драматургия - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: драматургия

Лекомцев Александр  -  Приглашение на тот свет


Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [4]



Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru


Гортензия: - Ну, вот, слава богу, наконец-то мы с тобой остались одни, мой замечательный герой, мой революционер Доменико Катран. Я горжусь тобой! Я вся твоя. Доменико: - Но тебе придётся привыкать, моя дорогая Гортензия, к моему новому внешнему виду. Я после пластической операции стал очень походить на него этого… чёрта дель Моранго. Хулио: - Я два года работала у него пресс-атташе. Каких трудов мне стоило, ради тебя, Доменико, ради моего многострадального народа попасть сюда, к нему. Доменико: - Это стоило больших трудов всему нашему революционному комитету и блоку беспартийных. Ты столько прошла проверок. Но у тебя всё чисто. Большой опыт в журналистике, специальное образование. Надеюсь, Гортензия, он вёл себя по отношению к тебе прилично. Гортензия: - Более, чем прилично. Этот великовозрастный молокосос, ставленник международной мафии возомнил себе, что безумно любит Розалину. Впрочем, возможно, что это и так. Она какая-то очень дальняя его родственница. Но Гонисио не всегда был доволен моей работой, его всегда что-то не устраивало. Он, был пешкой в руках всех этих буржуев, их лакеем, поэтому любил поиздеваться над такими, как я. Было на ком выместить своё зло. Охранники, телохранители, двести клерков, которые составляли его президентский кабинет. Это покладистые люди. На них всё, что угодно, можно покласть. Они почти не давали президенту советов, они учились мыслить так, как он. Но только гораздо чётче и яснее. Доменико: - Теперь не он, моя дорогая, а я – Гонисио дель Моранго. И с этим ничего не поделаешь. Мне пришлось принять не только облик своего врага, но и взять на вооружение его манеры поведения. От его фамилии я, разумеется, не смогу отказаться. Хулио: - Главное, чтобы ты, Доменико (она крепко обнимает его), оставался таким же чистым душой и сердцем, преданным своему народу, каким был всегда, чтобы ты думал о людях, которые для этих сволочей, всего лишь, жалкие рабы. Розалина берёт его за руку, и заставляет его подняться из-за стола. Она тянет его за собой, к дивану, стоящему рядом с журнальным столиком. Оба садятся на диван. Доменико обнимает её, целует. Гортензия: - Как я хочу отдаться тебе прямо здесь и сейчас, Доменико! Доменико: - Ты с ума сошла, Гортензия! Вот-вот с балкона сюда вернуться с бурей эмоций Хулио и Розалина. Не совсем здорово получится, если они застанут нас с тобой в… любопытном положении. Гортензия (обижено): - Ты стал совсем холоден ко мне. Скоро, Доменико, совсем скоро, ты превратишься в импотента со своей политикой и не сможешь сделать мне приятно и хорошо за ночь каких-то жалких пятнадцать-семнадцать раз. Доменико: - Не будет такого никогда, дорогая моя. Я люблю тебя и поэтому смогу столько, сколько… звёзд в небе. Гортензия: - Я знаю, я помню! Я всегда это ощущаю, даже когда тебя нет рядом со мной. Я здорово себя чувствую, когда меня качает от усталости после наших с тобой прекрасных объятий и долгих слияний! Пусть я весь день хожу, как робот, почти на раскорячку, но зато я понимаю, что я счастлива и любима. Звонит телефон. Доменико встаёт с дивана, берёт трубку, говорит в неё: - Да! (Пауза). Не знаю, кто вы, но удивительно то, что вы дозвонились до меня. Я приказал не соединять меня ни с какими родственниками. Что?! Вы мой родной дядя Анджело? И вы до сих пор не расстреляны и даже на свободе? Вы приказываете мне, чтобы я сохранил не только вашу жалкую жизнь, но и украденные вами у народа сотни миллионов долларов? (Пауза). Нет, дорогой дядюшка! Я сейчас же прикажу, чтобы вас расстреляли на вашей же собственной вилле… без суда и следствия (пауза). Тут не может быть, дядя, ни каких адвокатов. Такие подонки, как ты, подписали себе смертный приговор уже во время своего появления на свет. К Доменико подбегает Гортензия, выхватывает у него из рук трубку и кричит в неё: - Ты, старый козёл, не понял, что тебе сказал президент республики?! Сиди и жди! Через три минуты к тебе придут и ликвидируют тебя и всю твою банду прямо на месте (пауза). Что ты сказал, старый сморщенный помидор? Ты будешь держать оборону? Не делай глупости! Впрочем, поступай, как знаешь. Мы спалим тебя вместе с твоим дворцом огнемётами. Гортензия кладёт трубку на рычаги. Доменико: - Всё правильно, Гортензия. Так и будет, как ты сказала. Только в следующий раз не вырывай у меня из рук трубку. Я ведь, всё-таки, президент. Высокая должность. Гортензия: - А я ещё выше тебя! Я будущая жена президента. Мы построим себе большой дворец в Шри-Ланке! Мы… Доменико: - Что ты говоришь, Гортензия? Я не узнаю тебя. Хулио (прижимается всем телом к нему): - Я шучу, милый, нам с тобой не нужно ни каких дворцов. Я ведь не смогу переступить порог даже обычного большого дома, если буду знать, что кто-то из граждан нашей прекрасной страны ютится в лачуге. Так, что… Доменико: - Да! Мир хижинам, война дворцам! Сказано не мной, но верно и прекрасно. Всё будет. Мы построим справедливый мир! Гортензия (прикрыв глаза): - Я вспомнила наше с тобой детство. Посёлочек с жалкими лачугами на берегу реки. Ты гораздо старше меня, уже парень, мужчина… Ты ведёшь меня к реке. А я - маленькая девочка. Я помню. Мне было всего пять лет. Доменико: - Я и другое помню. Трудно забыть, что и при власти коммунистов мы не здорово жили. Но народ так не бедствовал, как сейчас. Теперь происходит полное обнищание народных масс и бесправие. Гортензия: - Значит, и среди принципиальных партийных секретарей и приспешников их были такие, которые обманывали народ. Доменико: - Были. Но всё это можно было терпеть. То, что есть сейчас, да и не только Гадалании, это кромешный ад. Это свобода для избранных – богатых и власть имущих. Теперь, моя дорогая, ни каких партий у власти не будет, пока я дышу. А тот, кто попытается прожить за счёт своего ближнего и дальнего, тому – дорога на тот свет или в тюрьму. Иначе нельзя. Всё должно делать по-справеливости. Ведь ни одна религия не учит людей злу. Но часто получается, что даже люди в рясах считают, что они чем-то лучше своего соседа. Гортензия: - Умный, рассудительный и порядочный человек, перенесший страшные страдания, невзгоды и беды не позволит себе стать свиньёй. Никогда не позволит, потому что он – человек! Доменико (растрогано): - Если когда-нибудь я, дорогая моя Гортензия, попытаюсь жить лучше, чем человек среднего достатка моей республики, то разрешаю тебе… Нет, я не разрешаю, я приказываю тебе убить меня! И это будет справедливо! Если я пожелал того, что мне не принадлежит по логике вещей, то, значит, и я стал свиньёй и посчитал себя лучше, чем все остальные. А я не хочу быть грязным и ненасытным животным! Не желаю! Я хочу остаться Человеком! Гортензия: - Успокойся, Доменико! Нам с тобой не дано быть оборотнями, потому что мы знаем, что такое ходить в шкуре… обычным, униженным и оскорблённым человеком. С балкона стремительно, со слезами на глазах выбегает Розалина. Она, резко оттолкнув в сторону Гортензию, бросается с кулаками на Доменико, потом начинает тянуть свои пальцы к его горлу. Но он перехватывает ладони секретаря-референта, швыряет возбуждённую женщину на диван. Розалина (падая на диван, закрывая лицо руками): - Ты что, бандит, сделал с моим дорогим Гонисио?! Я убью тебя! Гортензия: - Если ты сейчас что-нибудь вякнешь, президентская подстилка, и прикоснёшься к моему Доменико, то я порву тебя на мелкие части, как старый лоскутный половик. Доменико (тихо): - Не надо так, Гортензия. Она любит своего негодяя, и такое понять можно. Розалина пострадала, и, как раз, она-то не была врагом народа. Если она что-то имела, то только благодаря любви гадкого политического лакея и придурка дель Моранго. Гортензия: - Такие ничтожные люди, как Моранго, не способны на любовь. Розалина (возбуждённо): - Он способен на великую и чистую любовь больше, чем вы… все вместе взятые. Но очень жаль, что мой Гонисио иногда бывал таким же кобелём, как и почти все мужики. С балкона возвращается и Хулио. Он доволен, что назрела конфликтная ситуация. Может быть, это поможет ему, как-то, выпутаться из создавшегося положения. Хулио (нарочито сокрушённо): - Ну, никак не думал, что вы тут перессоритесь! Розалина (её волнение почти проходит): - Успокойся, это пошли уже личные разборки, и я далеко не всё сказала (Доменико). Ответь мне честно, Доменико, или, как тебя там ещё называют в толпе, что ты сделал с моим Гонисио. Я понимаю, что он жестоко замучен и зверски убит. Где захоронен президент? Доменико (отодвигает кресло от журнального столика, садится в него, с улыбкой): - Какие страшные слова ты говоришь, Розалина. Жестоко замучен, зверски убит. Ты даже не в состоянии представить того, что всё могло произойти и даже произошло совершенно по-иному. Хулио (иронично): - Конечно. Как же. Совершенно по-иному. Так я поверил. Живёт себе наш дель Моранго, где-нибудь, в шикарном дворце в самой развитой стране. По-прежнему, при этом, он - один из самых богатых людей мира. Розалина: - Я задаю свой вопрос тебе узурпатор, убийца и преступник, Доменико Катран. Фамилия довольно странная. Насколько я знаю, это название одной из разновидностей акул. Где могила или, хотя бы, место, на котором захоронен мой любимый человек и настоящий президент Гадалании? (Становится перед ним на колени). Если в тебе осталось что-то человеческое, то должен сообщить мне, где находится место погребения моего любимого. Ты – чудовище! Ты – акула! Ты – катран! Доменико (встаёт с кресла, поднимает её с колен): - Между прочим, это настоящая фамилия, так называемого террориста и бандита, Доменико. Представьте себе! Именно так. Катран. Разве она мне не к лицу? Катран – это прекрасно и неповторимо! В отличие от нескольких фамилий нашего уважаемого Хулио, «Катран» звучит гордо. Один чёрт знает, кто он, вообще, такой, этот Хулио! Может быть, ты, Хулио, резидент русской разведки? Хулио (кисло улыбаясь): - Если хочешь, Доменико, то можешь считать меня даже инопланетянином. Ты ведь теперь… президент. Как скажешь, так и будет. Розалина: - Ты должен ответить на мой вопрос, Доменико. Я любила и буду любить только своего президента. Гортензия (язвительно): - На этот счёт у меня имеются сомнения (Доменико). Но ты должен, мой любимый, сказать ей правду. Гонисио и Розалина, действительно, были дружны некоторое время. И возможно… Розалина: - Не смей пытаться делать грязные намёки в мой адрес! Тебе не понять светлых и чистых чувств. Я верна ему до гроба. Доменико (прохаживается из стороны в сторону): - Для меня это не столь важно. Все не так уж и плохо, милая Розалина. Сейчас Гонисио в одной из самых лучших клиник страны. Врачи-специалисты убирают, стирают из памяти всё ненужное. Через пару дней он забудет, что был когда-то президентом и любил прекрасную женщину, своего секретаря-референта прекрасную Розалину. Одновременно пластические хирурги под глубочайшей конспирацией ему меняют внешность. Пусть это секрет. Но уже готовы документы на имя агрохимика Сильвестро Картахио. Мы поселим этого гражданина в неплохом доме, в провинции Перенада, оставим на его счету немного денег. На первое время. Остальное он заработает собственным трудом. Отныне у каждого в Гадалании будет работа и не плохой заработок. А то, что он ветеринарный врач, Ганисио не позабудет. Он ведь даже полгода работал по этой профессии, пока мафия готовила для него президентское кресло. Хулио: - Да ты, оказывается, гуманист, Доменико! Может быть, и меня отсюда отпустишь по добру - по здорову? Интересный подобрался народ в нашей компании – одни праведники, гуманисты и фантазёры. Лгуны! Но я пока молчу. Розалина: - В твоём положении, Хулио, лучше всего – молчать. Господи, неужели ты ничего не понимаешь? Тебе сегодня нельзя выходить из президентского дворца. Народ помнит, как по твоему приказу были расстреляны многие сотни ни в чём не повинных людей. Тебя все знают и разорвут на мелкие части. Да и здесь, во дворце, многое поменялось. Люди новые, и каждый второй с большим удовольствием засадит тебе или вам под лопатку нож. Действительно, сейчас, да и, вообще, временами, на улице, под балконом слышаться крики представителей возмущённого народа и толпы. Они такого порядка: «Да здравствует Гонисио дель Моранго!», «Дайте народу работу!», «Мы – не рабы и не марионетки», «Накормите голодных!», «Мир хижинам, война – дворцам!», «Смерть палачу народа Хулио дель Ловинару Атара!». Хулио (с некоторым страхом и горечью): - Я всё слышу и понимаю. Это бесится чернь! Нет, даже не бесится, а беснуется! Как всё запущено! Значит, только тюрьма может спасти меня? Доменико: - Вряд ли! Из тюрем пока ещё не все хорошие люди выпущены на свободу. Они тебя обязательно вычислят и приговорят. А пока… Хулио: - Что пока? Доменико: - Играй в русскую рулетку. На семизарядный барабан в данном случае приходиться всего один патрон. Как крутанёшь роковую вертушку, барабан револьвера, ствол сразу же подставляй к виску. Ты получишь наивысшее наслаждение. Хулио (хмуро): - Только после вас, господин президент. В кабинете на столе зажигается лампочка на одном из пультов связи, раздаётся и звуковой сигнал. Доменико подходит к столу, отключает сигнальную систему. Доменико (Гортензии): - Иди, милая, к себе в кабинет! Я надеюсь, что, наконец-то, пришла долгожданная информация. Я верю, что Армия и Флот целиком и полностью перешли на сторону революции! Я так же не сомневаюсь в том, что в нефтедобывающей провинции Налагия уже преступил к своим обязанностям новый губернатор Фредерико Марсилио. Если всё так, то остальное приложится. Средства массовой информации, как я понял, под надёжным контролем, и там заправляют свои люди. Гортензия: - Да, господин президент, там полный порядок. Кроме того, мы уже готовимся к международной пресс-конференции с вами. Ориентировочно она пройдёт через три-четыре дня. Если это тебя, мой Доменико, устраивает. Доменико: - Устраивает! Торопись. Всё, что получишь по факсу, стремительно неси сюда, ко мне на стол. Без промедления! Кивнув головой, Гортензия уходит. Хулио злорадно улыбается. Розалина тоже заметно повеселела. Хулио (наигранно падает перед Доменико на колени): - Великий царь и государь всея… Гадалании! Не вели казнить, а вели миловать человека, крупного «единогада»! А вели слово молвить. Если, конечно, можно. Розалина: - И страшно, и смешно, как в не понятных для нас и диких русских сказках. Мне горько видеть, как валяет дурака перед собственной смертью великий и неустрашимый Хулио, но я знаю, о чём он хочет сказать. Доменико: - Вставай с колен, Хулио, ибо меня этими штучками не пронять. Вы чего сегодня все полазаете передо мной на четвереньках, как люди с ограниченными физическими возможностями? У нас в республике полная и настоящая демократия! Даже потенциальный труп должен идти на смерть гордо и с достоинством. А ты, Хулио, решил порадовать меня очередным гадостным сообщением? Что ж, говори! Хулио (встаёт на ноги): - Как я понял, Доменико, вы с нашей пресс-атташе Гортензией знакомы ещё с глубокого детства. Являясь уже взрослым дяденькой, сам великий, прошу прощения, бандит Доменико Катран частенько усаживал свою будущую невесту на ночной горшок. Но я не об этом. Тут дела житейские. Розалина: - Не надо ёрничать. Если Доменико не имеет сердца, то мы должны быть снисходительней к нему. Ведь я сама только что поняла, когда рушиться личное счастье, то разбивается и жизнь. Так часто бывает. Доменико: - Не стоит ломать передо мной комедию, мои уважаемые враги! Я многое прочитал в ваших наглых и бесстыжих глазах, Вы хотите сообщить мне нечто такое, что выбило бы меня окончательно из колеи и помешало бы мне проводить и дальнейшем глобальную политическую рокировку. Вы делаете всё, чтобы лишить меня возможности продолжать революционные преобразования. То, что Гортензия мне не верна, я знаю. Или у вас что-то новое? Хулио: - От тебя, Доменико, ничего не скроешь. Ты не уязвим, почти, как броненосец. Розалина: - Да, мы с Хулио можем подтвердить, что ваша Гортензия, извините, существо не порядочное. Она самым наглым образом занималась с сексом с моим любимым человеком, с моим настоящим Гонисио дель Моранго. Но я любила его, поэтому простила своему озорнику всё. Доменико (садиться в кресло, с грустью): - Всё равно, я благодарен вам, что вы развеяли окончательно мои сомнения на счёт моей любимой и прекрасной Гортензии. Но она свободна, и считаю, что имеет право строить свою жизнь так, как ей пожелается. Возможно, я переживаю этот факт, и мне трудно терять её. Тем не менее, я не из тех, кто прощает измены личного характера и порядка, политические, кстати, тоже. Хулио (прикладывая руки к груди): - Доменико, мы ценим твоё мужество! Возможно, ты прав в своих действиях, хотя они смешны, нелепы и непонятны. Но человеческую сущность не изменишь. Нельзя сделать так, чтобы все жили одинаково, были на сто процентов богаты и счастливы. Человек – всего лишь, жалкое животное, которое не сможет воспитать ни Библия, ни «Капитал» Карла Маркса. Мы просим с Розалиной, чтобы ты помог нам, лично мне, уйти целыми и невредимыми из президентского дворца. Розалина: - И было бы не очень плохо, если бы вы, Доменико, вошли в создавшееся нелепое положение и позволили сохранить, хоть половину наших капиталов. Остальное пусть принадлежит народу. Доменико: - Вашего, господа, здесь ничего нет! Это абсолютно не реально и смешно. Прежде всего, ты, Хулио дель Ловинар Атара – политический преступник, вор, взяточник, убийца, кроме того, совратитель малолетних мальчиков… Некоторые из них погибли. Ты – враг народа и всякого нормального человека. Хулио (плачет): - Господи, помоги же мне, Доменико, выйти отсюда, хотя бы живым. Я клянусь тебе, что я стану другим человеком. Буду очень добрым, как рождественский Санта- Клаус. Доменико: - Ты обязательно им станешь, будешь хорошим человеком, животным или растением, но не здесь и не сейчас. Так и произойдёт, ибо душа даже самого последнего подлеца бессмертна. Но всё это случиться потом, в самой ближайшей перспективе, в иной твоей жизни, в иной месте и времени. А за грехи, совершённые здесь, в Гадалании ты ответишь перед народом. А для начала я хочу, чтобы добрые люди порвали твоё тело на куски, и это будет демократично и справедливо. Розалина: - Но ведь я ничего плохого не сделала ни прошлой власти, ни настоящей. Я ничего не понимаю, господин Доменико! Скорей всего, вы правы, кое в чём. Но лично мне надо уходить в отставку. Правда, я не хочу остаться нищей! Лицо Хулио бледнеет, и он, пошатываясь, бредёт в сторону дивана, тяжело садиться на него и, как бы, теряет сознание. Во всяком случае, не реагирует на всё, что происходит вокруг. На улице временами раздаются крики толпы в поддержку революционных преобразований и угрозы в адрес Хулио, палача народа. Розалина: - Не обращайте внимания на господина Хулио. Он прекрасный актёр. Я уверена, что он в полном здравии сознании. Ему просто очень хочется разжалобить вас и выйти сухим их воды. Хулио (слабым голосом): - Много ты понимаешь, женщина. Разве ты не видишь, Розалина, что я, на самом деле, потерял сознание. Доменико: - Я понял, вы правы, Розалина. От сердечного приступа он не умрёт, а могу выпустить отсюда лично вас и подписать заявление о вашем увольнении, заплатить вам двухмесячное жалование. Но больше никто и никогда не заберёт у народа и государства не единого песора. Меня радует, с одной стороны, что вы догадались в своей время стать «единогадом», вступить в партию государственных преступников под громким и поэтическим, и даже патриотическим названием «Единая Гадалания». Розалина: - Я умоляю вас! Доменико: - Не стоит меня умолять. Тем более, ваша жизнь материально обеспечена. Через месяц-полтора вас будет ждать у себя в прекрасном доме бывший президент Гонисио дель Моранго, а ныне агроном и агрохимик Сильвестро Картахио. У нас в стране прекрасные психологи и психотерапевты. Они сделаю всё, чтобы вы и он снова полюбили друг друга. Гортензия: - Я подумала и решила, господин Доменико! Я больше не желаю видеть его, потому что он изменял мне, извините, с вашей невестой Гортензией. Я не хочу видеть его в иной образе… Доменико: - Ты не желаешь видеть его потому, что он больше не президент. Вот и вся причина. Он даже не миллионер, потому что таковых сейчас у нас нет. А если есть, несколько десятков, удравших за рубеж, то скоро их не будет. Мы подлецов и негодяев приговорим… и там. Как положено. Гортензия: - Может быть, вы в чём-то и правы. У меня, надеюсь, остался в моей собственности особняк и кое-какие драгоценности? А со своей внешностью я в соседней стране в Голивии найду себе со стороны мужчин самый пламенный привет. Доменико: - Вы неисправимы. Ну, допустим, что это так. Правда, мне кажется, что в вашем особняке обязательно откроется или музыкальная школа или дом малютки. Поясняю. Это такое государственное и богоугодное заведения для очень малолетних детей-сирот. Конечно, ты в Голивии будешь писать мемуары о том, какой есть негодяй самозванец Доменико… Я знаю, ты, Розалина, заработаешь деньги, где продажей совести своей, где с помощью своего грязного развратного тела… Розалина (истошно кричит): - Да как ты смеешь, жалкий!.. Доменико: - Смею, потому, что многое знаю о тебе. Ты такая же шлюха, как и моя несравненная Гортензия! Потом ты собираешься, Розалина, встать на путь государственного преступления. Ты не учитываешь, что мы сейчас находимся почти в состоянии войны с соседней страной Голивией. Розалина (устало): – И причина всем этим бедам ваши дурацкие революционные преобразования, Доменико. На кой бы черт они сдались? Мы даже переплюнули в этом плане президента Голивии. Доменико: - Ты, Розалина, политическая и фактическая проститутка! Это факт! Розалине возразить нечего на эти слова. Она подходит к большому столу, садиться в кресло. В кабинет со счастливым и радостным лицом входит Гортензия. Она кладёт стопку бумаг на стол. Гортензия (подходит к Доменико, обнимает его): - Мой дорогой герой и победитель! Пришли самые прекрасные новости! Армия и Флот с нами! Народная милиция в действии! В эти исторические минуты завершается уничтожение последних вооружённых банд «единогадов». Я хотела сказать, военизированных соединений бывшей партии Власти «Единая Гадалания». Доменико (решительно отстраняет её от себя): - Вот и прекрасно, моя дорогая! Значит, всё то, о чём мы с тобой мечтали в далёкие молодые годы, произошло. Народ стал свободен, в республике истинная демократия, скоро не будет у нас ни богатых, ни бедных, не станет ни рабов, ни господ… Всё доброе свершилось. Всё, кроме одного… Гортензия (со злостью, озираясь на унылую Розалину): - Что-то не так, Доменико? Что произошло, пока меня здесь не было? Доменико: - Всё так, кроме того, что мы с тобой уже никогда не будем вместе. Гортензия (догадываясь о чём-то, с грустью): - Эти подонки, мой славный Доменико, скорей всего, за глаза облили меня грязью, пока я занималась делами? Придворные интриги! Хулио (как бы, приходит в себя, встаёт с дивана): - Никаких интриг! Всё по-честному. Представь себе, Гортензия, мы всё рассказали Доменико о твоих долгих и близких интимных отношениях с президентом республики Гонисио дель Моранго. Гортензия (хватает за руки Доменико): - И ты им веришь, любимый? Они за тридцать песоров продадут родного отца. А меня – запросто! Я для них – никто! Доменико (отталкивает её от себя): - Я им верю, Гортензия. Ведь я и сам многое знаю. Гортензия подбегает к трёхцветному знамени, берёт его в руки, выбегает с ним в середину кабинета. Гортензия: - Я готова поклясться на этом священном республиканском знамени, где изображён двуглавый лев в полный рост, что я верна тебе, мой Доменико! Розалина (с удивлением и возмущением): - Какое кощунство говорить неправду у знамени, где изображён двуглавый лев! Хулио: - Даже я не стал бы так некрасиво поступать. Фи, какая гадость! Доменико (махнув рукой, безразличным тоном): - Пусть клянётся. Всё равно, знамя надо менять. Ерунда какая-то, а не штандарт. Красная полоса, за ней – белая, потом опять – красная. Это говорит о том, что кровавые события в Гадалании давно стали нормой и превалируют над нормальными, более или менее, спокойными периодами времени. Пусть знамя будет полностью тёмно-синим. Не знаю, что это означает. Но, во всяком случае, такой цвет порадует глаз, поднимет настроение народа. И ещё этот дурацкий герб! Двуглавый лев с монархической короной над головами… странного и уродливого зверя. У нас что, республика или королевство? Да и где вы видели двуглавых зверей или птиц. Нигде! По-моему их не существует даже в России. Розалина: - Говорят, что после трагедии на Чернобыльской Атомной Станции на Земле стали появляться и такие. Хулио: - Конечно, нонсенс. Но две головы означают только то, что у нас, у нашей республики Гадалании политические интересы и сферы влияния сразу на двух материках. Гортензия: - Почему вы все не обращаете на меня ни какого внимания? Я же собралась поклясться у знамени в своей невинности, то есть не совсем невинности, а в том, что я… почти не изменяла моему Доменико. Розалина (тоном, не терпящим возражения): - Поставь знамя на место, Гортензия! Я лично, да и не только я, давно веду за тобой наблюдение и фиксирую, с кем, сколько и когда ты вступаешь в половую связь, какое количество абортов сделано тобой и всякое такое. Если у тебя имеются на этот счёт сомнения или возражения, то я лично готова представить видео- и фотодокументы, так же микрофонные материалы, письма и прочее. Гортензия, низко опустив голову, идёт к тому месту, где красовался штандарт, и ставит знамя на место. Гортензия (горячо и страстно): - Я делала всё это во имя революции и моего народа! Всего народа! Доменико: - Пусть тогда весь народ на тебе и жениться, Гортензия. А мне лишний позор и разговоры ни к чему. Розалина: - Я не думала, Доменико, что ты такой чёрствый и жестокий человек. Ты совсем не понимаешь, что у каждой женщины должна быть какая-то тайна, маленькая изюминка. Хулио: - Я не думаю, что эта твоя… изюминка очень уж маленькая. Ты ведь, дорогая Гортензия, трахалась здесь даже с полотёрами. Многие вынуждены были идти на связь с тобой, опасаясь быть уволенными или осуждёнными и приговорёнными к каторжным работам за сексуальную нечуткость и невнимательность к женщине. Розалина: - Да, господин Доменико, тот, кто не уделял сексуального внимания вашей замечательной невесте, тот мог запросто, с легкой руки самого дель Моранго, быть объявлен извращенцем, садистом и сексуальным маньяком. Гортензия (устало садиться в ближайшее кресло): - Хорошо! Пусть так. Но для меня всегда важно являлось то, чтобы счастлив был народ. Чтобы обычные рядовые люди не с американскими, а с осмысленными улыбками радовались солнцу, чтобы они жили счастливо, имели работу и средства для существования. Доменико: - Это похвально. Но сказать можно, что угодно. Гортензия: - Я никогда не лгу. Почти… никогда. Ну, хорошо. Тогда уж поговорим начистоту обо всём и обо всех. К примеру, о тебе, непорочная и высоконравственная Розалина. При великой и крылатой любви ты благополучно и довольно часто совокуплялась с господином дель Лавинара Атара (Хулио). Ну, чего ты выпучил на меня свои глаза? Да, именно, с тобой успешно и постоянно трахалась госпожа секретарь-референт Розалина. А что… я разве что-то не так сказала. По моим очень скромным подсчётам, у тебя с Хулио, Розалина, в среднем половых контактов насчитывается больше в два с половиной раза, чем с президентом Гонисио дель Моранго. Доменико (в ярости): - Но ведь это кошмар! Почему я об этом ничего не знал? Хулио: - Хорошо, что было, то было. Но почему тебя это волнует, Доменико? Рога ведь наставили не тебе, а настоящему президенту, который теперь числится по документам Сильвестро Картахио. И теперь, как я понимаю, он Розалине до… глубокой звезды, и она ему тоже теперь по… сердцу уже никогда не придётся. Он всё забыл. Или сделал вид, что ни черта не помнит. Так удобней жить. Очень легко уйти от ответственности таким вот способом. Доменико стал нервно ходить из одного угла кабинета в другой. Он подошёл к столу, налил из графина минеральной воды и залпом выпил. Розалина: - Я не понимаю, почему ты, то есть вы, господин Доменико, очень огорчились, узнав о том, что я с Хулио немного породнились, сдружились организмами. Неужели вы… полюбили за эту неделю меня с первого взгляда или со второго? Тогда… Гортензия: - Вздор! Такое существо, как ты, Розалина, не возможно полюбить даже глубокой ночью и после большой порции выпитого ямайского рома. Здесь что-то другое. Доменико, явно, немного обиделся на меня, и поэтому он сейчас пытается представить себя на месте всех обманутых мужчин мира. Доменико: - Хорошо. Я вынужден в таком случае раскрыть некоторые важные государственные секреты. Обращаюсь к вам, Доменико. Когда там, на охоте на дикого кабана в провинции Перенада, меня один из надёжных людей назвал Доменико, вы лично видели чтобы кто-нибудь, похожий на президента, переодевался в одежду Гонисио дель Морандо? Хулио: - Нет, я не видел. Но мне сказали, что… произошла замена. Глобальная рокировка, и вы тоже подтвердили, то есть, ты. Ты приказал, Доменико, мне молчать, под страхом смерти. Я и старался. Розалина: - Я смутно, но начинаю что-то понимать… И это меня пугает. Гортензия: - Чего тут не ясного? Я прекрасно знаю, что настоящий бандит, герой, террорист и друг моей юности Доменико Катран три с половиной года назад погиб в перестрелке с полицейскими в местечке Фаринага. Доменико: - Брось болтать, Гортензия! Ты никогда не знала этого… Катрана, потому что, на сколько я знаю, ты - дочь министра путей сообщения Гадалании, и дальше столицы нашей республики Тосквы никуда и никогда не выезжала. Забугорные поездки я в учёт не беру. Это, как в туалет сходить для таких, как ты. Хулио: - Какого же чёрта, Гортензия, ты строила тут из себя революционерку? Гортензия: - На всякий случай. Хотелось поддержать нового президента и быть к нему поближе. Я ведь заметила, что он тоже ни черта не помнит из своей жизни. Доменико: - Правильно! Потому, что это жизнь не моя! Ни какой подмены не произошло и не могло произойти, потому что я – настоящий президент Ганисо дель Моранго! Хулио: - Для чего же тогда было вводить в заблуждение меня, господин президент? Доменико: - Только для того, Хулио, чтобы ты жил и боялся. Зная, что я, истинный дель Моранго, резко встал на путь революционных преобразований, ты, с помощью представителей мафиозных группировок и бандитской партии «Единая Гадалания», вполне, мог бы меня низложить, что называется. А теперь ты… опоздал. Хулио: - Тогда я не понимаю, зачем вам, миллиардеру, процветающему политику и бизнесмену, понадобилось думать о судьбе какого-то жалкого народа? Он ведь одно, а мы – совсем другое. Доменико: - Вот тут ты просчитался, Хулио. Я с раннего детства мечтал занять президентский пост, чтобы в одно прекрасное время сделать свой народ счастливым. Мне ведь не надо много. Хорошая одежда, еда, иногда добрая сигара… Но то, что имею я, тем должен обладать каждый гражданин моей республики. И это справедливо! Розалина (с ужасом, встаёт из-за стола, падает на пол и ползёт к нему на коленях): - Прости, милый, но я не знала, что это ты. Теперь я поняла, что нет ни какого Сильвестро Картахио. Я буду всегда тебе верной и послушной. Гортензия: - В это трудно поверить. Доменико: - Я тоже не верю. Немедленно, Розалина, встаньте на ноги! У нас каждый гражданин имеет свободное право выбора. Я уже говорил. Хулио: - Может быть, это и есть её выбор, ползать на коленях. Но меня волнует другое. Неужели, Доменико, то есть Гонисио, ты меня расстреляешь или посадишь в тюрьму? С недовольным видом Розалина встаёт на ноги и садиться на диван. За окном, под балконом опять слышны крики представителей народа, которые требуют смерти палача Хулио дель Ловинара Атара. Доменико: - Я не стану лично тебя убивать и мои… исполнители тоже. Тебя, как я уже сказал, разбёрут на мелкие части трудолюбивые и мозолистые руки рабочих, крестьян, нищих и бичей. Это будет справедливо, ты заслужил. Розалина: - Давай, Гонисио, всё начнём сначала. Попробуем вернуть нашу… э-э… любовь. Ты ведь тоже развлекался с Гортензией. Гортензия: - И что из этого? Теперь после таких вот экстремальных событий я имею на право обладать телом президента не менее, а более, чем ты, Розалина. Ведь я не предавала первого гражданина республики. Я, наоборот, старалась его… утешить, как могла. Мужчины ведь всё подсознательно чувствуют измену своих женщин. В самые трудные минуты для Доменико, то есть Гонисио, я была рядом с президентом. Я закрывала его душевные раны, можно сказать, собственным бикини. Доменико: - Всё! Я устал. Давайте перервёмся. Вам, Хулио, рекомендую уйти сейчас в свой кабинет, вы тоже дорогие дамы минут на десять разойдитесь по своим местам. Надо собраться с мыслями и многое сделать. А я перекурю на балконе. Я без сигарного дыма задыхаюсь. Доменико берёт со стола из коробки большую сигару и зажигалку, направляется на балкон. Все молча выходят из кабинета, с тоской озираясь на фигуру президента. Мгновение – и кабинет пуст, безлюден. Занавес закрывается. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ Перед закрытым занавесом на авансцену поднимаются Хулио и Розалина. Останавливаются в центре. Секретарь-референт крепко держит его за локоть. Хулио: - Только не надо расстраиваться, Розалина. Мы уже в Гадалании привыкли ко всяким и разным переменам. Нас ни чем не удивить. Я, как всегда, настроен оптимистично. Для меня не существует экстремальных ситуаций. Ко всему можно и нужно привыкнуть и выйти из любого положения. Розалина: - Да. Гонисио дель Моранго, наш славный президент, чудит. Хулио: - Как бы я ни был зол на него, но считаю, что его тоже можно понять. Может быть, Гадалания и на самом деле стоит на краю больших перемен. Розалина: - Или на краю пропасти. Но, увы, Хулио, какой президент такова и страна! Хулио: - Не надо, Розалина, озлобляться. Нам с тобой пора идти в президентский кабинет. Гонисио давно ждёт нас. Он собирается поставить все точки над «и». Занавес открывается. Обстановка та же. На диване с влажным полотенцем на голове сидит с отсутствующим взглядом Доменико-Гонисио. Рядом с ним Гортензия. Она держит его за запястье руки. Гортензия: - Пульс у вас, господин Гонисио, нормальный. Успокойтесь! Всё будет хорошо. Ваши старания не пропадут даром. Видите, наши президентские врачи всегда начеку. Моментально прибежали в ваш кабинет, когда вам стало совсем плохо, сделали инъекцию, внутривенный укол, - и вы опять бодры и веселы, как молодой волнистый попугайчик. Совсем скоро вам будет очень хорошо. Доменико: - Да, медики у меня надёжные. Они не посмели бы и постеснялись ввести мне в кровь ядовитое вещество. Я уверен! Я знаю! (Бросает полотенце на журнальный столик). Всё, Гортензия, я чувствую себя хорошо. Не время болеть! Революция не ждёт! Хулио и Розалина подходят к ним, как бы, с озабоченным видом. Хулио: - Теперь я не сомневаюсь, что это настоящий президент, а не подмена. Опять у господина Гонисио дель Моранго случился приступ? Что на сей раз? Больное сердце дало о себе знать или головной мозг? Гортензия: - Конечно, сердце пошаливает. По моему глубокому убеждению, головного мозга у господина дель Моранго не существует. Его просто нет! Доменико: - За такие слова, Гортензия, я отдам вас под суд! Вас сошлют на каторгу! Вы оскорбили президента республики. Гортензия: - Никого она не оскорбила, господин президент. Гортензия просто выразила предположение. И мне кажется, что она в своих выводах и наблюдениях абсолютно права. Если бы у вас имелись, хоть зачатки головного мозга, то вы тут всех бы не утомляли своей… революцией. Доменико (вскакивает с места, распихивая всех): - Что? Явный заговор против президента?! Я понял окончательно, что вы только для вида, как бы, поддерживаете революционные преобразования в государстве, начатые мной. А на самом деле, с нетерпением ждёте, когда я сдохну! А мой народ… Хулио: - Я молчу. Меня, всё равно, как палача народа, добрые и отзывчивые люди разорвут сегодня же на куски. Доменико (мечется по кабинету, как зверь, в гневе): - Вам плевать на то, что у народа воры и преступники отобрали всё, что можно! По дорогам и полям Гадалании бродят десятки тысяч нищих и бездомных. У тех, у кого что-то ещё имелось, политические и мафиозные свиньи отобрали последнее. Славно уничтожают собственный народ «единогады» и эта чёртова… оппозиция, лидеры которой тоже сгрудились у Большой Кормушки. А ведь у многих обычных людей даже нет крыши над головой. Хулио (саркастично): - Зато у многих есть пусть не крыша, но крышка над головой, гробовая. Тоже не так плохо. Доменико: - И это ложь! Потому, что у многих не имеется и нескольких сотен песоров, чтобы их хватило на гроб. Их родные и близкие, загубленные продуманными перестройками и перестройщиками, погребены в землю в обычных холстинах. В некоторые – в халатах и домашних тапочках. Всё отобрали у людей, сволочи! До чего дошло, что взятки берут не только чинуши и магнаты, но и врачи, сантехники и электрики… Да что там говорить! Люди мрут, как мухи. И не от свиного гриппа, а просто так… от жизни свинской и страшной. Зато с трибун и экранов телевизоров постоянно, как заклинание, произносятся горячие речи врагов народа и внутренних оккупантов о том, что совсем скоро наступит светлое завтра! (Немного успокаивается). Какая жалкая ложь. Но ведь им многих удалось зомбировать, и люди поверили тому, что они живут нормально, что сам Господь велел им так жить. Я костьми лягу, но в Гадаланию придёт настоящая демократия! Мы, друзья мои, будем жить ещё лучше, чем китайцы. Честно будем жить. У нас не станет голодных, бедных и обездоленных. Хулио: - Ну, я-то не буду, вообще, никак жить. Меня совсем скоро народ разорвёт на мелкие кусочки. Доменико: - С тобой всё ясно, Хулио. Но, уходя на тот свет, ты должен просветиться душой, умереть с думой и заботой об остальных, о тех миллионах людей, которые остались жить в нашей замечательной и климатически райской стране Гадалании. Хулио: - Я согласен, Доменико или там, кто ты, Гонисио, что я не совеем хороший человек, но ведь я же не идиот, чтобы, умирая, думать о счастье и растущем благосостоянии тех граждан, которые меня замочили. Розалина: - Я на месте Хулио тоже не стала бы так делать, думать об остальных. Я даже встревоженные и восторженные письма не стала бы потом писать на бывшую историческую родину… с того света. Самое время заботиться о судьбе палача, который отправил тебя в мир иной. Доменико: - Вот именно! После многих лет зомбировния народных масс с помощью средств массовой информации люди стали терпеливей, но не добрей. Они, собираясь в последний путь, не готовы простить грехи того, который снял с них при жизни не только последние штаны, но и, практически, с живого кожу. Гортензия: - Продолжайте, господин президент, идти намеченным путём! Не слушайте никого, господин Гонисио дель Моранго! Революция так революция! Я уже фактически согласна на всё. Но… фрагментами. За окном, под балконом звучат голоса представителей народа. Тема всё та же люди громко прославляют президента и желают в самые кратчайшие сроки свести на тот свет Хулио. Доменико (задумчиво и проникновенно): - В трудные, но одновременно в счастливые, знаменательные исторические минуты для меня, для моей родины я иногда очень люблю обращаться к народным голивийским сказкам и легендам, к их фольклору. В них, в этих сказках, преданиях и легендах, очень много оптимизма и мудрости. Их вдумчивое прочтение всегда окрыляет, даёт надежду на самое светлое и прекрасное. Хулио (с некоторым возмущением): - Дорогой и уважаемый господин Гонисио дель Моранго, мне терять уже ничего, поэтому я скажу. Сейчас даже не только читать голивийские сказки, но даже упоминать о них вслух – политическое преступление. Розалина: - Почему, Хулио, читать сказки – это преступление? Гортензия: - А ты и не знаешь, глупая и наивная? Ты ведь, Розалина, чёрт возьми, не просто здесь, в президентском дворце Гадалании, служащий, обычный клерк, ты – секретарь-референт первого человека страны. Ты должна знать, ты обязана знать и помнить, что мы в настоящее время и почти всегда находимся в состоянии войны с соседней страной Голивией. Доменико (с улыбкой): - Но сказки у них хорошие. Иногда можно их почитать, окунуться в мир детства, прекрасный и светлый. Я думаю, что ни какого здесь политического преступления нет, если кто-то прочитает, к примеру, сказку о том, как отважный вождь племени мадаиров Синее Ухо опустился в железном ящике на дно глубокого озера. Хулио (удивлённо): - Для чего он это сделал? Розалина: - Хулио, этого стыдно не знать. Синее Ухо поступил так, чтобы подняться наверх не только просвещённым, но и добрым, и отзывчивым к своему народу. После этого, каждая семья в его племени получил свой благоустроенный вигвам и на обед чашку чечевичной похлёбки. Хулио: - А вот русские народные и даже не совсем народные ещё лучше. Там всегда везёт дураку, который и царём становится чаще всего потому, что он… дурак. Кстати, они там, у себя в стране, поставили это дело на высокий уровень. Как я слышал, начиная 1917 года и по сей день там с самых высоких трибун и телевизионных экранов народу рассказываются такие сказки о светлом будущем, что… и не нужен во время выступления этих чиновникам и смех за кадром. И так очень весело. Ещё американские сказки обожаю, типа дядюшки Римуса или… Примуса. Не помню. Но голивийские, принципиально, не читаю. Мы с ними, голивийцами, враждуем… традиционно. Готовы биться за даже за початок прошлогодней кукурузы. Гортензия: - Я тоже, Хулио, обожаю американские сказки. Их часто показывают по телевизору. Они всё о том, как американцы, отдельные крутые граждане, спасают мир от всяких негодяев. Такие тупые сказки, но интересные. Иногда хочется окунуться в кромешный беспредел, тупость и наглость. Безумно хочется! Ведь именно они, янки, спасают мир ракетно-бомбовыми ударами… Югославия, Ирак, Афганистан. Да и своих не щадят из тех граждан, которые не имею ни жилья, ни работы и с весёлыми улыбками на лицах обитают в картонных коробках. Доменико: - Страшная сказочная страна. Там тот, кто богат, тот и по-настоящему свободен. Остальные… Что об этом говорить? Жалко мне и простой американский народ, который лишён элементарных прав. Жестокая показуха! Но давайте сначала спасём Гадаланию, а потом будем спасать Америку. Хулио: - Извини, Гонисио! Ты уже перебираешь через край. Занимайся тут своими революциями, если тебе ещё влиятельные люди дадут это сделать. А ты уже готов сунуть свой нос в Организацию Объединенных Наций и провозгласить лозунг, типа, «Спасите американский народ!». Розалина: - Но тут я с господином президентом согласна. У них очень многие люди на столько зомбированы и счастливы, пожиратели хот-догов и гамбургеров, на которые даже смотреть без слёз невозможно. Граждане этой страны на столько внушаемы, что их ни одно стихийное бедствие не переубедит в том, что Америка далеко не самая великая страна. А всё потому, что со звёздно-полосатым флагом они не расстаются даже в бане. Гортензия: - К чёрту! Пусть они сами разбираются в своих проблемах и не суют нос в те страны, которые в их советах не нуждаются. Когда-нибудь они нарвутся на добрые… крылатые ракеты. Найдутся вдумчивы и рассудительные люди. Доменико: - Найдутся, те, которые поймут, что деньги, всего лишь, контрамарки, дающие право лишний раз подойти к одной из кормушек. Они ничего не стоят, эти бумажки! Ничего! Какие-то продуманные Соломоны узаконили… беззаконие. Настанет время – и мы в Гадалании придём к прямому товарообмену. Хулио: - За что боролись, на то и напоролись. Ну, и долго вы тут, когда я уже буду командирован на тот свет, проживёте со своей первобытной и нецивилизованной свободой и, простите, господин президент, с карточной системой. Розалина: - Пусть уж будет в мире всё, как есть: богатые богатеют, а бедные – беднеют. Гортензия: - Меня бы тоже это устроило. Но надо признать, что некоторым бедным уже некуда беднеть. А иные богатые сходят с ума и заканчивают свою жизнь самоубийством, потому что не знают, куда и как потратить свои сбережения. Доменико: - Не их это деньги, Гортензия, а дивиденды, украденные у народа. Но давайте не уходить в сторону. Нам пока не до международной политики. Пусть я эгоист, но сейчас я думаю пока только о собственном народе, о его счастливом будущем. Хулио: - Военный коммунизм? Это далеко не ново. Конечно, господин Гонисио дель Моранго, я утрирую. Но я считаю, что в нашем мире тот, кто смел, тот и съел. Вот убедительный тому пример. В одной большой стране есть такой удивительный премьер министр, который очень любит садиться не только за рычаги управления собственной страной, но и танков, самолётов, подводных лодок… Но суть не в том, что он ведёт себя таким не адекватным образом. Она заключается в другом. Он, этот господин, не так давно опускался в батискафе на дно очень глубокого озера, но почему – то от этого не стал мудрее и добрее, как твой сказочный вождь мадаиров Синее Ухо. Ведь народ этой богатейшей страны становится всё беднее и беднее. Всё правильно! К чёрту добреньких! Каждому своё! Доменико: - Эта зловещая фраза была написана фашистами на воротах не одного, а даже нескольких концентрационных лагерей. Не только жертвы «Бухенвальда» помнят это знаменитое фашистское «Йедем дас зайн!». Каждому своё… Хорошо бы, если своё. Но как часто счастливые и самые несчастные берут именно чужое, а не своё. Кому-то это выгодно - прекрасно жить за чужой счёт. Но большинству не хочется брать на себя не собственные грехи, жестокую смерть, болезни и унижения… Я не хочу и не буду сволочью, Хулио! Я – Человек! Хулио: - Но я продолжу свой рассказ и мысль. С вашего позволения, господин Гонисио дель Моранго. Ведь вы…ты не дал мне договорить президент-филантроп, безумно любящий даже тех, кто не жалеет нормально жить и работать. Так вот… В той большой стране и не наблюдается для отбросов общества, для простолюдинов ни какой демократии. Свобода, равенство, братство только для тех, кому просто так… подарены все народные богатства. Это всё, что находится под землёй и на земле. Да и сама земля тоже. Я говорю, как есть, и у меня нет сочувствия к лохам, которые поверили тем, кто расторопнее их и умеет пользоваться доверием простаков. А наивных и доверчивых господ в рваных обносках не миллионы, а миллиарды на Земле. Там в той далёкой, северной и страшной сказочной стране заводы и фабрики, построенные руками обычных людей, уже давно в частных руках. А те граждане, которые когда-то и что-то на них производили, теперь не имеют возможности устроиться туда на работу… даже за миску украинского борща. Местные политики и мафия от имени мифического государства и народа распоряжаются всем тем, чем пожелают. Там дошли до того, что даже транспортные компании, дороги, нефтяные месторождения, по сути, в частных руках. Молодцы! Развернулись. Скоро там будет взиматься плата и за воздух. Обязательно, придумают такой налог. Там процветающие господа грамотные на этот счёт. Абсолютно точно. Он, этот господин, их премьер-министр, которого я очень поддерживаю и уважаю, и считаю его большим умницей, так умело загадил обычным людям своей страны мозги и довёл их до скотского состояния, что ни в сказке сказать – ни пером описать. Мне очень симпатичен это весёлый господин. Вместо того, чтобы поддерживать, хоть как-то, голодных и обездоленных, он усиленно помогает доморощенным миллиардерам и укрепляет американский доллар. Просто, умница! Доменико: - Только не надо врать, Хулио! Такого не бывает! Таких премьер-министров не существует, да и страны такой быть не может! Если послушать тебя, то, получается, что есть государства, где народ доведён до более отчаянного состояния, чем у нас, в Гадалании. Это ложь! Ненавижу лгунов! Я ни за что тебя, Хулио, не прощаю! А хотелось бы. Ведь ты совсем скоро станешь покойником, поэтому можно и не обращать внимания на то, что ты говоришь. Розалина: - Увы, господин Доменико-Гонисио, вы просто не читаете газет. Есть такая страна, и дела там очень аховые. Наши магнаты, всё-таки, бережней относятся к тем, кто их кормит и поит, за чей счёт они живут и процветают. Но не стоит переходить из крайности в крайность. Не надо ни каких революций, господин дель Моранго! Верните всё на место, пока не поздно. Ведь и за счёт реформ можно добиться того, что у нас в Гадалании не будет нищих и бездомных. Гортензия: - Я тоже не до конца всё это понимаю, и не представляю себя, собирающей своими собственными руками, к примеру, виноград. Очень утомительная работа, как и любая другая. Что касается той неведомой страны, где народ обманут внутренними интервентами, да и внешними, то такое, мне кажется, до поры и до времени. Там люди терпят долго, но если кончается их терпение у них, то они не оставят камня на камне от белокаменных теремов и палат. Крови будет много. Но если бы тот премьер-министр мыслил своей головой и не строил счастье для своих близких и родных, а подумал о государстве, а не о кучке состоятельных интербичей, народ бы в такой богатой стране жил бы достойно. Там ему и компании его давно уже пора на каком-нибудь специальном батискафе спуститься в глубокое и зловонное дерьмо и посмотреть, как там живётся людям. Ведь в нём – народ его страны, в которой он – не хозяин, а самый настоящий грабитель. Но это я так к слову. Мне тоже симпатичен этот милый человек. Такой с большим удовольствием и с улыбкой отрубит голову любому человеку. При этом он с улыбкой скажет что-нибудь доброе и скромное, типа: «Буду краток». Доменико: - Всё понятно. Он очень… краток. Но, слава богу, до такого Гадалания наша пока ещё не дожила. Но то, что есть у нас… мафия, воры, взяточники, бандиты, миллионеры, это ни в какие ворота не лезет и подлежит уничтожению. Мне, понятно, жаль обманутый народ той страны. Но у нас хватает и своих проблем. Промедление смерти подобно. Если мы упустим сейчас исторический момент, то завтра у нас произойдёт то же самоё, и служители наших церквей тоже будут освещать вечеринки и явочные места бандитов. Ведь это страшно и так далеко от… Бога и его Заповедей! Хулио: - Ещё немного – и я расплачусь, начну ронять слёзы. Не надо этих дешёвых проповедей… за Библию. Она и написана то была, как и многие другие священные книги, в качестве руководства для угнетения овец волками. Скажите мне, что я не прав? Ха-ха! Докажите мне это, и тогда смиренно приму любую, даже самую мученическую смерть. Розалина: - Боже мой! Как я устала от пустых разговоров! Гортензия (с сарказмом): - Это происходит, Розалина, потому, что ты потеряла всё. И я тоже. Только Хулио нечего терять, ибо с жизнью уходит и желание чем-то обладать. Впрочем, не у всех. Психически больные пытаются перетащить с собой, на тот свет, свои замки, дворцы и, данные им на время, миллиарды и миллионы долларов. Доменико: - Всё то, о чём мы говорим, очень важно. Но перейдём к самому главному. Теперь, когда всё свершилось, и наша страна пошла по пути истинной демократизации, продолжим выяснение некоторых обстоятельств. Розалина (садясь на диван): - Каких обстоятельств, Гонисио? Лично мне объяснять нечего. Я оказалось вам не верна, мой президент и мой… недавний мужчина. Воспринимайте жизнь такой, какая она есть. Завершиться мой рабочий день – и я, уже абсолютно навсегда и фактически нищая, уйду к себе домой, чтобы завтра не вернуться в президентский дворец. Доменико: - Всё правильно! Предатели нам не нужны! Пусть это сурово с моей стороны, но зато справедливо. Гортензия: - А как быть со мной, господин президент? Доменико: - Вами, уважаемая Гортензия, займутся наши специальные службы. Меня не радует, оскорбляет и удивляет, как президента, то, что вы не последовательны в своих рассуждениях. А ведь вы, Гортензия, мой пресс-атташе! Вы наговорили такого вздора, что я просто… Хулио: - Позвольте и мне вставить слово! Ни какого вздора Гортензия не наговорила. Это просто у неё разыгралась бешенная фантазия. Она ведь у нас – журналист. При чём, прекрасный мастер пера. Когда-нибудь она обо всем этом напишет. Или я не прав, Гортензия? Гортензия: - Я напишу обо всём этом. Но мне ведь никто не поверит, найдётся сотни две негодяев, которые скажут, что всё, сказанное мной, ложь; что написано всё это только для того, чтобы показать, как говорится, себя. А мне ведь такое и не надо, ибо я больше других чувствую, что за гробом ничего нет. Пустота! Розалина: - Продажна пресса… особенно сейчас, когда правящей партии «Единая Гадалания» необходимо выбросить через газеты, телевидение и радио, так же в «Интернет», массу сенсационной лжи. Я согласна с тем, что позволено сейчас писать лишь то, что может запугать народ, заинтересоваться продажным сексом, употреблением наркотиков и спиртного… На только на это – полная свобода. Остальное – под глубоким и негласным запретом. И не надо любого честного человека прятать в тюрьму. Можно сделать гораздо проще: сделать ему случайный угол в клинике, убить его в подъезде собственного жилья руками, как бы, хулиганов… Одним словом, если ты, Гортензия, что-то и напишешь, то твоя словесная стряпня будет выгодна тем, кто считает себя хозяевами жизни, так называемыми, новыми гадаланцами. Но фантазии, разумеется, тебе, Гортензия, не занимать. Но я против таких вот вымыслов… с твоей стороны. Нечего себе фантазия! Всю жизнь прожить в доме, который находится рядом с президентским дворцом, быть дочерью Министра Путей Сообщения и… Доменико: - …и при этом утверждать, что с детских лет знакома с бандитом Доменико Катраном, которого уже давно нет на свете. Хулио: - Как всё запутанно и сложно! Доменико: - А, на мой взгляд, нет ничего запутанного и сложного. Вы просто все испугались революционных перемен, потому что народ уже отодвинул и вас тоже от Большой Кормушки. Вы сошли с ума! Но не можете, просто не в состоянии признаться себе в том, что вы сдвинулись, как говорится, по фазе. Если вы, Гортензия, не резидент американской разведки, значит, вы просто родились придурковатой. Не с кажу, что дауном, но, может быть, где-то и этот факт имеет место. Гортензия: - Пусть будет именно так, как вы говорите, господин президент. Но поверьте, мне лично трудно представить, к примеру, своего папу, бывшего министра путей сообщения, бредущим по дорогам Гадаланиии босиком, с узелком за плечами. Хулио: - Размечталась, моя хорошая! Твой папа, если ещё не расстрелян, то находится в тюрьме, в одиночной камере. При этом его содержат так, как одного из самых опасных политических преступников. Он сейчас враг народа! Он враг прогрессивного президента, вставшего на защиту собственного народа! Розалина: - Значит, и мои бедные родители и братья… Доменико: - Мужайся, Розалина! Их постигла та же участь, что и отца Гортензии. Ведь все они были крупными чиновниками и большими ворами и негодяями. Правда, я не знаю, живы они или нет. Этим занимаются мои люди, самые надёжные граждане моей многострадальной Гадалании. Но это и не важно. Главное, чтобы народ имел возможность не только отомстить за свои страдания, но и неплохо жить на средства тех, кто их обокрал. Ведь это народные богатства. Как справедлива и прекрасна экспроприация экспроприаторов! (С улыбкой мечтателя). Зато мы построим в нашей республике свободное государство. Люди будут работать, на заводах и фабриках, которые станут принадлежать им. Земля тоже – не собственность пресловутой кучку негодяев, объявивших себя «государством». Здесь всё принадлежит только народу, и мы с вами – его часть. Правда, не самая лучшая, гнилая… Я тоже много ошибался. Хулио: - Какая здоровая самокритика! Я в восторге, Гонисио! Доменико: - Кстати, я попрошу называть меня теперь не Гонисио, а Доменико. В память о народном герое Доменико Катране. Розалина: - Но ведь десять минут назад вы, Гонисио… то есть, Доменико, соглашались с тем, что Катран – бандит и террорист. А теперь считаете его национальным героем. Доменико: - Пока я выслушивал ваши жалкие бредовые слова и мысли, я понял, что Доменико Катран – истинный национальный герой Гадалании. Он – почти что, такой, как Ленин, в России. Хулио (очень удивлённо): - Неужели даже в честь этого негодяя назовут какой-нибудь проулок в столице Гадалании - Тоскве? Розалина: - Или может быть, даже целую улицу? Гортензия: - Берите больше, господа! Один из городов будет назваться его именем. Я в этом уже не сомневаюсь. Доменико: - Один из городов? Я намереваюсь переименовать Тоскву, конечно, с участием народного референдума. Столица будет назваться Сан-Катран. Да! Категорично сообщаю, что мы борца за свободу народа, нашего славного героя Доменико канонизируем. Не только фабрикам, заводам, стадионам, театрам и многому другому дадим его имя. Надо обязательно создать детскую и молодёжные организации, потом и партию имени Сан-Катрана. Следует учредить и Государственную Катрановскую премию, которая со временем станет Международной, в области науки, искусства и литературы. Для этого подберём самых надёжных… лауреатов. Хулио: - Везде и всюду будут стоять чугунные, бронзовые, каменные и прочие скульптуры и бюсты этого отъявленного мерзавца и вечного бича, который шикарно жил на деньги международных террористических организаций. Розалина: - Я в полном отпаде! Не лучше ли всё оставить, как есть? Пусть бедные беднеют, а богатые – богатеют! Гортензия: - Даже я, которая пыталась здесь… изобразить, что хорошо знала и любила Катрана, категорически против такого вот революционного идола. Ведь не так уж и плохо живут наши, даже самые бедные, представители коренного населения Гадалании. В продовольственную корзинку каждого входит… Доменико: - … три пирожка с капустой. Это гораздо меньше, чем находилось в корзинке у Красной Шапочки. Нет, дорогая Гортензия, такой номер не пройдёт. Мы пойдём в будущее с именем Доменико Катрана. Талантливые народные литераторы напишут о нём книги, режиссеры поставят фильмы и всё - в таком же духе. Мы покажем его героическую жизнь, начиная с того момента, когда он находился ещё в утробе матери. Все книги в разных областях философии, политологии, журналистики и литературы, написанные пером Катрана, будут издаваться массовыми тиражами, изучаться в школах, средних и высших учебных заведениях. Хулио: - Насколько я знаю, Катран был абсолютно безграмотен и освоил всего несколько букв из алфавита. Доменико: - Не важно! Мы, патриоты Гадалании, уверенно предполагаем, о чём думал и мечтал великий вождь Доменико. Нам не трудно будет изложить всё это на бумаге. Розалина: - Это профанация и чистейшей воды обман! Гортензия: - Теперь я начинаю горько сожалеть, что не знала при жизни Доменико Катрана. Такой матёрый человечище! Доменико: - Обо всём не расскажешь. На самой высшей государственной наградой будет считаться Орден Катрана. Им будут награждаться не только передовики производства, но и тех, кто отличится в войне с соседним государством Голивией. Хулио: - Да лучше сдохнуть нищим и обезображенным, разорванным на куски, чем всё это видеть и слышать! В это время на улице, под окном вновь послышались крики, в которых прославляли революцию, президента и требовали немедленного уничтожения палача Хулио. Розалина: - Получается, что Гадалании придётся шагнуть, что называется, из огня да в полымя. Попросту говоря, хрен редьки не слаще. Гортензия: - Дорогой господин президент Гонисио, то есть прошу прощения, Доменико, но у нас ведь имеется и политическая оппозиция. Пусть она борется за права народа. Цивилизованным путём. Мы не против. Если честно, мы против. Но тут надо искать разумный компромисс. И таким образом, пусть не сразу, за счёт проведённых реформ, и люди станут жить, но если не хорошо, то сносно. Доменико: - Бред! Эти, так сказать, демократические реформы ещё страшней, чем диктатура пролетариата. Да и нет у нас ни какой оппозиции! Точнее, она есть. Но пока ещё её представители находятся в тюрьмах и в лагерях для заключённых. И срок они свой отбывают за бандитизм, за тяжкие убийства, ограбление и прочие преступления, которых не совершали. Спустя несколько дней все они выйдут на свободу и займут все основные, ещё не занятые, посты на поприще политики, производства, науки, культуры и так далее. Они заслужили! Они не миллиардеры и не воры, рвущиеся к Большой Кормушке. Они – честные граждане и настоящие патриоты своей Родины. Все люди у нас будут иметь достойную работу, все будут грамотны и станут жить безбедно. Мы в Нидерландах купим военные корабли, в России – самолёты и автоматы Калашникова. Мы обязаны защитить завоевание революции и свободу собственной страны. Внутренняя интервенция и оккупация будет уничтожена в самые кратчайшие сроки. А внешней мы не допустим! Наши граждане за Родину погибать умеют. Даже ты, ничтожный и хамоватый, Хулио, мой советник, поверенный в делах и, считай заместитель… Хулио: - … встану из могилы и пойду защищать рубежи Гадалании от захватчиков. Розалина: - Ведь, правда, Хулио не сможет этого сделать, потому что в конце трудового дня его разорвёт на части разъярённая толпа. Гортензия: - Вы бы, господин Доменико, присели, а то всё митингуете… на ногах. За весь день только пару раз и присели. Доменико (берётся за голову, направляется на балкон): - Я, господа, пожалуй, немного постою на балконе. Там у меня имеются сигары, перекурю слегка. А вы тут обдумывайте всё то, что я вам сказал. Грядёт время великих перемен! Со страдальческой гримасой на лице Доменико удаляется на балкон. Оставшиеся заговорчески переглядываются. Звонит один из телефонов на столе. Хулио подходит к аппарату, берёт трубку, прикладывает к уху, говорит: - Да, господин премьер-министр. У аппарата Хулио дель Ловинар Атара (пауза). Через несколько минут все бумаги будут подписаны. Как положено, рукой президента. Не волнуйся, Вольдемаро. Всё нормально. Мы уже привыкли. Через пару минут приступ у Гонисио дель Моранго пройдёт (пауза). Всё то же самое. У него редкое, но устойчивое заболевание: мания величия, смешанная с патологической филантропией. За окном, под балконом опять слышны крики разбушевавшегося народа, требующего свести счеты с палачом Хулио и во славу президента и революции. Хулио (продолжает): - Нет, Вольдемаро, я не согласен. Как раз такой президент нам и нужен. Секундочку! (Зажимает рукой телефонную трубку. Обращается к Гортензии и Розалине). Вырубите, к чёртовой матери, этот дурацкий магнитофон! Заткните ему глотку! Розалина бежит к столу, поворачивает один из тумблеров, и голоса «представителей» народа обрываются на полуслове. Хулио (продолжает): - Господин премьер-министр, уверяю вас, что президент дель Моранго доверяет нам с вами. Да и по-иному быть не может. Потому, что он… сумасшедший (пауза). Вы полагаете, что на второй срок вместо Ганисио дель Моранго можно избрать Димано Гризлимана. Тот уже был президентом… под вашим присмотром и чутким руководством. Он тоже подойдёт. Но… видите ли, Гонисио чуть-чуть поглупее. С ним попроще всем нам и нашим друзьям заниматься бизнесом… Хорошо. Завтра утром документы будут подписаны. Хулио кладёт трубку. К нему подбегают взволнованные Гортензия и Розалина. Розалина (с придыханием): - Кто звонил? Сам премьер-министр Вольдемаро Запутано? Это правда, он? Давал новые указания? Гортензия: - Господин-премьер доволен нашей работой, его устраивает наш… долбанутый президент? Хулио (смеётся): - Господина Вольдемаро Запутано всё устраивает. Иначе и быть не может. Розалина: - Почему? Гортензия: - Какая ты не наблюдательная, Розалина. Давно уже, считай, двенадцать лет республикой Гадалания руководит даже не хитро-мудрый премьер-министр Вольдемаро Запутано, а скромный, можно сказать, служащий… наш Хулио. Хулио (смущённо): - Но не совсем так. Запутано тоже… пытается. Но не совсем я руковожу Гадаланией и другими странами мира, а умные и очень предприимчивые господа. Разве мы обижаем вас, девочки? Розалина: - Нет, мы живём, вполне, нормально. Тогда к чему эта постоянная комедия? Зачем мы играем вместе с долбанутым Гонисо в революцию, в экспроприацию экспроприаторов, в народную месть палачам и угнетателям народа? Гортензия: - Ведь всё гораздо проще, получается. Пусть дель Моранго знает своё место. Хулио: - Зачем же так грубо и не чистоплотно? Моранго и Запутано – больные люди. Пусть им кажется, что они здесь главные. Ребята они не плохие. Мы им хорошо приплачивает за то, что они позволяют нам брать то, что, будем называть, вещи своими именами, плохо лежит. Розалина (её осеняет): - И то, что на самом деле принадлежит народу? Хулио: - Грубовато подмечено, прямолинейно, но верно, Розалина. Ты – большая умница. Гортензия: - Я давно уже всё поняла. Хулио: - Ну, и, слава богу, девочки, что вы такие понятливые. Появляется Доменико, потирая руками виски. Вид у него смущённый. Доменико (с виноватым видом): - Мне стало гораздо лучше, господа Я понял, что у меня снова произошёл очередной приступ. Я, наверное, опять говорил о какой-то там охоте в провинции Перенада и что президента подменили, но потом нет… Оказалось, что он всё тот же… Переутомление. Как я устал. Ну, вы уж извините, мои дорогие. Случился приступ – и он заставил меня говорить весь этот вздор. Розалина: - Вообще, ты полный идиот, Гонисио! Ты гонишь такую чушь, что всем чертям тошно. Откуда в тебе столько пошлости и грязи? Гортензия: - Да, господин президент, ты у нас не подарок! Я надеюсь, ты как-то отблагодаришь нас за то, что мы… скромно молчим о том, что здесь происходит. А ведь я могла бы. Вся республиканская пресса у меня в руках. Доменико (прикладывает руки к груди): - Ну, простите, девочки. Завтра же я вам обоим подарю по дорогому бриллианту. Это будут перстни из коллекции самого короля Амигандо, свергнутого… Но не важно. Кроме того, на ваши счета добавлю… ну, по сто тысяч баксов. Хулио: - Девочки стоят этого. Они у нас славные, Гонисио. Тебе надо будет подписать кое-какие президентские указы. Вольдемаро звонил. Приказал поспешить. Доменико: - Ну, и шутник, Ворльдемаро! Мне, президенту, что-то приказывает. Но я не в обиде. Мы ведь друзья с ним. Да и он… посообразительней. Я примерно понимаю, что он хочет. Как не понять. Правая рука одного и того же человека никогда не обидит левую. Если этот господин – ха-ха – дружить с собственной головой. Хулио: - Ну, да! Надо передать в личное пользование господину Калимади всё взморье в провинции Мапия-Занита, господину Крюгверу сто гектаров леса и саван в районе Диких Апельсиновых Рощ, господину Петрову месторождение доломитов, может быть, и бокситов… Ну, и так далее. Да ты подписывай и не читай, Гонисио! Ничего там интересного. Скукотища. Голивийские сказки гораздо интересней. Доменико: - Это правда. Сказки я люблю. В них столько добра и света. Получается, значит, у нас всё идёт, как обычно. Отдать им опять задарма, а они с нами… Хулио: - Правильно. Они с нами поделятся и не только с нами. А народ… крепкий у нас народ. Он сможет выдержать – ха-ха – и не такие испытания. Розалина и Гортензия подбегают к Хулио и Гонисио, обнимают их. Розалина: - Мальчики, я давно, к этому времени приказала накрыть стол в малом зале государственных приёмов на четыре персоны. Немножко расслабимся! Гортензия (игриво): - А потом сауна. Пока на сегодня всё. Трудовой день закончен. Хулио: - А завтра мы сотворим ещё не то! А вы как думали? Будет день - и будет сытная пища… в Большой Кормушке! Доменико: - Если не произойдет настоящей глобальной политической рокировки! Хулио: - Всё будет тип-топ! Одним словом, господа, всем оставаться на местах! Каждому своё… в этом мире! Неужели у вас совсем другое мнение? ЗАНАВЕС ПИВНЫЕ ГУРМАНЫ (пьесы-миниатюры) НЕОБЫЧНЫЙ СЛУЧАЙ Действующие лица: Фомкина –начальница мужского трудового исправительного лагеря, Ермолаев - заключённый На сцене появляется моложавая начальница лагеря мест не столь отдалённых Фомкина Ирина Анатольевна. Она, как положено, в форме. Расхаживает по сцене Мимо неё пытается незамеченным пробежать зэк Вася Ермолаев. Фомкина: - Стой, Ермолаев! Ермолаев останавливается, как вкопанный, по стойке смирно. Часто моргает глазами, вертит головой. Фомкина: - Что, Ермолаев, в жмурки будем играть? Ермолаев (переминаясь с ноги на ногу): - Я не против, гражданка начальница лагеря, можно и в жмурки. Как прикажете. Фомкина: - Я одна из немногих в стране женщина и одновременно, начальница мужского трудового исправительного лагеря экспериментальной зоны, а ты этого не ценишь, Ермолаев. Кстати можешь звать меня, товарища Фомкину, просто – по имени – отчеству. Ермолаев: - Я ценю вас, Ирина Анатольевна. Даже очень (касается большим пальцем своих верхних зубов). Зуб даю! Фомкина: - Ты давно должен быть у меня в кабинете. На тебя документы оформлены. Получаешь паёк, деньги и свободен! Твой срок закончился, Ермолаев. Я тебя поздравляю! Пошли ко мне в кабинет. Ермолаев: (кричит) – Нет! Не хочу на большую зону! Не хочу на волю! (падает на колени) Я уже завязал здесь с блатарями, хочу быть положительным. Я тут всё осознал и понял (обнимает её за ноги). Оставьте меня, дорогая гражданка начальница лагеря, ещё лет на пять на зоне. Я на любую работу согласный. Фомкина: - Встань, Вася, с коленок, а то простудишься. Тут из половой щели дует (ласково). Вася, ты же знаешь, что желающих остаться много. Ты же знаешь, что все вакансии заняты. Кто раньше освободился, тот здесь и пристроился. У нас ведь тут демократия. Не то, что там, на воле. Ермолаев (встаёт на ноги): - Я хочу простым зэком остаться, милая вы моя (всхлипывает). Я здесь человек, в хоре пою, в библиотеку хожу, книжки разные читаю, в драматический кружок… Быть или не быть? Вот в чём вопрос. Тут кино бесплатное. Я учусь в институте. Тут кормят, жрачка задарма. Мне хватает. А там, кто меня согреет, обнимет, приласкает, пожалеет? Фомкина: - Я могла бы тебя тут оставить, Вася, но только за очень серьёзную провинность. Ермолаев (его озарило): - Давайте, Ирина Анатольевна, я …. грубо овладею вами. Фомкина (смущённо): - Я бы не против… такой постановки вопроса. Но не здесь же! (берёт себя в руки). Нет, гражданин Ермолаев, то, что вы предлагаете, - безнравственно. Ермолаев: - Да всё такое произойдёт не взаправду же. Вы доложите, где надо и как надо, что Ермолаев, такой-сякой, пытался… и дело в шляпе. Домогался, мол, самым грубым образом. Лет семь у меня душа будет спокойная. Фомкина: - Ах, Вася, сколько раз я тебе говорила, что всё надо делать по-настоящему. Пришёл, увидел, овладел! (спохватывается). Ох, Ермолаев, чего вы так боитесь свободы? Вы же за это самоё срок отбывали… документы подделывали, банковские счета, деньги печатали. Только вот рядом с вами не было умного старшего товарища. Он бы вам подсказал, что денежных купюр, достоинством в сто тридцать семь рублей пятьдесят копеек, не существует... в природе. Может быть, где-нибудь, в Африке. Согласна. Но не у нас. А в целом, вы мастер своего дела. Вам цены нет! (ласково треплет его по волосам). Я, в глубине души горжусь тобой, Вася. Ермолаев (с обидой): - Таких, как я, сейчас на свободе, на большой зоне, пруд пруди. Используют компьютеры и разные принтеры. Выйду я на свободу – и что дальше? Под кустом жить, как заяц? (жалобно). Но разве я похож на зайца, Ирина Анатольевна? В моём родном городе, на западе, сплошная безработица, здесь, на Урале, тоже. А пособие я буду получать с гулькин нос. А карманник из меня не получится. Таланта нет! И грабить не умею. Я же умру на свободе! Ну, получу я диплом инженера-механика. Да они сейчас, инженеры всякие, на рынках грузчиками подрабатывают. За мелкие гроши! Я же грамотный (волнуясь) Я же газеты читаю. Я даже (досадливо машет рукой) почти, что интеллигентный человек. А у меня, на свободе, родни то почти не осталось. Фомкина (в смущении разглядывает носки собственных туфлей): - К жене вернётесь. Она же вам, то есть, тебе, Вася письма пишет. Ермолаев: - Во даёт! То не жена мне пишет, а какая-то старушка, моя однофамилица. Она денег просит на строительство новой бани. А жена моя уже пятый раз замужем. И даже, если она меня примет, то я… Одним словом, я её… того, не люблю… И концы в воду! Фомкина (у неё загорелись глаза): - А кого, Вася, любишь? Скажи, если эта не тайна. Я всё пойму. Ермолаев: - А то вы, прямо таки, и не знаете! Не замечаете, Ирина Анатольевна! Не видите. Всё в бумагах, в делах. Как жестоко не замечать горячие молодёжные чувства (горестно, но тихо и сокровенно). Вас, Ирина Анатольевна, и люблю. Но я поклялся сам себе, что вы об этом никогда не узнаете. Фомкина (бросается к нему на шею): - Вася (обнимает его), я тоже и давно. Раньше я тебя обожала мысленно за отдельные фрагменты твоего тела и характера, а теперь вот – целиком. Ермолаев (отходит от неё, разглядывает): - Да вы, можно сказать, Ирина Анатольевна, красавица, особенно, отдельными частями (деловито). Ирочка, а куда мы твоего мужа денем, заместителя начальника лагеря по воспитательной работе? Фомкина: - Это, мой Василёк, не твоя забота. Я его выпишу из квартиры, пусть бичует, разведусь с ним завтра же и потом уволю с работы за… беспробудное пьянство. Ермолаев: - Илья Фомич ведь не пьёт. Фомкина: - После того, что я с ним сотворю, запьёт обязательно. Это судьба. Ермолаев: - А я после этого, Ирочка, стану твоим заместителем. Буду зэков воспитывать. С ними надо строго. Фомкина (подмигивая): - Всё возможно, Васенька. У нас, в стране, сейчас и не такое возможно. Они, счастливые, взявшись за руки, уходят. КОНЕЦ ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТАЙНА Действующие лица: Начальница «секретной конторы» Сидоров – гражданин, ищущий работу За столом, заваленным бумагами и заставленным телефонными аппаратами, сидит очень серьёзная Начальница жутко секретного предприятия. К ней в кабинет робко входит Сидоров, который желает перестать быть безработным. Сидоров (переминаясь с ноги на ногу): - Извините за назойливость. Может быть, я вам помешал, но я узнать у вас… насчёт работы. Начальница: - Как вы мне все надоели! Ну, садись, мальчик, коли пришёл. Сидоров (присаживается на краешек стула, неподалеку): - Да я, с вашего позволения, уже взрослый дяденька. Мне даже показалось, что постарше вас. Начальница: - Если с Николаем Васильевичем Гоголем лично не был знаком, то ещё мальчик. Для меня вы все дети малые. Всем вам работу подавай, а того не ведаете, что у нас суперсекретное предприятие (сурово интересуется). В каких отношениях состояли с Александром Сергеевичем? Сидоров: - С Пушкиным что ли? «Буря мглою небо кроет». Не близко, но знаю. Начальница: - Вы, что, сюда надо мной издеваться пришли? Я вас спрашиваю об Александре Сергеевиче Загурайло, известном шпионе из Ближнего Зарубежья (очень сурово). В глаза мне смотрите. Вы знаете такого? Пиво с ним в подворотне пили? Когда? Сколько? Зачем? Сидоров: - Вы меня не поняли. Я Сидоров. Пришёл устраиваться к вам на работу. Я кристально чист, морально устойчив, патриот, как положено. Родственников за границей не имею. Начальница: - Значит, сами находитесь за границей, господин Сидоров. Под железнодорожной станцией Забруевка наши компетентные органы откопали под шпалами парашют. Это не ваш? Сидоров: - Нет, не мой. Я высоты боюсь. Начальница: - Всё правильно. Какой же идиот в этом признается (почти радостно). Но я вас, господин Сидоров, поздравляю. Анкета у вас чистая, можно сказать. Подписку о неразглашении государственной тайны вы давали, поэтому я коротко введу вас в курс дела. Тут я спокойная. Если чего-нибудь такое кому-нибудь про наше предприятие ляпните, то просто не доедете до дома. Всюду наши люди. Можно сказать, даже в сливных бачках унитазов. Но это я так шучу. Сидоров: - Да что вы такое говорите? Боже упаси! (он встал и запел). «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути!». Начальница: - Вот именно! (очень тихо и серьёзно). Наше предприятие производит вертолёты для подземной авиации. Сидоров (испуганно): - И что, они уже летают? Начальница: - Это не самое важное, главное – есть идея. И она воплощается в жизнь. Наш большой умница, академик Пётр Петрович Придурковатых, вполне, серьёзно предположил, что там, под землёй, располагается государство, которое представляет для нас угрозу. Всё от них – и цены растут, и безработица, и криминал… Вот так-то, мой мальчик. Будьте мужественны! Сидоров: - Буду стараться. Но я не хочу под землю! Мне, не то, чтобы страшно, но от ужаса позвоночник уже почти к стулу примёрз. Начальница: - А вы, Сидоров, успокойтесь. Туда, под землю, пойдут самые достойные, молодые и красивые ребята и девчата. Их уже много там. Об этом, кто надо, ещё десять лет тому назад позаботился. Их десятки тысяч под землёй, а будет ещё больше, господин Сидоров. Сидоров: - Хорошо, я согласен у вас работать. Начальница: - А вас уже никто и не спрашивает, господин Сидоров. Вы в курсе важной государственной тайны, потому вас отсюда никто и никогда не уволит. Вы, как бы, стали частью подземного… вертолёта. Сидоров (в страхе): - Что ж теперь со мной будет? (с надеждой). А с родственниками я смогу иногда общаться? Начальница: - Можете. Но только из космоса, через спутниковую антенну, сидя спиной к телекамере. Один раз в полгода. У вас теперь нет ни имени, ни фамилии, ни профессии, ни национальности, ни пола. Сидоров: - А что у меня есть? Начальница: - Номерной знак агента – 18759. Сидоров: - Как у автомобиля? Начальница: - Не кощунствуйте, Сидоров. Ведь вы – почти, что подземный вертолёт, мой мальчик. Гордитесь этим! Сидоров: - А много я буду зарабатывать? Начальница: - Это очень государственная тайна. Но для вас, учитывая вашу стойкость и мужество, скажу. Нет, напишу на бумажке (пишет). Ознакомьтесь – и документ съешьте, чтобы он не попал в руки врагов. Сидоров (озираясь, читает, торопливо жуёт бумагу): - Тысяча долларов, это за день? Начальница: - Как вы можете так дерзко зубоскалить, когда в ваших руках судьба страны, многих миллионов беззащитных людей? Вы пришли сюда не деньги зарабатывать, а стоять на защите всего прогрессивного человечества. Тысяча, мой мальчик, это не доллары, а рубли. И не за один рабочий день. Это месячная зарплата, мой мальчик. Иногда мы будем тебя кормить… какой-нибудь едой. Сидоров: - Агент номер 18759 готов выполнить ваше любое задание! Начальница (обнимая его): - Я верю в тебя, мой мальчик! А пока иди в бункер, то есть, в подвал. Тебе даётся серьёзное и ответственное задание – надо перебрать картошку. Большая партия продуктов завтра же будет отправлена на основную базу подземного флота. Сидоров: - Что, и такой имеется… у нас с вами (встаёт, опираясь на спинку стула)? Начальница: - И не то ещё будет, когда в стране есть такие замечательные люди, господин Сидоров… как ты. Сидоров (уходит строевым шагам, бешено вращая глазами и неудержимо улыбаясь, поёт): - «Первым делом, первым делом вертолёты. Ну, а денежки? А денежки потом». На столе у Начальницы зазвонил телефон, она берёт трубку, говорит: - Аллё, Тимураз Баграмович, это вы? Дела идут распрекрасно. Ещё одного идиота нашла. Будет у нас на овощной базе и грузчиком, и уборщицей. Ему много не надо. За миску борща готов работать, сколько угодно. Мальчишка хороший, Инженер. Сегодня ещё двое подойдут. Да-да, Тимураз Баграмович, нелегко бы нам было без дураков и лохов (серьёзно). Да будут они благословенны вовеки веков! (телефонная трубка ложится на рычаги). Начальница (обращаясь, то ли к входной двери, то ли к залу): - Кто следующий? ИЗГНАНИЕ ЗЛОГО ДУХА Действующие лица: Акулина – целительница, Дохлякоа – пациент Держась левой рукой за лоб, а правой – за поясницу, еле передвигая ногами, в полусогнутом состоянии, в квартиру-офис народной целительницы Акулины входит её потенциальный клиент и пациент Дохляков. Она, молча и властно указывает ему рукой на стул. Вошедший садится. Акулина (приветливо, даже участливо): - Здравия великого тебе, брат! Я, получается, – известная целительница народная Акулина. Пришёл ты родной, на сей случай, именно туда, куда тебе и надо. У меня всё запросто и по-человечьи. Любой заказ будет исполнен. Если хочешь помереть, то, пожалуйста; а коли выздороветь – поможем. И сразу же вопрос на ребре. На что жалуемся? Как звать-величать? Дохляков (с надеждой в голосе): - Хотелось бы ещё немного пожить на белом свете, госпожа-товарищ Акулина. Сосед-проходимец второй год долг не возвращает. А если меня не станет, сами представляете, у него в душе и в квартире произойдёт двухнедельный праздник. Любой другой, даже День независимости России, покажется окружающим жалким подобием этого… народного торжества. А зовут меня Дохляков Пантелей Никифорович. Акулина: - Оно, конечно, фамилия у тебя, брат, крылатая. Дохляков! С такой граждане как-то не шибко долго живут. Но ведь, по-существенности, стоило б и отвечать на мой вопрос. Мене, вот, прежде всего, требуется знать один факт: что в душе твоей и теле порядка ищет и моего магического вмешательства. И незачем меня своей фамилией удивлять-то! Я ведь про неё, брат, для приличия поинтересовалась. Если ты по кладбищам, когда бродил, - ну, может, место себе подыскивал с видом на речку или березовую рощу,- то, видать, знаешь, что там и не с такими крутыми фамилиями граждане располагаются. Дохляков: - Хорошо, госпожа-товарищ Акулина, я попытаюсь очень коротко рассказать вам историю о том, как и что со мной происходит. Всё начинается с левой пятки. Каждые пятнадцать минут в ней я чувствую резкую боль. Когда она утихает, то происходит жуткое воспаление прямой кишки. У меня с детства геморрой. После этого начинаются колики в животе, и одновременно я теряю слух, зрение и аппетит. После этого у меня начинает огнём гореть низ живота, в районе, сами знаете каком. Правая часть, от стержня уходит влево, а левая пытается подняться до самого горла. И тут уже подключается хроническая ангина и астма, которая превращается в радикулит в районе поясницы и плавно переходит… Акулина (вскакивая с места, прерывая его долгий рассказ. Хватает Дохлякова за грудки): - Пошёл вона отсюда! Немедля! Не то я тебя огнём пожгу (трясёт пациента за плечи, стучит кулаками по его спине), окаянный! Пошёл прочь! Дохляков (в страхе, обиде и недоумении, делает робкие попытки подняться с кресла): - Я к вам со своими горестями, а вы меня, товарищ-госпожа Акулина не хорошими словами называете и ещё пытаетесь нанести мне физические и душевные травмы. Вы даже не учли того, что у меня было очень тяжёлое детство. Уже в мои пятнадцать лет мама не разрешила мне жениться, а папа не купил автомобиль. Акулина: - Братец мой, я ведь не с тобой беседу веду. Я ведь с им общаюсь, с окаянным. Дохляков (испуганно озираясь): - А что? Кто-то тут, в квартире, ещё имеется? Акулина: - Я не со своей офисной хаты, а с твоего тела, брат, изгоняю этого хама. Знаешь, в тебе поселился злой дух, и надо его изгнать. Он жадный, такой гадина, и если его не выгнать, то мне за излечение твоё ты очень даже мало заплатишь. А дух страшный! Жуткий! Если желаешь с ним существовать в паре, как в синхронном плавании, тогда иди туда, откуда пришёл, брат. Изгонять его или не надо? Пускай он тебя кромсает? Или как? Дохляков: - Какой ужас! Если всё так, как вы говорите, госпожа-товарищ Акулина, то надо его изгонять. Я заплачу, как полагается (на него нападает озарение). Вы правы. Действительно, со мной происходят удивительные и непонятные вещи. Я вот, к примеру, совершенно не пьющий человек, а иногда так хочется водки нажраться, что аж в затылке чешется. Акулина: – Не водки твоему духу желается, а немецкого шнапса. Потому как, брат Дохляков, в тебе поселился самый наглый и не воспитанный фашист Ото Скарценни. И намереваться ещё и другана своего на постоянное место жительства пустить. Тот, вообще, негодяй. Кальтербрунером называется. Они ещё к тебе, в твоё тело, баб водят. Всяким развратом занимаются. Даже мне от такого жутковато делается. Таких сексов я и не знавала. Хотя в данном плане могу вспоминать всякое и разное до гробовой доски. Дохляков (хватаясь за голову): - Господи, боже мой, за что ж мне такое наказание? Как быть? Как меня спасти, госпожа-товарищ Акулина? Акулина: - Сложновато, но можно попробовать за определённую плату, брат Дохляков (очень серьёзно и озабоченно). Главное я тебе, не поведала. Ох, частенько в тебя, в твоё тело, в гости захаживают таки негодяи, что и сказать то страшно. Дохляков (расстёгивая ворот рубахи): - А вы скажите, госпожа-товарищ Акулина. Я, всё-таки, мужчина. Всё преодолею. Акулина: – Тогда слушай, брат Дохляков, и не говори, что не слышал. И не падай со стула сразу же. В крайнем случае, зубами в его спинку вцепись, но не падай. Перед нечестью слабости проявлять не следует. В тебе сейчас, вижу без всякого рентгена, присутствуют духи таких нехороших немецких граждан, что и во сне видеть страшно. Это сам Гитлер, с ним Гиммлер, Геббельс, Геринг, Гёссе и Горба… Одним словом, всё дерьмо, что на букву «г», оно в тебе нынче. Дохляков (решительно): - Тогда совершу свой гражданский долг и, возможно, мне за мой героический поступок дадут медаль «За отвагу». Лягу на рельсы, как Анна Каренина, как товарищ Ель… Акулина: - Ни каких таких медалей тебе, брат Дохляков, не выделят. Они уже на сто лет вперёд распределены. Да и поезд об тебя расшибётся, колёса поломает, и сколько невинных людей пострадает. А ты, после этого, как будто ничего не произошло, пойдёшь на работу и будешь там свои канцелярские бумажки перебирать. Ну, может, какая царапина на теле останется. Они с тебя, эти гады, сделали броненосца. Ты телом стал, как крейсер «Варяг». Такие вот нехорошие дела происходят (проникновенно). А что тебе врачи говорят про твоё такое состояние? Дохляков: - Всякое говорят. Некоторые крестятся. А главный терапевт города мне сказал, чтобы я больше к нему без справки о погребении не приходил. Чего, говорит, тебе там не лежится, ходишь тут, всех пациентов моих распугиваешь. Зачем и почему, мол, без всякой причины и надобности отрылся. Мы, говорит, такое не лечим, мы, в основном, спецы по простудным заболеваниям. Акулина: - А чего еще говорят? Дохляков: - Говорят, что после вскрытия моего трупа обязательно скажут, мне на ухо шепнут, чем я таким болел… Добрые люди… в белых халатах. Мой нездоровый вид их заботит. Акулина: - Оно верно. У меня от твоего вида волосы, где надо и где не надо, встают (достаёт из-под стола веник). Но покуда мы тута с тобой беседу вели, я их всех из твоего тела загнала сюда, в веник. На-ка, вот, держи-ка его крепенько и не выпускай из рук. Все они там. Дохляков (берёт веник и прижимает его к груди): - И что мне с этим веником делать, госпожа-товарищ Акулина? Если требуется его съесть, то я без майонеза не смогу. Акулина: - Только без глупостей. Не имеется надобности употреблять его в пищу. Это никакой не овощной салат. А надо просто на просто выйти с ним на перекрёсток, у нас их завались, и выбросить его, и при этом твёрдым голосом заявить: «Оставайтесь здесь, фашистские оккупанты и пошли вы все на ху… на худой конец, к чёрту!» Дохляков: - Я всё понимаю, госпожа-товарищ Акулина. Видимо, в пути до перекрёстка надо будет мне читать какую-нибудь молитву. Акулина: - Ни какую такую молитву читать не надо. Здесь случай особенный. Ты должен будешь идти с веником в руке и громко распевать что-нибудь военное, типа «Артиллеристы, точный дан приказ…» Фашисты этого страсть как боятся. Желательно, голосом Марины Капуры, если не получится, то можно и под господина Киркорова. Святой человек, можно сказать, в прошлом – антиквар. Похожих на него у нас не так и густо. Если не вспомнишь военных песен, то исполняй «Зайку мою». В ней большущая сила. Фашисты сразу же испугаются, потому, как не поймут, о чём идёт речь. Нам с тобой на руку их паническое состояние. Тут произойдёт военная стратегия и тактика. Одновремённо, как любил говаривать один великий перестройщик и разрушитель людского спокойствия. Дохляков (с трудом приподнимаясь со стула, прихрамывая, направляется к двери). – Я всё оплачу, госпожа-товарищ Акулина. Всё будет «зер гут». Акулина: - Куда ж ты денешься? Ты ещё ко мне придёшь попросить, чтобы я тебе погадала по гениталиям. Дело очень тебе необходимое. Дохляков (оборачиваясь): - А что такое гениталии? Акулина: - Это то самое, что у тебя давно уже в полной отключке. Про то мне твои фашисты поведали (приказным тоном). А теперь, брат Дохляков, – вперёд и с песней! Дохляков (уходит, волоча ногу, держась за поясницу, но относительно бодро поёт): - Зайка моя, я твой пестик, гайка моя – я твой винтик!.. ПИВНЫЕ ГУРМАНЫ Действующие лица: Гриша – любитель напитков, которым придумали название «пиво» Ася – аналогичный случай За столиком, в пивном баре, сидит известный в одном из районов города пивной гурман, человек «без возараста», Гриша. Перед ним несколько больших кружек с пивом. Он с большим удовольствием делает долгие глотки, зажмурив глаза. Он наслаждается «священным элем». К нему подсаживается Ася, женщина или девушка, «неопределённых» лет, тоже известная любительница пива. При ней пара кружек с пивом. Ася (обращаясь к Грише и делая глоток пива, от этого блаженно стонет): - Ничего, что присела за ваш столик, мужчина? Кстати, моё имя Ася. Заметьте, я выбрала именно вас не случайно. Я просто до визга в ушах обожаю настоящих любителей пива, особенно тех, которые пьют его с закрытыми глазами. Гриша (продолжая наслаждаться пивом и кивая ей головой): - А я – Гриша. Мне тоже нравятся женщины, которые стонут, глотая пиво, и наверняка при этом испытывают оргазм. Но я обычно от восторга блаженно… вздыхаю. Визжать не умею. Только рычать. Ася: - Напрасно вы иронизируете, Гриша. Ведь я сейчас пью ни что иное, как один из лучших напитков в мире – пиво «Кит», «Забористое», от Ивана Баранова. Я испытываю величайший кайф. Гриша: - Собака… Ася (с негодованием): - Да как вы смеете давать такую негативную оценку даме?! Гриша: - Вы перебили меня, Ася. Не дали договорить. Я только хотел сказать, что Ася: - Зато моя бенгальская кошечка Лиза с большим удовольствием с утра пьёт именно это – «Забористое». Немного, правда, полторашку, ну, в крайнем случае, два литра. Вы бы видели, Гриша, как ей от этого становится хорошо. Гриша (не скрывая удивления): - И что, Ася, она у вас ещё живая? Ася: - Живее быть не может. Недавно она задавила милицейскую овчарку, а за неделю до этого отправила в реанимацию соседа. Игривая такая кошечка, весёлая. Именно «Забористое» поднимает ей настроение (озлобленно). И мне, кстати, Гриша, тоже! И впредь попрошу моё пиво не оскорблять! Гриша: - Ну, не будем о плохом, Ася. Разумеется, я погорячился. И на то есть причина. Я вспомнил одного своего товарища по работе. Пусть земля будет ему пухом! Он пил именно это пиво, «Забористое». Он приходил домой, опираясь на заборы, а когда их не встречалось по дороге домой, то на проходящие трамваи и троллейбусы. В одном из таких путей он навалился телом на проходящий мимо «КамАЗ». В общем, Асенька, вы догадались, почему я отношусь критически к «Забористому». Многие именно по причине его употребления оказались на кладбище… за забором земной жизни (оживлённо). А я вот пью, Ася, исключительно пиво для настоящих мужиков – крепкое, «Оружейное». Хотите, я угощу? Ася: - Козёл… Гриша: - Да вы что такое говорите? Ася: - Козёл, говорю, пусть пьёт такое пиво или ваша собака. Гриша: - А я вот вам, Ася, настоятельно рекомендую попробовать. Оно поднимает тонус, настроение. И пусть немного пахнет тараканами и порой валит с ног, но какой пикантный вкус. Ася: – Тараканов не ела. Не берусь судить (раздражённо). Вашим «Оружейным» в наших деревнях, как раз, успешно их травят, этих самых тараканов. Да и что вы, вообще, Гриша знаете о пиве? Гриша:- Я о пиве, Асенька, знаю всё. Но, возможно, с вами соглашусь. В каждом напитке есть свои радости. И не стоит навязывать свои вкусы кому-либо, даже если этот человек или… женщина, к примеру, совершенно не разбирается в пиве. Вот, например, в напитке «Старый дворник» очень много душевности. Разве я не прав? Ася: - Очень много, согласна. Моя близкая подруга полгода встречалась с одним любителем «Старого дворника», и при встречах он постоянно ей рассказывал, какая у него добрая, красивая и широкая душа Гриша: - Это же здорово! А что ещё женщине надо? Ася: - Возможно, вы, Гриша, не сразу догадаетесь, что женщине надо ещё кое-что. Ну, пусть не так часто, хотя бы один раз в месяц. Одной душой тут не обойдёшься. Из этого господина, получается, «Старый дворник» сделал молодого импотента. Теперь он употребляет не пиво, а только исключительно «виагру». Но поздно, как говорят, Клава, пить бросать, когда почка отвалилась. Гриша: - Согласен с вами, Ася, женщину постоянно надо угощать хорошим пивом. Ася: - Нет, никогда бы я с вами, Гриша, не пошла бы в разведку или в туристических поход, даже если бы вы прихватили с собой четыре рюкзака прекрасного пива «Ястреб». Гриша: - Да, что хорошего, Ася вы нашли в пиве «Ястреб». Кроме расстройства желудка после его употребления я ничего не испытываю. Правда, в туалет иду только один раз. Утром вхожу в сокровенную комнату и возвращаюсь… в полночь (меняет тему разговора). А как вы, Асенька, относитесь к замечательному пиву под поэтическим названием «Жирный»? Ася: - А вы, что, Гриша, не видели уже древний рекламный фильм о том, как мужик на работе полгода не появлялся. А когда, он наконец-то, нарисовался, его спросили: «Где ты был?» Он ответил: «Пиво пил» (тихо, но таинственно). Его, явно, через пиво «Жирный» зомбировали, а может быть, даже и завербовали в диверсанты. Пиво «Три кабана», в сравнении с этим, просто шедевр. Оно притягивает, Гриша. Гриша: - Ясное дело, притягивает. Я тоже видел фильм. Да вы, Асенька, тоже, наверное, его смотрели. Сюжет простой, но страшный. Триллер, можно сказать. Идёт, значит, по лесу девушка Машенька, вероятно, грибы собирать. Впрочем, ясно, что за сыроежками и маслятами, не на медведя же она с рогатиной попёрлась… Возраст не тот. Ребёнок ещё… до восемнадцати лет. Вообщем, идёт, а тут…мужики пьют это пиво – «Три кабана». И она на это пиво бросается, как кошка на валерьянку. А дома, может быть, ждёт муж или любовник. Нервничает. Уже сковородку накалил, хочет попробовать свежих жареных бровттчков. А ей не до грибков, ей всё до фонаря. Такого пивасика, извините, нам не надо. Уж гораздо лучше пиво «Серебряная шляпа». Ася: - Кстати, мне вспомнилась кошмарная история, когда кавалер снимает со своей дамы драгоценное ожерелье и отдаёт за бутылку пива. И при этом произносит дикий лозунг: «Всё за «Серебряную шляпу!». Гриша: - Точно! С пивом надо поосторожнее, Асенька. Каких случаев только не бывает. Один пивовар даже задницей к скамейке прирос, когда пиво варил. Ася: - А другому представительному мужчине после употребления пива «Белый пингвин» всё мерещилось, что по его деревне белые пингвины толпами ходят. Сколько кошмарных и невероятных случаев. А всё потому, что люди не знают, какое пиво им пить. Всё! На сегодня пива больше мне хватит! Ещё пару кружек закажу – и достаточно. Гриша: - И я тоже! Ещё два литра и баста! Ася: - А что потом, Гриша? Гриша: - Прислушаюсь к мудрому народному изречению – «Пиво без водки – деньги на ветер». Бутылочку водки возьму – и домой. Ася: - Какая пошлость! Гриша: - Что ж тут пошлого, Асенька? Ася: - Пошло, что вы не приглашаете даму к себе в гости. А ведь не учли, что у меня тоже есть желание выпить водки, и купить вторую бутылку более крепкого спиртного я в состоянии и сама. Гриша: - Правильно, Асенька. К чёрту это пиво (полупьяно)! Встаём и уходим в сторону ближайшего вино-водочного магазина. Ася: - Встаём (немного захорошела)! Пойдём к тебе или ко мне. И за рюмкой водки поговорим о нашем замечательном отечественном пиве. А там видно будет, если что-то будет… видно. Гриша, ты меня уважаешь? Гриша: - А как же, братец мой, Ася! Хоть ты и женщина, но хороший… парнишка. Только так. Оба допивают пиво в кружках и в обнимку уходят из пивбара, напевая «а ты такой холодный, как айсберг в океане…». ЧАСТИЧНАЯ ГОЛОДОВКА Действующие лица: Потап Сергеевич – заключённый из числа «зловредной» оппозиции, Марина – журналистка По своей шикарной и со вкусом обставленной камере ходит из угла в угол заключённый. Довольно важный и серьёзный, представительный мужчина солидного возраста. Он облачён в богатый, атласный, орнаментированный халат, но с номером на груди. Это осуждённый за «политические убеждения» Потап Сергеевич. Он в полголоса напевает: «Вихри враждебные веют над нами, Злобные силы нас грозно метут…» Раздаётся стук в дверь и перед ним появляется журналистка Марина с диктофоном и блокнотиком в руках. Марина (очень робко, но настойчиво): - Можно к вам войти, в камеру, Потап Сергеевич? Здравствуйте! Я журналистка, корреспондент из информационного агентства «Флюгер». Называйте меня просто Марина. Потап Сергеевич: - Проходите, Марина. Присесть не предлагаю, хотя есть куда. Но есть мнение, что все невзгоды и беды мы воспринимаем стоя. Вы в курсе, что я ни какой не преступник. Я лидер оппозиционной партии «Пошли всё к чёрту!». Но освободили мои ребята, орлы, пару банков от баксов и рублей. Так это же политический протест! Ну, и прочее такое произошло исключительно в качестве… протестов. Мы выразили, так сказать, своё несогласие… Это вы знаете, Марина. Мы протестуем. Для вас, я думаю, не секрет, Марина, что «никто не даст нам избавленья – ни бог, ни царь и ни герой» и так далее. Вам понятно, Марина? Думаю, вам понятно, что всё происходящее со мной – важный исторический момент. И я буду говорить с вами от имени всего народа. От имени его я объявил голодовку… в знак протеста. Так надо… родине (указывая рукой на кресло) Всё-же, лучше будет, если вы присядете. Не хочу на вас смотреть снизу вверх. Сами понимаете, Марина, для меня, великого человека, такое не совсем привычно. Марина (присаживается): - Потап Сергеевич, а народ-то знает, что вы объявили голодовку? П.С.: - Вот вы, Марина, и напишите про всё это, и народ узнает о том, как я страдаю во имя его. Правда, это частичная голодовка, запугивающая кое-кого и предостерегающая… Её будет достаточно для того, чтобы вздрогнул весь земной шар и даже видимая часть Луны. Я, моя славная, живу глобально. Мудрость от народа не скроешь. Марина (старательно записывая всё сказанное им на диктофон и в блокнот): - Частичная голодовка, Потап Сергеевич, это, как бы, условная голодовка? Да? На самом деле, вы кушаете, как и раньше? А символически, - вроде бы, - нет. П.С.: - Что вы, Марина (серьёзно, философски)! Голодовка – это политический акт, тут не может быть никаких условностей. Тем более, надо учесть, что голодовка моя производится от имени всего народа (достаёт из ящика письменного стола огромную папку с бумагами). Это моё скромное меню, Мариночка. Марина (удивлённо): - И это всё вы съедаете за день, Потап Сергеевич? П.С.(серьёзно): - При благоприятных условиях – да. Но сейчас, прим моральном глумлении надо мной, а, значит, и над всем народом, питаться по-человечески категорически отказываюсь! Марина (восторженно): - От всего?! П.С. (мягко, слегка смущаясь): - Зачем же, от всего, Мариночка. Голодовка-то частичная. Важен сам факт активного протеста с моей стороны (раскрывает папку). Я буду не всё цитировать, чтобы не засиживаться с вами до утра. Здесь у меня зафиксировано основное меню первого, второго, третьего завтрака, первого и второго обедов, четырёх полдников и пяти ежедневных ужинов. Записывайте, марина, для наших читателей и, разумеется, всего народа, от чего во имя светлого будущего я отказываюсь. Марина: Извините, Потап Сергеевич, и это всё вам готовили прямо здесь, в тюремной столовой? П.С.: - Что вы, Мариночка! Вы так наивны. Эх, молодость, молодость… Далеко не всё здесь готовили. Мне и ряду товарищей многое сюда привозят на спецмашинах. Как полагается. Моё здоровье – это здоровье народа (тяжко вздыхает). А теперь я отказываюсь, не взирая на то, как, когда, каких и сколько мне готовят блюд. Народ оценит моё самоистязание, мою самоотверженность. И может быть, кто-нибудь ещё из наших товарищей объявит частичную голодовку. Марина: - А знаете, Потап Сергеевич, очень многие голодают…из народа, причём, без всякого объявления голодовки. Безработица, низкая заработная плата, инфляция… П.С.: - Да? Не может быть! Впрочем, это не столь важно. Итак, перечисляю. То, от чего я отказываюсь… во имя народа (читает). Антрекот свиной – отказываюсь категорически, говяжий и бараний оставляю в меню. Филе из хвостов кенгуру оставляю. Это не столь принципиально. Марина: - А чем вам не нравятся антрекот свиной, Потап Сергеевич? Это же вкусно и питательно. П.С.(трагическим голосом): - Когда назревает всенародный протест, надо, Мариночка, чем-то жертвовать. Надо! Это, во-первых; а во-вторых, мне хватает на завтрак и фаршированного поросёнка под бенгальским ананасовым соусом и с цейлонским чесноком. Марина: - Можно и с яблоками. П.С.: - Поросёнок с яблоками – это пошло. Специфический пикантный привкус свинине придают маринованные плоды авокадо. Группа товарищей, которая со мной тут находится, разделяют со мной это мнение (читает дальше). Азу по-татарски – категорически отказываюсь, пусть ответственные товарищи из Татарстана сами его едят. То есть я хотел сказать, что это прекрасное блюдо, но ведь от чего-то надо отказываться… во имя народа. Марина (заглядывая в длинный список-меню): - Бульон из тамильской курицы, лебединые окорока, парное мясо благородного оленя, купаты из мяса американского кабана пекари…(переводит дух). И от всего этого вы, Потап Сергеевич, отказываетесь? П.С.(гордо расправляет плечи): - Да! Я жертвую. Я имею право жертвовать во имя… (пожимает плечами). Впрочем, чтобы не сдохнуть с голоду, извините, Мариночка, за выражение, я оставляю себе, в меню, акульи плавники, копчёные вырезки гиппопотама, сайгачьи шашлыки, бараний курдюк, заливное свиное, разумеется, холодцы и студни, из индюшек, рыб осетровых пород и морского карася – дорадо. Кроме того… Марина: - Потап Сергеевич, говорите, пожалуйста, помедленнее. Диктофон и я, мы оба не успеваем записывать всё то, от чего вы не отказываетесь. П.С.: - А всё и не надо перечислять. Я кое-что только назвал, чтобы народ знал, как нелегко узнику, который от имени народа… Марина (перебивая): - Значит, с мясными и частично рыбными блюдами мы разобрались, Потап Сергеевич? П.С.(растерянно): - Я уже сам запутался и кое-что перечислил в общей куче, всё вместе. От голубей, цесарок, рябчиков отказываюсь, от тушёных фазанов – нет. Так, из колбас, значит. Пожалуй, от всех колбас отказываюсь, кроме сервелата и карбоната. Салями и сардельки пусть они сами едят или назад, за бугор, отправляют. Что я собака, чтобы жрать такое? Извините, Мариночка, меня за справедливый гнев от имени народа. Кстати, забегу вперёд. Из морепродуктов оставляю всё: это омары, трепанги, частично, крабы, омары, лангусты, гребешки, мидии, икра морских ежей и прочее. Но это не для печати. Марина: - А грибы, солёные, варёные, маринованные, жаренные, тушёные? Это же вкусно, Потап Сергеевич. П.С.(категорически): - На все грибы объявлена категорическая голодовка, кроме белых, жареных, в сметане и шампиньонов, в уксусе и с укропом или тмином. Но это изредка... Так, из овощей… Из них употребляю в пищу только чеснок, редьку и помидоры. На остальное – го-ло-дов-ка! Как ни тяжело, Марина, но го-ло-дов-ка! Марина: - Про рыбу, в целом, упомянуть забыли, Потап Сергеевич. П.С.: - Ну, рыбу, Мариночка, обижать нельзя. Икра паюсная-чёрная и лососевая-красная. Это сойдёт. Иногда калужатина и чавыча. Может быть, кижуч, но сёмужного посола. Марина: - С картошечкой - хорошо. П.С.: -От картошки навсегда отказываюсь! Надоела! Правда, чипсы иногда употребляю, но, чаще всего, не картофельные. Кстати, сыры все оставляю, но и кое-что другое. Марина: - А молочные продукты? П.С.: - К чёрту кефиры и ряженки и прочие йогурты! Я ведь ещё, Марина, про рыбу не закончил. Мы жертвою пали в борьбе роковой! Представляете, какой-то козёл записал в моё меню жареного минтая. Насмешка, издевательство, происки реакции. И вот почему. Такой рыбы не бывает! Марина: – Простите, Потап Сергеевич, но мне кажется, что бывает. П.С.(удивлённо): - Неужели? Но, всё равно, от минтая тоже отказываюсь. Пусть мне будет хуже. Марина: - Уверяю вас, от этого хуже не будет. П.С.: - Из фруктовых соков и безалкогольных напитков, тут, как придётся. Пиво к чёрту! Из алкогольных, всё к чёрту! Кроме «токайского» газированного, «Бордо», «Болеро», и настоящего французского «Шампанского», а не того что разливают в подвалов домов подмосковных городков. Не откажусь и от хорошей, нашей, водочки, настоящей «Посольской», к примеру. Я патриот родины. «Виски» пусть пьёт кто-нибудь другой. «Кизляр», «Виньяк», ром «Ямайский» тоже пойдёт. И то всё это потребляю, когда работаю, пишу политические петиции, мемуары или стихи (смотрит на часы). Дайте знать на воле товарищам, Марина, что буду держаться до конца, частично голодать. Марина: - А из фруктов… П.С.: - Только виноград. Остальное, к чёрту. Из хлебобулочных почти что ничего. Я не свинья, чтобы мякину жрать, извините. Из кондитерских только шоколад «Гвардейский». Иногда, возможно, из конфет «Птичье молоко». Для разнообразия. Так что передайте товарищам на воле, что держусь и борюсь за всенародную свободу и справедливость. И разрешите мне вам пожелать тоже держаться и… бороться (нежно, по-отечески). Скажите, Мариночка, чего бы вы сейчас больше всего хотели в жизни. Марина (решительно): - Хочу голодать с вами, Потап Сергеевич, в вашей камере. Можно, я с вами останусь? П.С.(растроганно): - Спасибо, Марина, за поддержку. Я не допущу, чтобы кто-то, из народа, страдал за правду вместе со мной (оба встают с кресел). Пойдёмте к выходу. Я вас провожу. А то, не дай бог, вы заблудитесь в комнатах этой тесной и душной камеры, где один из семи кондиционеров почти не работает. Можно было ещё поболтать, но скоро время… обеда. Иду на некоторые уступки. А как же! Дипломатический подход. Будем бороться и дальше! Да здравствует частичная голодовка во имя народа! Оба уходят. ГРАБЁЖ Действующие лица: Грабительница – лет тридцати пяти-сорока, Интеллигент – того же возраста Негромко звучит музыка. По сцене, условному тёмному переулку, идёт интеллигент. Одет опрятно, но далеко не шикарно, в очках. Идёт медленно, погружён в свои мысли. Внезапно перед ним появляется импозантная дама. Интеллигент не подозревает, что перед ним грабительница. Грабительница (повелительно): - Стоп, машина! (вынимая из сумочки пистолет). Малыш, у моей курочки семь цыпляток. Интеллигент (рассеяно смотрит на неё): - Извините меня. Я вас не понял. Какая курочка? Какие цыплята? Вы знаете, я не по сельскому хозяйству, я инженер… Грабительница: - Я говорю тебе, недомерок, что в обойме моей пушки семь патронов. Восьмой – в стволе. И если дёрнешься, то я превращу тебя в раздавленный пирог с капустой! Интеллигент (поправляя очки): - Я, всё-таки, не понял вас, дама (вдруг его осенило). А-а, это ограбление. Ну, что ж, разумеется, жизнь дороже, чем пиджак и штаны. Грабительница (выставляя вперёд пистолет): - Ты издеваешься надо мной, дешёвый фраерок! Куда мне нужны твои обноски! Их сейчас и бродячая собака не наденет. Интеллигент (возмущённо): - Но позвольте, это ещё, вполне, приличный костюм. Извините, его ещё можно лет семь носить, а, может быть, и восемь. Грабительница (подходит к нему вплотную). Засыхай, канава! (достаёт у него из кармана пиджака левой рукой кошелёк). Мне нужны крупные деревянные, рубли, значит, и баксы, доллары, по-простому, золотишко и камешки. Интеллигент (удивлённо): - Камешки? (обиженно). Что я, ребёнок какой-то, камешки в кошельке носить? Грабительница (копаясь в его кошельке, разочарованно): - У тебя тут даже на буханку хлеба не хватит. Золотишко есть? Интеллигент: - Извините (с гордостью). Я духовно богат! Грабительница (с досадой). Я на тебе прокололась (возвращает ему кошелёк). Впрочем, постой, дохляк! Я знаю, ты живёшь один. Проследила. Сейчас идём к тебе! Только без шухера. Посмотрим, что у тебя в хате имеется. Деньжата, может, и что и другое, ценное. Интеллигент (возмущаясь и даже почти отважно): - Ценное я вам не отдам! Только через мой труп! Грабительница: - Если надо будет, то и через труп, тоже сгодится. Так что, друг любезное, всё ценное отдашь. Не пикнешь! Интеллигент: - Но там же чертежи. Будущая автоматическая линия по сборке… Грабительница (пряча пистолет в сумочку): - Ты, господин, не из психушки слинял? Кому сейчас нужна твоя линия, когда из-за бугра нам всё готовенькое поставляют? Ты въехал? Интеллигент (с грустью). – Вы правы. К сожалению, никому не нужна. Грабительница: - А, вообще-то, дома у тебя хоть что-нибудь имеется? Хотя бы видеомагнитофон… времён Троцкого. Интеллигент (разводит руками): – Кровать односпальная, стол, стул, телевизор, чёрно-белый…сгорел, кое-какая справочная литература (с тяжёлым вздохом). В холодильнике пусто. Такая вот зарплата у меня… на заводе. Говорят, что денег нет. Грабительница (с сочувствием): - Послушай, суслик, а как ты живёшь? Ведь это не жизнь! (порылась в своей сумочке). На, держи немного деньжат! С Нобелевской премии отдашь. Я знаю, где ты обитаешь, загляну… на чай. А не отдашь, так, чёрт с тобой! Интеллигент (категоричным жестом): - Нет, что вы! Я у вас денег не возьму! Я у незнакомых людей не занимаю. Это не прилично. Грабительница (угрожающе топая ногой): - Бери, суслик, иначе пристрелю! Интеллигент: - Но если вы настаиваете (берёт у неё деньги и засовывает к себе в карман). Я потом их пересчитаю и верну их вам… с процентами. Я всё понимаю. Сейчас время такое. Но, всё же, извините меня, как- то неловко брать деньги у незнакомой дамы. Грабительница: - Можно познакомиться. Меня зовут Лида. Интеллигент (слегка кланяясь): - Очень приятно. А меня – Родион Васильевич. Можно просто Родион. Грабительница: - Послушай, Родя, если тебя не любят и не ценят на твоём родном заводе, почему ты не ищешь работу, такую, на которой люди получают, вполне, сносные бабки? Интеллигент: - Я знаете, Лида, честно признаться, искал, но, как-то, не нашёл ничего подходящего. У меня, понимаете, нет ни какой другой специальности, кроме той, что имеется. Да и, вообще-то, как-то совестно покидать в беде родной завод. Грабительница: - И очень родного зажиревшего директора завода и его свору, которые живут и в ус не дуют. Интеллигент: - Так вы знаете, Лида, нашего замечательного руководителя, Карла Игнатьевича? Грабительница: - Все они друг на друга смахивают. Тебе, Родя, надо уже о собственной судьбе подумать. Может быть, стоит завести со временем крутую тачку или, на крайний случай, любовницу. А сейчас ты – ничто, зарплата у тебя, как у ёжика. Я уверена. Интеллигент: (возмущённо): - Ну, знаете, Лида, на сколько я понимаю, ёжики в лесу, вообще, ничего не получают. Если бы вы, извините, были культурны, достаточно образованы, то поняли бы меня… Грабительница (улыбаясь): - Уж, как-нибудь, не дурнее паровоза, а заодно и тебя, Родя. Я, как-никак, кандидат технических наук. Два года прошло, как слиняла из нашего института. А теперь, сам видишь, деньги зарабатываю. Имеются у меня и напарники, есть и надёжное прикрытие, и с кем надо, делюсь. Живу не плохо. Молодая, симпатичная, образованная. А что? Разве не так, Родя? Интеллигент (обескуражено): - Лида, всё так и есть, Вы прекрасны! Но… Грабительница: Ты тоже ничего (продолжает). У меня всё есть: квартира в центре города, особнячок, машина… Усёк? Да, всё, Родик! Знаешь, всё-таки (её осенят), если честно, у меня, всё-таки, Родя нет надёжного напарника. Имеются, но в основном, гады, абсолютно не культурные субъекты. С ними работать не хочу. Но вот с тобой мы бы и банки брали, Причём, запросто! Интеллигент: - Но позвольте, Лида, это же не прилично! Да и у меня совсем другая специальность, да и, заметьте, врождённая интеллигентность. Грабительница: - Вот именно, то, что надо. Прикинь, подходишь ты к группе господ и культурно так, интеллигентно им говоришь: «Зяблики, кошельки на бочку, иначе ваши не пляшут!». Народ, Родя, очень жутко боится интеллигентных грабителей. Согласитесь, такие опасны и не предсказуемы, глаза блуждающие, а в кармане, возможно, водородная бомба. Интеллигент: Но это же опасно, Лида. Можно срок заработать. Грабительница: - А можно и не заработать. Да и чего ты, Родион, опасаешься. Там, на зоне, тебя и приоденут, и накормят, и развеселят. Ты смышленый и рано поймёшь, что если с умом работать, то никогда не вляпаешься. Интеллигент (задумчиво): - Разве что попробовать, Лида. Я ведь о профессии грабителя имею не большое и весьма смутное представление. Грабительница (серьёзно и наставительно): - Надо, Родион, переучиваться… на грабителя, искать своё место в жизни. Взрослеть пора! А у тебя всё получится, причём, на высшем уровне. По внешности ты – типичный урка. А ведь тоже поначалу стеснялась, а потом и пошло, и поехало. Интеллигент: - Лида, извините за назойливость и нездоровый интерес, а по этому вопросу существует какая-нибудь специальная литература? Может быть, мне стоит нанять репетитора? Грабительница: И репетиторы найдутся, и специальная литература. Интеллигент (радостно): - Назовите, хоть какое-нибудь учебное пособие, для начала, если вам не трудно. Грабительница: - Проще простого! «Али Баба и сорок разбойников». Интеллигент (слегка обидевшись): - Шутите, Лида? А мне не до шуток (растроганно). Если бы не материальная поддержка с вашей стороны в виде определённой суммы, то я сегодня остался бы без ужина. А сейчас я смогу съесть даже кусок варёного мяса. Грабительница (решительно): - Вот, что, Родион, ловим тачку! Покупаем горючее, – «Шампанское», коньяк, - побольше самой питательной жратвы и едем к тебе на хату! За ночь все наши дела и обсудим. Интеллигент (пожимает плечами): - Лида, неудобно сразу вот так. Мы ведь мало знакомы. Грабительница (хлопает его по плечу): - Ничего, Родя. К утру познакомимся поближе. А то всё некогда личным счастьем заняться. Интеллигент (снимает и протирает очки): - Что ж, Лида, всё, кК будто, складывается не так и дурно. Надо переквалифицироваться. Оба уходят со сцены. Слышен голос Грабительницы: - Эй, такси! Мухой к ноге! А потом и голос Интеллигента: - Не дёргайся, мужик! На воровскую сходку едем! Живи по понятиям, и тебе будет спокойно. У ВРАТ РАЯ Действующие лица: Святой Пётр – ключник у райских ворот, Анка с Таганки – явная грешница Звучит торжественно-божественная музыка. Святой Пётр, естественно в белой монашеской рясе, с огромным крестом на груди и большой связкой ключей в руках выходит на сцену. Он с серьёзным и озабоченным видом смотрит вдаль. Музыка становится тише и смолкает. Перед ним появляется Анка с Таганки. Одета в помятую чёрную юбку и цветистую кофточку, местами изорванную. Она пытается пройти мимо Святого Петра, но тот преграждает ей путь. Св. Пётр: - Остановись, чадо! Куда же ты, заблудшая душа, направляешь свои стопы? Анка (прищурив глаза): - Чего? (встала, руки в боки). Ты, папаша, вижу закадрить меня хочешь? Св. Пётр: - Окстись, заблудшая душа! Перед тобой вечно стоящий у врат рая (потрясает связкой ключей). Ключи от блаженного и святого мира у меня. Повторяю, я – Святой Пётр, вечно стоящий… Анка: - Но ты, вечно стоящий, чего привязался? Я сегодня не в настроении! Уловил? Св. Пётр: - То, что глаголешь ты, женщина, не воспринимает мой вечный дух. И речи сии крамольны и не понятны мне. Анка: - Значит, я, точняк, копыта откинула. Я уж было, подумала, что всё мне это померещилось с пьяна. Это меня, дедуля, Тонька Гнедая бутылкой по кумполу огрела. Гнида толстозадая! Они там сейчас похмеляются, а я тут прохлаждаюсь и… ни в одном глазу (задумчиво). Точно припоминаю, что присудили мне какие-то небесные голоса к тебе и направляться, Святой Пётр… Как по отчеству не знаю тебя. В ад меня не пустили, чтобы окончательно мою душу не гнобить. Вот самый такой серьёзный дедушка, на таком большом облаке, сказал мне: «Иди, дитя, к Святому Петру, пусть он сам решит, что с тобой делать». Св. Пётр: - То был сам Великий Отец, Господь наш! Его волей ответственность за душу твою на мои плечи взвалена (сурово). Кто ты, чадо? Анка: Я – Анка с Таганки. Все меня в столице знают. Могу о себе рассказывать, папаша, всё, что ни пожелаешь. Св. Пётр: - Впрочем, не трудись напрасно, Анна! (задумчиво). Я задал тебе этот тяжкий вопрос, чтобы ты задумалась над тем, кто ты есть, над сущностью своей. Всё я о тебе ведаю. Я посмотрел на тебя, - и все добрые, и злые дела открылись мне. Каешься ли ты в грехах своих? Анка (тычет дулей в пространство): - Вот им всем дулю под носы, чтоб я ещё каялась! Они сейчас у Жорки Лысого на хате похмеляются, а я тут прохлаждаюсь…. Все дела забросила. И ни в одном глазу! Тебе не обидно за меня, папаша? (подмигивает). Послушай, дед, Святой Пётр, или, как там тебя, у тебя что-нибудь похмелиться имеется. Св. Пётр: - В нашем мире нет ни какой пищи, кроме духовной, а спиртное – от дьявола. Смирись, Анка с Таганки, восприми блаженство небесное, будь чистой в помыслах и делах своих, оплачь грехи свои и раскайся! Анка: - Душа выпить хочет, а ты мне бубнишь – раскайся, раскайся…Если бы ты знал, как у меня сейчас в башне клинит, ты бы мигом побежал в ваш райский вино-водочный магазин. Сочувствия у тебя ко мне не имеется. Св. Пётр: - Сочувствием переполнен к тебе, душа грешная (наставительно). Но Господь послал не простую земную жизнь как испытание. А ты не смогла возвыситься над земной суетой, остаться чистой. Правду я говорю, истину, Анна! Анка (жалеет себя): Правду режешь, Святой Пётр, как прокурор. Ты, что думаешь, старикан, просто такую жизнь прожить, как моя? Св. Пётр: Ведомо это мне, Анна. Не просто. Тяжкий крест даётся не в наказание, а в радость. Велики соблазны земные, и дьявол всякого искушает (наставительно, но мягко). У тебя земная жизнь неплохо начиналась. Был муж, как его… сантехник, квартира… Ты специальность водителя трамвая имела, можно было жить. Но ты в пьянство и блуд ударилась. И самый великий грех, что детей не рожала. Анка: - Вот ты мне и дело шьёшь, папаша Святой Пётр. А того не знаешь, что мужик мой… Скажу тебе по научному, чтобы слух твой не оскорбить, он был половым извращенцем, просто говоря, сексуальным садистом. Св. Пётр: - Стыдно признаться, но я про это ничего не знал. Он, что издевался над твоим телом, глумился? Анна: - Ещё как глумился. Один раз в полгода пытался меня приласкать. Но лучше бы этого не делал, поскольку у него ни черта не получалось. Но сантехником был хорошим. Ему бы в унитазе жить. Св. Пётр: - Согласен с тобой, Анна. Для такой женщины, как ты, такое отношение со стороны мужа не жизнь, а мука. Но муж такой и был послан тебе Господом нашим, как величайшее испытание. Анна: Не жизнь, а сплошное испытание! И даже сейчас, когда меня в живых-то нет. Вот и, представь себе, что через такого муженька я пострадала, великого трезвенника. Да лучше бы он не просыхал, главное бы дело, своё супружеское исполнял. Но потом появились у меня мужики. А куда деваться? Немного, но было. Св. Пётр (сурово): - Блуд есть блуд, Анна. Остепениться надо бы. Прижилась бы, хоть с таким, но мужем, не стремилась бы к плотским утехам. Надо уметь понимать, что не все могут быть сексуальными тарзанами. В крайнем случае, могла бы найти другого мужика или двух-трёх… но не больше. От утех тела душа страдает и болеет, в огне горит. Анка: - А без них, этих самых утех, ещё больше душа болеет и огнём горит. Сам ведь молодым был, значит, понимаешь. Св. Пётр: - Хорошо. Этот грех тебе прощаю. Ту прослеживаются объективные причины такого твоего поведения. А пьянство? Пила ведь, ты, Анюта, по-чёрному. Анка: - Насчёт пьянства, в точку, Святой Пётр. Тут я очень каюсь. Мне бы и сейчас выпить – и я бы на всю последующую небесную жизнь завязала с этим. Св. Пётр (мягко): - Коли раскаялась, Анка с Таганки, то и этот грех тебе прощаю (озадаченно). Но у тебя две судимости было. Одна – за воровство, другая – за драку. Анка:- Ты чего, ещё не въехал, старик? Если я всегда пьяная была, то я свои поступки иногда не контролировала (стучит себя кулаком в грудь). Но людей я не мочила, это, как на духу! Св. Пётр: - Это мне известно. Ладно. Прощаю тебе и эти тяжкие грехи, ты и так за них на Земле два срока отмотала. Тут мы душу твою очистим, обновим, а потом на Землю опять пошлём, в благоприятную среду. Смотри, если и тогда в грехи ударишься, я с тобой после разговаривать не стану. Отступлюсь от твоей души (сердито). Почему церковь Господню в земной суетне не посещала, к Богу не обращалась за поддержкой и добрым советом? Чем ты занята была, Анюта? Какую такую кандидатскую диссертацию писала? Анка: - Ну, ты и скажешь тоже. А то не знаешь, что сил у меня от пьянки не имелось, не могла думать и даже ходить. Сам посуди, напряги свою старую репу. Прикинь, если бы я заявилась пьяная в церковь, то любой, даже самый демократичный, поп меня поколотил. Св. Пётр: – Правда, твоя, Анна. Иные земные священники тоже помаленьку от Бога отбиваются, всё больше о плоти своей заботятся. Но с ними, как время придёт, я поговорю, с каждым в отдельности. Уж я им воздам за атеизм, не ведают, что творят – в политику лезут, в партии всякие, даже бизнесом занимаются (улыбается). В картишки играла, а? Как-никак, азартная игра, а, значится, и греховная. Анка: - Батюшка, Святой Пётр, помилуй! Да, играла, но так, для баловства. Разве ж у меня имелись когда деньги? Откуда им взяться. Тело я своё не продавала, а желающим и так, пожалуйста… Св. Пётр: – За открытость и щедрость души не порицаю, Анка с Таганки, не порицаю, а хвалу воздаю. По справедливости. Отдать часть любви страждущим – это, с одной стороны, не плохо, но с другой… Но надо сказать, что ты не политик, не убийца, ни мафиози – греха на тебе тяжкого нет. А всё такое… мелкое, житейское. Однако, в развитии души мелочей не бывает (обнимает её за плечи). Ох, как от тебя перегарищем разит! Пьёте там, на Земле, всякую политуру. Анка: - На армянский коньяк денег нет (блаженно). И что я, Святой Пётр, в раю буду жить? Св. Пётр: - А что с тобой делать, Анка с Таганки? Но учти, рай для тебя это как пересылка. Скоро опять на Землю грешную явишься, будешь душу свою исправлять, благие поступки совершать. Анка: - Святой Пётр, а письма отсюда в Москву можно писать? Я хочу своей старой тёте Аграфене пару строк черкануть, так, мол, и так, теперь живу хорошо, теперь в раю… Св. Пётр (перебивает): - Помыслы твои добры, но сиё никак не возможно. А всё потому, что, как тётушка твоя от тебя весточку получит, то, сразу же, вслед за тобой, к нам и отправится. А в лучшем случае, умом повредится. Нам же, небожителям, такое без надобности, потому как сумасшедших и дураков в земном мире и так большой переизбыток. Опереться, почти что, не на кого. Анка: - Ну, пошли, однако. Показывай мне свой рай, дедуля. Может, кое-как за разговорами отвлекусь, от своей головной боли. Св. Пётр: - Ладно, уж, учитывая, что тебе, Анна, потребуется время на адаптацию в наших краях, сто граммов божественного нектара я тебе налью. Может, чуть побольше. Да не кривись! Она у нас – 56 градусов. Для гостей держим. Сами не потребляем. Анка, улыбаясь, идёт вперёд. За ней торжественно под божественную музыку шагает Святой Пётр. ТЕЛОХРАНИТЕЛЬ Действующие лица: Поп-звезда – продвинутая, но простецкая дама лет тридцати, Телохранитель - временами робкий молодой здоровяк В гримёрку, к поп-звезде, входит, очень даже по-свойски, её телохранитель. Поп-звезда (с негодованием): - Мне до чёртиков надоели твои хождения, туда-сюда! (уже спокойнее). Не волнуйся, Андрюша, входи ко мне, в гримёрку. Не волнуйся. Сюда никто не войдёт. Я так распорядилась! Кто я, по-твоему, как ты думаешь? Телохранитель: - Вы известная популярная певица, поп-звезда. Вы… Поп-звезда (с раздражением): - Довольно! Дальше не продолжай. Свой сценический псевдоним я хорошо помню и фамилию тоже… А ты кто? Отвечай! Телохранитель: - Вы называете меня Ангелом-хранителем, в шутку, конечно. На самом деле, я ваш телохранитель, Алевтина. Я это помню. Моя фамилия… Поп-звезда (перебивает, почти с негодованием): - Достаточно! Мне твоя фамилия известна, Андрей. Где ты был во втором отделении концерта? Ты же видел, что в меня из зала швырнули бутылку с портвейном. Телохранитель (невозмутимо): - Видел. Портвейн «Лиссабон», португальский. Чего ж волноваться, Алевтина? Вы же ловко от удара увернулись и ещё бутылку на лету поймали. Отличная реакция! Я всё видел. Поп-звезда: - Ты не задержал преступников? Понятно, нет. Ты даже милиции не помог арестовать хулиганов. Они и смылись от сотрудников правоохранительных органов. А ты всё видел. Ты, вооружённый до зубов, каратист и всякий ещё там спортсмен. Ты испугался? Телохранитель (откровенно): - Если честно, страшновато было, Алевтина, Бутылку то вы поймали. Так вот я и подумал: а чего я буду вмешиваться. Бережённого бог бережёт. Поп-звезда: - Я тебе мало плачу, Андрюша? Я тебя чем-нибудь обидела? Телохранитель: - В принципе, ничем, Алевтина, не обидели. Правда, можно было и побольше. Тут бы я не стал возражать. Но я почти доволен (оживлённо). Иногда очень даже весело живём и интересно. Встречи, знакомства, девочки… Правда ведь, что я похож на одного французского киноартиста, Алевтина? Фамилию забыл. Поп-звезда: - Ты похож, Андрюша, на трусливого зайца. Вот так-то, Ангел-хранитель. Телохранитель (обиженно): - Если вы, известная поп-звезда, то, что, можете оскорблять и унижать меня? Если вы хотите знать, Алевтина, я вовсе не труслив, я просто по натуре… робкий. Поп-звезда: - Но если так, Андрюша, то иди работать… Хотя, впрочем, чёрт возьми, не знаю я такой профессии, такой должности, такого места, где нужны трусливые…. Ленивые и никчемные люди. Не знаю! Телохранитель: - Да я в десантных войсках…. Поп-звезда: - Эту сказку я уже слышала три сотни раз. Достаточно! Или в десанте служат такие, как ты?.. Сомневаюсь! В общем, ты меня понял. Ты мне в качестве телохранителя и даже в качестве хорошего знакомого не нужен. Телохранитель: Вот даже как! Разве я не старался для вас, Алевтина? Поп-звезда: - Где и когда? Может быть, в Красноярске? Телохранитель:- Там я вёл себя отважно. Я бросился на бандитов и… Поп-звезда: - Ты бросился бежать в неизвестном направлении и кричал «мама», но запнулся ногой за урну и… упал. У тебя отняли пистолет, немножко побили. И кто? Тринадцатилетние подростки. Телохранитель: - Но их же было сто человек, Алевтина. Поп-звезда: - Ты плохо считаешь. Их было двое, Андрюша. Всего двое. Я их разоружила и сдала в милицию. Телохранитель: - У вас большой педагогический талант. Вы старше меня, вы мне, как мать родная (волнуясь). Может, я детдомовский. Вам-то ничего, Алевтина про меня не известно (обиженно). Вас все знают, а меня – никто. Поп-звезда: - Выходи на сцену – и пой! И тебя будут знать. Но у тебя – ни голоса, ни смекалки… водочку обожаешь и девочек. Я слышала, как ты говорил перед концертом в Саратове: «Я и Алевтина уезжаем через неделю в Париж». Главное – «Я и Алевтина». Ну и жук! Телохранитель: - Хорошо, Алевтина. В следующий раз я буду говорить: «Алевтина и я». Поп-звезда: - В следующий раз ты будешь телохранителем у кого угодно, только не у меня. Иди в военный ансамбль песни и пляски. Там мужики крепкие, смелые, ловкие, есть – за чью спину спрятаться. Телохранитель (с интересом): - А что, Алевтина, там нужны телохранители? Поп-звезда: - Уж там-то ты своё тело никак не сохранишь, там ребята весёлые и находчивые (меняет тему разговора). Но мы отвлеклись от основной темы нашего разговора, Андрейка. Вот именно, в Саратове, когда ты рассказывал местным девочкам сказки о том, что ты великий каратист и киноартист, меня три здоровяка чуть насильно не втолкнули в автомобиль и не увезли, чёрт знает куда. Наших никого поблизости не было. И ты – всё видел! Телохранитель: - Хм-м. Я думал, что это ваши… ну…. очень хорошие знакомые. Поп-звезда: - Ты это думал даже тогда, когда я вырвалась из поганых лап и умудрилась одного из них крепко ударить ногой…туда. Телохранитель (категорично): - Запрещённых приёмов не применяю. Поп-звезда: - А в Нижнем Новгороде, когда на нашу группу напали рэкетиры, ты упал на обочину дороги и прикинулся булыжником. Телохранитель: - Я…. Как бы профессионально выразиться, лежал в засаде, на тот случай, если ещё какие-нибудь другие бандиты появятся. Вот тогда я сказал бы своё решающее слово, ну, примерно, как Джеки Чан, Алевтина. Поп-звезда: - Ладно, допустим. А на гастролях во Владивостоке? Телохранитель: - А разве мы когда-нибудь там были, Алевтина? Поп-звезда: - Да, дорогой Андрюша. Пролётом в Японию. Давали концерт на морском вокзале в ресторане «Волна». Там я совершила подвиг, я закрыла тебя своим телом и получила… такой фингал… под глаз. Такой, что моя гримёрша отказалась меня обслуживать и написала заявление на увольнение с работы. Телохранитель (задумчиво): - Странно, я про Владивосток, Алевтина, ничего не помню. Поп-звезда: - Ещё бы! Ты всю первую часть концерта провалялся пьяный между столиками. А когда очнулся, то начал петь «Из-за острова на стрежень». Но ты же, Андрюша, не Борис Штоколов и даже не Коля Басков. Телохранитель: - Но я стараюсь. Может быть, и у меня голос появится... Поп-звезда: - А в Перми? Телохранитель: - Что в Перми, Алевтина? Поп-звезда: - Ничего! Тебя какой-то пьяный старик отвёл от нашей группы в сторонку и обчистил, как липку. Хорошо, что наш звукотехник Серёжа обратил внимание на происходящее и вмешался, и карманы твои не пострадали. Он тебе всё помог вернуть, даже кошелёк того бича. И ты после всего этого, Андрюша, называешь себя телохранителем? Телохранитель (гордо): - У меня в карате до – чёрный пояс. У меня есть рекомендации, и почти что от… Шварцнегера. Поп-звезда: - Андрюша, я ничего в этом не понимаю. Знаю только одно: тебя даже ребёнок может обидеть. Телохранитель (вздыхая): - Сердце у меня доброе. Поп-звезда (примирительно): - Я всё понимаю. Но нет у меня времени, Андрейка, на то, чтобы охранять тебя. Тебя могут в любую секунду раздеть, избить и… бог знает что… Ты думаешь, все эти ханурики не видят зайца в шкуре льва? Вот сейчас мы едем в город Захаровск, а там непонятное творится… Как быть с тобой? Телохранитель (добродушно): - Да очень просто, Алевтина. Я закроюсь у себя в номере – и из гостиницы ни на шаг. Вас, Алевтина, надёжно танцевальная группа охраняет. И бас-гитара – Кирюша, здоровяк какой! А когда в Лондон полетим, там я буду при вас. Это уж как водится. Поп-звезда: Привыкла я к тебе, Андрюша (задумчиво). Прямо и не знаю, что с тобой делать. Телохранитель: - Ничего, Алевтина. Как жили, так и будем жить. Я с вами нигде и никогда не пропаду. Поп-звезда: - Ты уж береги себя, Андрюша. Если где какая опасность, то сразу прячься, убегай или мне жалуйся. Всё-таки, какой – ни какой, но ты мой… телохранитель. А теперь пошли… к зрителям – автографы раздавать. Оба уходят. Содержание: СИНДРОМ СУСАНИНА ПОГОСТ ДЛЯ ДОМОВЫХ ПРИГЛАШЕНИЕ НА ТОТ СВЕТ ДЕВОЧКА С ПОРТФЕЛЕМ ГЛОБАЛЬНАЯ РОКИРОВКА ПИВНЫЕ ГУРМАНЫ: Необычный случай, Государственная тайна, Изгнание злого духа, Пивные гурманы, Частичная голодовка, Грабёж, У врат рая, Телохранитель

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: драматургия

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [4]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама