и прожорливых свиней отогнали от Большой Кормушки, которая, по сути, является национальным достоянием Гадалании и ее народа. Некоторые гады уже расстреляны и повешены. Нескольким удалось бежать за границу. Но наша разведка достанет их и там. Мы работает не хуже, чем израильский «Мосад». Я даже в курсе того, что ты, Хулио – ни какой не дель Ловинар Атара, а чужеземец. И твоя настоящая фамилия имеет иностранные корни. Ты – Мордыхай Крамер. Но я ничего бы против этого не имел, если бы такие господа, как ты, не делали политику во многих странах мира, не занимали ключевых постов там, где им не положено. Для тебя, господин Крамер, деньги и власть – это папа и мама, а заодно и самая родная тётя. Хулио: - Но таких, как я, много даже в Китае. Розалина: - У меня голова ходит кругом! Гортензия: - Узурпация кланами политических палачей и воров международного уровня народов всей Земли - это временное и уродливое явление, господин, так сказать, Хулио. Придёт время – не один народ и человек не позволит пришельцам ущемлять своих прав, обворовывать и физически уничтожать честных людей, создающих своими руками и разумом материальные ценности. Доменико: - Дело даже не том, что Хулио-Мордыхай – чужеземец. Оно заключается в другом. Господин Крамер и подобные ему научились жить за чужой счёт и подавлять наворованными долларами весь окружающий мир. Всё очень просто: или будь человеком, или… покойником. Совсем скоро другой дороги у Человека не будет. Хулио: - Я начинаю кое-что понимать… Я жертва… Гортензия: - Да, заткнитесь вы, Хулио! Вам ли, первому палачу республики, строить из себя униженного и оскорблённого! И ещё мадам Розалина, которая на почве своей ревности к своему… возлюбленному, смотрит на меня, как волчица. Такой номер не пройдёт. Запомни, дорогая подруга, я Доменико знаю с детских лет! И он мой и навсегда! Ты, Розалина, пытаешься выдать желаемое за действительное. Это факт. Правда, вины твоей в этом нет. Розалина: - Да, я люблю своего Гонисио, пусть он даже отвергает меня. Гортензия: - Вот и люби своего Гонисио, но моего единственного и неповторимого Доменико Катрана оставь мне (горячо обнимает и целует президента). Именно, Катрана! Не сметь прикасаться к нему руками! Розалина: - Но причём здесь этот… без вести пропавший бандит и террорист Катран? Доменико (обнимая Гортензию): - Господин Хулио, я думаю, что вам есть смысл в соседней комнате или на балконе объяснить ситуацию Розалине. Полагаю, что время настало. Только сильно уж не обливайте меня грязью. А то ведь вас на том свете черти с оркестром и американскими гамбургерами категорически откажутся принимать. Хулио (пожимает плечами): - Как уж смогу. Ныне я понял, что пал жертвой в борьбе роковой за демократию (встаёт, секретарю-референту). Поёдём, Розалина, на балкон. Я всё вам, то есть, тебе коротко расскажу. Там есть и кушетка, и нашатырный спирт. Вы ведь обязательно несколько раз потеряете сознание от той информации, с которой я любезно с вами поделюсь. С ужасом в глазах Розалина встаёт с места. Она, опустив голову, идёт на балкон, вслед за Хулио.

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [3]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама