драматургия - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: драматургия

Лекомцев Александр  -  Синдром Сусанина (комедии для театра, которого нет)


С нами бобик Демофобик
(лохотерапевтическая комедия в двух действиях)

DEGUSTO или… "пробую на вкус"
(почти комедия рыночного реализма)

СИНДРОМ СУСАНИНА
(комедия-диагноз в двух действиях)

Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [1]

Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru

            С нами бобик Демофобик

          (лохотерапевтическая комедия в двух действиях)

                                                          

                           Действующие лица:

 

  Степан Захарович владелец невидимой собаки Демофобика, мужчина пенсионного возраста

  Аркадий – будущий российский полицейский,24-26 лет

  Оксана – его невеста, банковский работник, чуть помладше

  Клавдия Максимовна – бабушка Аркадия, лет шестидесяти

  Толян Толяныч – сорокалетний магнат, миллиардер, везде и всюду изображающий своего кумира Наполеона, боготворящий его и во всём ему подражающий

 

      Все герои культурные и воспитанные люди, потому изъясняются, по мере своих возможностей и способностей, изысканно, ритмической прозой, почти что стихами.

      

    Оба действия происходят почти в безлюдном месте, в маленьком уголке довольно большого, городского сквера, где достаточно скамеек и беседок, деревьев и цветов на клумбах.

                   

                                ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

 

   Под не навязчивую классическую мелодию, исполняемую на клавесине, занавес открывается. На сцене под раскидистыми зелёными деревьями стоят две скамейки. Появляется Степан Захарович, очень прилично одетый моложавый пенсионер, возможно даже, он в чёрном костюме, в белой рубашке и при галстуке-бабочке. Он ходит по сцене, почёсывая затылок.

 

Степан Захарович (размышляет вслух, произносит монолог): - Погода в сквере этом превосходна, но главное заключено не в ней. А в том, чтоб заработать много денег. Какой дурак, с каких трибун сказал, что жизнь пенсионера превосходна? Он пошутил? Как долго шутки эти злые длятся?! А молодёжь? Её тяжелей всего. Кому они нужны, тупые сказки, которым грош цена давным-давно! Здесь у меня сейчас набита стрелка! Но, чёрт возьми, мне могут помешать! Знакомых очень много в чудном сквере. Придётся действовать на свой мне страх и риск. Ведь случай важный упускать нельзя (садится на скамейку). Решил продать я важному магнату, придурку и чинуше… пустоту! (встаёт). Да, пустоту! Совсем пустое место!

   Ему я позвонил по телефону и сообщил, что у меня есть чудо! Такого чуда не было ещё нигде и никогда! Да и не будет! Я рассказал ему о том, что у меня собака есть… собака не простая. А собака-невидимка! Давно зову я пса, да, кобеля-дворнягу, обычной… кличкой бобик Демофобик! Никто её не видит, даже я. Да потому, что нет её в природе! Напрасно все считают богачи, что лохи только среди тех, кто беден, кого они как липку ободрали, присвоив всё народное добро. Он купит пса-фантома у меня! Магнат из полудурков – сам Качурин (из правого рукава достаёт вилку). Ха-ха-ха! Совсем простая вилка! Но можно сымитировать укус собаки страшной из… иного мира, собаки-невидимки, господа! Кольнул немного – вот тебе и рана (прячет вилку в рукав, и тут же из другого достаёт средних размеров спринцовку-грушу, направляет вниз «соском», давит на неё. Оттуда вылетает струя жёлтой жидкости). Вот эта клизма тоже золотая! В ней, так сказать, моча моей собаки! Вдруг невидимка, друг четвероногий, кого-нибудь захочет обмочить. Но не моча здесь, а всего лишь - чай. Правда, собаки нет! Да! Я уже представил, как я гуляю с ней, с волнением, по скверу (прячет спринцовку  в рукав. Достаёт из бокового кармана миниатюрный магнитофон). Со мною диктофон. Он цифровой. Со звуком мощным. Надо всё проверить (нажимает кнопку. Раздаётся лай собаки, потом рычание, затем – визг). Тут много записей, которые меня сегодня сделают счастливым и богатым (выключает диктофон, прячет его в карман). Но только бы не проколоться мне! С магнатами, с ворами шутки плохи! Но думаю, что будет всё тип-топ! Не просто же всё так… От имени народа, я отомщу богатому прохвосту! За слёзы горькие, за беды, нищету… Ведь лично он и точно же такие, как сей миллиардер, народ наш ободрали, словно липку. Конечно же, всем нам свободу дали, но только независимости нет! А без неё мы – блошки, тараканы. Без денег и работы – мы никто! У многих нет жилья, судьбы, дороги… Есть пагубные страсти! Вот и всё. Спасибо, господа, вам за свободу! За то, что вы нас кинули в дерьмо (смотрит, куда-то, в сторону)! Так сослужи мне службу Демофобик, прекрасный пёс, который, просто, блеф (очень серьёзно)! Но я ведь не прохвост! Я значу много! Мне кажется, что я – народный мститель! И может быть, давно пора пришла объединиться людям разных наций, пора пришла вернуть своё добро!

 

      Степан Захарович уходит. Тут же появляется Клавдия Максимовна с сумочкой и газетой в руках, садиться на скамейку. Эту женщину в солидном возрасте трудно назвать  старушкой или даже пожилой, она одета очень… по моде, и на у неё  лице достаточно пудры, помады и прочей косметики. Предположим, что она в шикарном длинном оранжевом платье с элегантным чёрным поясом, на шее – колье. Да и сумочка её, которую она кладёт рядом с собой, тоже смотрится.

 

     Клавдия Максимовна, открывает газету и тут же откладывает её  в сторону,  встаёт со скамейки, начинает ходить по сцене. Явно волнуется.

 

Клавдия Максимовна (время от времени, поднимая руки к небу и оглядываясь по сторонам): - О! Господи! Скажи мне почему, в газете пишут такие непристойности, скажи! Культура там отсутствует совсем, и кажется, писал статьи какой-то дворник, необразованный, к тому же, очень пьяный, не выходящий вечно из запоев. Понятно сразу, журналисты наши не то чтобы не дружат с головою. Вообще, с ней не общаются никак. Язык у них такой, как будто б с Марса или с другой планеты прилетели… Неужто точно так же они пишут, как говорят? Какое бескультурье! О! Господи! Нам времена такие зачем ты подарил? Уж лучше бы наш Брежнев был у власти, и всё б себе рулил, забот не зная, и верили б мы свято, в то, что завтра  великий рай построят на Земле. Пускай не на Земле. В отдельно взятой стране, что называется Россия.

     Они народ не любят, демофобы! А пишут лишь о том, как на Майорках, под Ниццей, в Лондоне какие-то бояре… из новых русских, себе приобретают роскошные особняки и замки. Да где же, как, когда смогли они так много и мгновенно заработать? Впрочем, пусть жируют. В обжорстве диком и глубоком пьянстве, разврате превеликом они совсем забыли о культуре. Вот так их страшно наказал Всевышний! Но правда, и церквей настроили немало, на  деньги, что украли у народа… И молятся там богу. Но какому? Ведь Господа в таких соборах нет. Да, что я говорю? Я начиталась нелепых несуразных прокламаций. Ведь всё это газеты! А я грешу безумно в словах своих. Зобмирован мой мозг.

     В газетах  пишут часто про убийства, да пьяниц разных, наркоманов… про разврат, и секс! Какое безобразье! Интеллигентности в России ни на грош. Все очумели, отупели сходу… Так тупеют лишь голливудские актёры, когда их персонажи, не их, точнее, а нелепых фильмов;  то есть их герои спасают мир, полмира убивая.

    А впрочем, мне до этого нет дела. Забот своих немало у меня. Я долго ожидаю внука в сквере. Здесь в тихом уголке большого сквера назначила я встречу с моим внуком. Он завершил учёбу в институте. Впрочем, нет. Учился он в университете, стал юристом. Сейчас и бывшие ГПТУ порою бездумно называют  «Альма Матер». Но неважно. Ведь главное, Аркаша будет копом. Что значит «копом»? Будет полицейским. Работу он нашёл, а стать бы мог, как многие его друзья, обычным безработным или даже… подумать страшно, бичом всего лишь. Впрочем, нет! Пока живу я, этого не будет!

    Но где же он? Как долго нет Аркаши! И где ж он ходит? Где ты, мой Аркаша? Я вся в волненье. Может быть, не взяли на службу полицейскую его? Сказали там, что он лицом не вышел или же… походкой. Сейчас найти работу и за деньги – великая проблема. Будь что будет! Ребёнка не оставлю никогда! Я бабушка, поэтому Аркашу обязана до пенсии вести, до отдыха, который он заслужит, и содержать до времени, когда мой внучек, мальчик, возможно… станет немощным и старым. Ведь господа иные получают рубли от государства нашего, солидные при том, ни дня, вообще, нигде не проработав. А кто ишачил, тот в большом накладе. Как правило. Мне не понять из страшных правил исключений. Если ты чиновник, тогда и в старости живёшь безбедно. Поистине, Россия – это сказка! Но страшная, свирепая… Да-да… Загадок и чудес мне не постичь. А я училась в университете, учителем была, преподавала литературу детям… Но не пойму я, что же происходит! Впрочем, ладно. Что там говорить. Не к Богу я взываю, а к воронам, которые летают надо мною и смеются. Мне кажется, не «кар» они кричат, а близкое, родной мне – «Аркадий». Где же мой Аркаша?

 

       Раздаётся заливистый собачий лай и перед ней появляется её давний знакомый, Степан Захарович. Он вытянул  правую руку вперёд, как будто держит на поводке собаку. Но он, явно, один. И не трудно этого не заметить.

 

Клавдия Максимовна (подходит к нему, но не вплотную, слегка кланяется): - Голубчик мой, Степан Захарыч, рада вас я видеть! Куда запропастились вы, мой друг? Я ненароком думала порой, что вас уже на кладбище свезли и однозначно, взяли и - зарыли.      

Степан Захарович (отступает от неё на шаг): - Нет, Клавдия Максимовна, простите, здоров и жив я. Соизвольте видеть! Надежды ваши тут не оправдались. Никто меня, нигде не зарывал. Но и я, признаться, с грустью полагал, что ваше тело в крематории сожгли. Ведь это подешевле, понадёжней... Я тоже рад вас видеть.

Клавдия Максимовна: - Так  дайте же, мой друг, мне вас обнять! Вы всё бочком, бочком, в сторонку… Я чем-то вам не нравлюсь? Как будто бы у вас, Степан Захарыч, неизлечимый вечный геморрой.

Степан Захарович: - Я сообщил, что очень рад вас видеть. Но будьте осторожны и ко мне не подходите!

Клавдия Максимовна (отступает на шаг, её осеняет, с возмущением): - Вы - негодяй! Но почему вы сразу не сказали мне, на расстоянье, что у вас чума или холера? А может быть, и СПИД! Конечно, я люблю вас, как интеллигента. Но за компанию сдыхать, как таракану от… отравы, прав я не имею. Меня увольте! Мне ещё ведь внука немного желательно бы и на ноги поднять, немного подрастить и побыстрей! Так что, шагайте вы отсюда ловко, со скоростью торпеды, сударь мой! Вы задницу возьмите в горсть и прочь стремитесь!

Степан Захарович: - Но как же я уйду отсюда, Клава? Тут у меня назначено свиданье. Не с женщиной, конечно, чёрт возьми! Вы мне мешаете! Ушли бы отсюда! Но разве в данном сквере мало места, чтоб кости ваши старые погреть? На солнышке, конечно же, на ярком!

Клавдия Максимовна: - О! Сударь мой, уж лучше вам исчезнуть! Я с внуком здесь назначила свиданье. А вы тут появились, чёрт возьми. Не просто появились, а с заразой, которую разносите кругом. Пошли бы вы отсюда, милый Стёпа! Не так уж я стара, как вы сказали! Ведь я свежа, цветуща, молода! У вас же вид, скажу, такой кошмарный, как будто вы отрылись… из могилы – и здесь решили малость погулять (наставительно). Я очень свято верю и надеюсь, что есть у вас и важные дела… не в нашем сквере. Заразу вы не разносите среди граждан мирных! Ведь я ни в чём не виновата перед вами. Я даже не член партии «Единая Россия». И пенсия такая, что простите… Премьер министру на минут пятнадцать хватило бы её. Конечно, он бы смог на пенсию мою  купить конфетку и сосать, к примеру, где-нибудь, на дне Байкала, точнее, в батискафе… Ведь не все же тонут. Пусть сосёт. И дай же бог, ему здоровья. А вы идите прочь, отсюда! И простите, что иногда совсем бываю не культурной или… в меру. 

Степан Захарович: На вас я не в обиде, дорогая. Но как же обижаться мне на вас? Вы, Клавдия Максимовна, всегда, везде и всюду великим тупоумьем отличались. Ведь с вами я в одной учился школе. И даже за одной мы с вами сидели партой. Правда, я потом учился, в политехническом, скажу вам, институте. И стал строителем, а после я трудился, где попало. Да здравствует «Единая Россия»! Да, я о партии, которая всех нас в загробный мир заставила поверить и ощутить его по полной… по программе. Возможно, там получше. Я говорю, сейчас о тех, кто не имеет всяких «крыш» и блата, и взяток не даёт и не берёт. Не о чиновниках и новых русских, я говорю о честных людях. Отнюдь не депутатах, что задницы свои  где, надо подставляют, чтобы потом… напомнить о себе, к Кормушке очень близко подобраться. Кому же, как не им, от имени народа гнобить людей, которые  зачем-то… таких вот гадов выбирали в люди.

Клавдия Максимовна: - Я начинаю понимать, что не больны вы, сударь. Но, тогда скажите, в чём же дело. Почему, Степан Захарыч (она пытается подойти к нему, он отстраняется), я не имею права вас обнять? Ведь мы давно знакомы, даже очень… близко.

Степан Захарович: - Да, я согласен, и совсем не спорю.  Встречались мы довольно часто с вами. Но то, что пуля в голове у вас, ежу понятно. Открою тайну вам, что я не болен… ничем… и  никогда. Нет сифилиса даже у меня, ни коклюша, ни скарлатины, ни гриппа рыбьего и прочего… свиного (очень предупредительно). Но попрошу любезно: ко мне не приближайтесь ни на шаг!

Клавдия Максимовна: - Но почему же, дорогой Степан Захарыч? В вас снайпер целиться, к примеру, с самой ближней крыши (показывает рукой)? И вы с заботой обо мне меня послали… куда подальше. Это очень славно! Вы настоящий друг и, может быть, джентльмен.

Степан Захарович: - Какой я там джентльмен? Всё просто объясняется и ясно. Ведь суть лишь в том, поймите адекватно, что я на поводке держу собаку злую, огромную дворнягу по кличке бобик Демофобик. Обычная дворняга, бобик Демофобик. Пёс беспородный, из собачьего народа, но народ не любит. А если б Демофобик мог всех сожрать мгновенно, то приступил бы сходу. Мы не одни, а с нами бобик Демофобик!

Клавдия Максимовна (отступает от него на расстояние нескольких шагов, берётся за голову, с трагичности в голосе произносит): - О, Господи! И вы с ума сошли! А я считала так, что только журналисты у нас в стране тупые, как бараны! Политиков в учёт я не беру. Там тёмный лес, такой непроходимый! Но надо же случится вот такому!  Вам нужно к психиатру обратиться. Ведь есть у нас  знакомый общий с вами - Серёжа  Иванов. Он говорят, специалист великий. И на приём к нему идут не только люди, но даже и магнаты, и ворьё в законе, и разные чинуши. Всех он лечит.  За умеренную плату. Мне помнится, что был ещё такой когда-то, и я о нём читала даже в детстве. Как же его… зовут? А-а! Вспомнила. Да! Доктор Айболит!

Степан Захарович: - Ветеринарный врач. Его я помню. Я обоих помню. Серегу Иванова  ближе знаю. Не по детским книжкам. Ведь Иванов учился даже в нашей с вами школе, но вот… был классом младше. Он и теперь остался полудурком. А тех, скажу вам честно, кого он излечил от паранойи и прочих психболезней, ушли в народ, чтоб ни хрена не делать. Святыми стали, в принципе, бомжами. Но мне зачем на свалку? Спасибо, есть пока ещё квартира. Меня  пока что ведь не обманули, не обули… А ведь могли бы. Власть у нас и мафия едины. Старательно они изображают, что очень мощно борются друг с другом, как левая рука с рукою правой.

Клавдия Максимовна: - Вы даже очень смело говорите. Храбрый, как портняжка. Впрочем, вам простят «свободу слова». Ведь только псих по улицам гуляет с собакой-невидимкой. Похожи вы на министерство соцзащиты населенья в стране, где только и богатых защищают. Мираж вы выдаёте за реальность. К примеру, если есть министр культуры, совсем не значит, что имеется… культура. Избави бог, я это не про нас. У нас, в России, с этим все в порядке. Министров стало столько – пруд пруди! А это значит, что народ… в расцвете. Конечно же, я к вам не подойду! Не стоит приближаться. Вдруг вы укусите меня, Степан Захарыч. А бешенство, вы знаете…

Степан Захарович: - Я знаю, Клавдия, весьма-весьма начитан. Но… боже мой! Ведь я предупреждал!

 

       Незримая собака по кличке Демофобик с лаем тянет на невидимом поводке за собой Степана Захаровича и кусает за ногу Клавдию Максимовну. Конечно же, Степан Захарович умудрился ткнуть старую знакомую вилкой в ногу. Та, наклоняясь и хватаясь рукой  за место укуса, издаёт крик. В нём столько удивления и ужаса.    

 

Клавдия Максимовна (выпрямляется, прихрамывая на левую ногу): -  Ой, Господи! Какая-то зараза так больно и внезапно зубами цапнула меня… почти что за бедро. Мне фокусы такие, извините,  совсем не по нутру. Вы можете сказать, что происходит? Ведь если б крышу сдвинуло мою, и я мозгами тут же повредилась, не ощутила бы нахального укуса. И этот лай собачий ниоткуда…

Степан Захарович (поспешно садиться на противоположную скамейку, поглаживает рукой ворчащую невидимую собаку, Демофобику): - Ну, успокойся, пёсик, успокойся! Нельзя же так, на всех людей бросаться. Хоть Клавдия Максимовна тупая, не слушает совсем советов добрых, но нападать тебе на старых женщин не надо бы, мой друг. Так некрасиво.

 

        Демофобик радостно, но виновато повизгивает. Клавдия Максимовна, прихрамывая,  решительно делает несколько шагов в сторону скамейки, где сидит Степан Захарович.

 

Клавдия Максимовна (с возмущением): - Возможно, я тупая, я согласна. Но почему, нахальный старикан, вы даму обзываете старухой? В расцвете сил я. Ведь ещё способна с зерном два эшелона разгрузить, а может быть и больше. Вам понятно? Вы уподобились развратной молодёжи, которая погрязла в сексе, в наркоте и пьянстве. Вы аморальны даже в ваших мыслях, не верную оценку мне даёте!

Степан Захарович: - Ну, понесло, вас, милая моя! Если хотите, то возьму слова обратно. Но только вот, пожалуйста, не надо бездумно хаять молодёжь и обвинять её во всех грехах вселенских. Быть молодым у нас теперь опасно – им не работы не дают, не денег,  нет жилья… Нет завтрашнего дня! Не каждый может выдержать такое. Ведь не у всех же бабки сердобольны, которые, как говорится, готовы за внучонка пасть порвать любому… на портянки. Будь то даже бандит известный и с большой дороги.                               

Клавдия Максимовна: - Но, согласитесь, дорогой Степан Захарыч, ведь святости и нравов чистоты у молодёжи нынешней не так уж много.

Степан Захарович: - Видать, забыли вы свою… святую юность, дорогая. Кому вы только не давали… Помню. Вы сексом занимались очень рьяно. Со школьной парты. Нет, я не сужу вас. Но  напомнить должен…

Клавдия Максимовна: - Какой вы негодяй! А что напомнить?

Степан Захарович: - Хотя бы то, что я впервые трахнул вас и очень просто, в школьном туалете. Потом мы пригласили друга… Васю. Теперь он, вроде даже, архитектор. Но, правда, спился. Говорят, что умер он от пьянства и от… свинства.

Клавдия Максимовна: - Я про себя плохое всё забыла. Совсем не помню нашей с вами связи. Я церковь посещаю очень часто.  А если что и было, то… другое. Романтика! Она… от комсомола.

Степан Захарович: - У нас романтика, а вот у них, у современной молодёжи – разврат (смеётся)! С ума сойти (дружелюбно)! Садитесь рядом! Бобик Демофобик не тронет вас теперь. За это я ручаюсь. Он укусил вас, и сейчас спокоен. Скажите мне открыто, без утайки, болит у вас нога в том месте, где укус. Или уже терпимо?

Клавдия Максимовна (осторожно присаживается рядом с ним, и даже треплет невидимого пса за уши, тот довольно урчит): - Нога болит, горит огнём… безумно. Я чувствую, что мне ещё хромать придётся до райских дней, что нам магнаты строят. Нет, я не правильно сказала. Не строят, а с ухмылкой обещают с трибун больших, с экранов голубых.

Степан Захарович: - Да, долго же придётся вам хромать. Однако же, я очень свято верю, что рана заживёт, как на собаке. Ведь, Клавдия Максимовна, закалка у вас ещё с тех давних… скажу вам прямо, сказочных времён.

Клавдия Максимовна: - Утрировать, Захарыч, не уместно. Вы тоже, извините, не пацан. Чуть-чуть бы раньше, дорогой, вы родились, то с Лениным на Капри пиво пили или со Сталиным чаи гоняли.

Степан Захарович (смеётся): - Я рожею не вышел. Бог не дал. Да, полно! Будет вам! Конечно же, я знаю, что тоже, как и вы, не очень юн и не такой святой. Собачья жизнь…

Клавдия Максимовна: - Да, кстати, о собаках. Как удалось вам вывести породу невидимых собак, нахальных, злых, жестоких? Ведь у меня за разум ум заходит, как я представлю это. Пусть дико и нелепо, но реальность. Удивленна! Мне не прийти в себя!

Я знаю, вы кинолог и собачник. Так любите собак, что ради них детей своих сгнобили, из дому выгнали, как будто тараканов… Зато собачкам – радость.

Степан Захарович: - Всё это вздор! Но в чём-то вы и правы. Собак люблю я больше, чем людей. Они не предадут и не обманут, не обкрадут, не обдерут, как липку. Но все мои собаки передохли. Всё  в былом. Была давно овчарка Пятилетка, в честь планов грандиозных так её назвал ещё отец мой. Потом был Бамик. БАМ – считалась стройкой века. Да что перечислять? Собачек много было. Передохли все. И даже этот бобик Демофобик, что теперь со мною. Год назад, как умер.

Клавдия Максимовна: - Не понимаю. Как же так, Захарыч? Ведь пёс подох, но с вами он повсюду. Да это бред какой-то!

Степан Захарович: - Зачем перебивать? Я по порядку про Демофобика подробно расскажу. Назвали мы его сначала Демократом, но вот на эту кличку он откликаться не желал упорно. Как будто понимал, что демократы – фантазия магнатов… залепуха для народа. Я дал потом ему другое имя – Демофобик, что означает…

Клавдия Максимовна: - Это мне понятно. Что значит «демофобия», я знаю… Всё очень ясно -  «ненависть к народу», боязнь его и неприятье. Знаю! Не тупая. Пусть вы желали страстно очень меня в обратном убедить. Но тщетно!

Степан Захарович: - Забудем всё! Вы мудрая, допустим. Как цапля на болоте, что жрёт лягушек, выбирая самых толстых. Продуманные твари, эти цапли. Вернёмся же к собаке! Да, был безумно злым мой Демофобик. Сосед его шарахнул табуреткой, когда мой пёс к нему ворвался в дом. Соседа на три года упекли… на зону, за ненависть к друзьям четвероногим. Но год прошёл, и вот однажды ночью явился с того света Демофобик. Ко мне явился, всё такой же злой. Совсем не приведенье. Вы в этом убедились, дорогая, когда трепали за уши его.  

Клавдия Максимовна: - Я в этом убедилась чуть пораньше, когда ваш пёс схватил меня за ногу. Какой кошмар (вскакивает со скамейки)! За уши я его, конечно, не трепала и скажу вам: не собираюсь тварь ласкать такую. Ведь бешенство возможно через укус коварный передастся! Не просто бешенство, а из миров… загробных

Степан Захарович (усаживает её рядом с собой, успокаивает): - Какие нужно, я прививки ему сделал. Вам бешенство, поверьте, не грозит. Вот если б вы собачку укусили, то Демофобик, явно б, объективно, сошёл с ума. Ведь, Клавдия Максимовна, все знают, что с головой своей вы не дружили. Вы и теперь остались очень вздорной.

Клавдия Максимовна: - Заткнитесь, чёрт возьми! Сейчас сюда придёт мой внучек, и если пёс ваш гадкий его укусит, то собаке вашей  лично не то что пасть порву, а кобеля я гневно загрызу.

Степан Захарович:- Я понимаю, злы вы и жестоки. Но справиться вам с псиною моей не суждено отныне никогда. И никому! Поверьте, это правда. Он невидимка! Зол и беспощаден. Людей он ненавидит безгранично. Впитал в себя он самое плохое от тех мерзавцев, что нагло обобрали наш народ и в нищету вогнали очень скоро. А многих даже в гроб. А то ли ещё будет!

Клавдия Максимовна: - Но надо объяснить всем добрым людям, что с вами рядом ходит нечисть злая, которую, скажу вам, откровенно вам трудно удержать на поводке.

 

      Пёс недовольно урчит. Клавдия Максимовна смело грозит невидимой собаке пальцем и даже даёт ему затрещину. Демофобик издаёт лай, но больше её не пытается схватить зубами за ногу.

 

Степан Захарович: - Вот видите, он вас не укусил. Хватило ведь единственного раза моёй собачке славной, Демофобу, чтобы дать понять вам то, что он – собака. Пёс больше вас не цапнет. Всё потому, что вы похожи с ним… характерами, нравом. Вы точно так же ненавидите людей, как бобик Демофобик. Но своё такое неприятье… скрываете усердно. А пёс не может скрыть. Всё потому, что пёс. Собака и не больше. Пускай он запредельный пёс, загробный, но открыт и честен.                               

Клавдия Максимовна:- А не пойти ли вам, Степан Захарыч, отсюда с вашим псом к едрене-фене! Кто разрешил, в конце концов, спрошу я, бродить по улице со зверем-невидимкой, ходить среди людей… вполне, нормальных?! Вас непременно надо за решётку спрятать, псину – умертвить! (пёс начинает лаять, она обращается к Демофобику). Да, это о тебе я говорю, собака злая. Идите оба к чёрту!

Степан Захарович: - Я с кобелём гуляю, где хочу! И объяснять, кому-то, что-то не намерен. Не все ведь верят в бред, а только вы! А впрочем, я не прав. Зомбирован народ, обманут, жалок… Но вот в собаку-невидимку не поверят. Лишь вам дано, и больше никому.

Клавдия Максимовна: - Конечно, я мудра и понимаю, что всё возможно. Потому и верю. Куда же мне деваться? Быть может, на всю жизнь хромой останусь, укушенная тварью очень странной. Я верю потому, что я умна, интеллигента и всегда культурна. Ведь родилась в самом Санкт-Петербурге, когда он Ленинградом назывался.

Степан Захарович: - Не потому. Вы просто по натуре, как бы сказать, культурней, недалёкий и очёнь даже глупый человек. Таким, как вы, с ума сходить не надо. Я вас, конечно, очень уважаю, но, Клавдия Максимовна, замечу, что дураки с ума почти не сходят. Случается, но очень, очень редко.

Клавдия Максимовна: - Степан Захарыч, жаль, что вы не сдохли (с улыбкой), когда устроил Ельцин голодовку, такую жуткую, что множество народу всех наций, нашей матушки России на грани выживанья находились. Зато родные, близкие его и прочий сброд так жировали, что ни в сказке…

Степан Захарович: - Заткнитесь, наконец, не надо дальше! Всё чётко знают, что вы не патриот родной страны. Досадно, за Отечество обидно! А что касается меня, я ел траву, нуда, в лихие годы. Меня трава спасла, что рядышком с Кремлём, на клумбах пышных. Она ведь там сочней любой капусты, потому я выжил. И скажу…

Клавдия Максимовна: - Довольно! Хватит! Мой внучок идёт сюда.

 

        Перед ними появляется счастливый и улыбающийся Аркадий, и даже внимания не обращает на лай бобика Демофобика.

 

Аркадий (радостно): - Бабуля, всё срослось! Я в копы принят!

Клавдия Максимовна (встаёт с места и загораживает внука собой от опасной собаки): - Я рада! Но, Аркаша, будь осторожен очень! Потому что с нами… невидимое зло по кличке бобик Демофобик.

Аркадий: - Я удивлён, признаться, обалдел, что дедушку так этого зовут. Он чем тебя обидел? Ведь если что, у нас, у полицейских…

 

         Демофобик рычит и умудряется укусить Аркадия за руку. Опять очень ловко «сработал» вилкой Степан Захарович. Аркадий со страхом прижимает ладонь к губам.

 

Аркадий (хнычет): - Бабуля, старикан меня обидел. Он чем-то острым ткнул в мою ладонь. Как будто, укусил.

 

       Клавдия Максимовна ни слова не говоря, даёт затрещину Степану Захаровичу, и начинает гневно пинать невидимую собаку, и не безуспешно. Демофобик скулит и старается, как бы,  убежать, вырвать поводок из рук хозяина.

 

Степан Захарович (тоже встаёт): - Довольно издеваться над собакой! Иначе не ручаюсь за себя!

Аркадий (в страхе пересаживается на другую скамейку): - Да что же здесь твориться! Объясните! В натуре и конкретно, я не понимаю!

Клавдия Максимовна (успокаивается, садится рядом с ним): - Ты, внучек, не поймешь. Да и не стоит тебе вникать в такие вот дела! Скажу попроще: здесь бардак творится. Всё тайною кошмарною покрыто.

Степан Захарович (встаёт и прохаживается взад и вперёд с невидимым псом, держит его на поводке): - Чего неясного! Всё очень даже просто. Тут, вместе с нами, бобик Демофобик. Обычная собачка с того света. Немного злая. Но, вполне, реальна. Невидимая только. Но ведь пёс такой прекрасный!

Аркадий: - А мне плевать! Зачем вникать мне в это, старикан с собакой? Пускай твой Демофобик будет даже принцем даже или депутатом! Но вот зачем кусаться? Правда, одно мне, точно интересно. А чем старик, такую тварь ты кормишь? Ведь жрать-то все хотят. Такое дело. Кто кашу с маслом, кто свинину с хреном… а кто такие блюда, название которых мы совсем не знаем. Такое не дано узнать обычным смертным. Что он жрёт, ответь мне.

Степан Захарович: - Вопросов много. Тут слова юриста, которого учили, скажем прямо, лихие и тупые аферисты. Ну, бог, скажу я, с ними! Вначале доложу, что молоды вы, друг, чтоб так ко мне, по-скотски обращаться. Причём, на «ты». А я – Степан Захарович! Запомнить вы извольте! Скажу ещё, что депутатом Демофобик мой не будет. У нас не выбирают… из народа. Все из сплошных магнатов и чинуш. Причём, их избирает не народ, тут ёжику понятно. Мой Демофобик прост, ведь он - дворняга, и потому не стать ему в России депутатом. Доходов нет, не может он украсть. Обычный пёс. За честность и страдает. Но почему-то невзлюбил народ. Не знаю. Возможно, пёс наслушался речей с телеэкрана, когда был жив и не был невидимкой.

Аркадий (поглаживает укушенную руку): - Ну, хорошо. Я буду к вам на «вы». Хотя, «никто» со мной вы по сравненью и вас зовут «никак»... Вас стоит уважать лишь потому, что вы с такой вот дикою собакой. Так что же пёс ваш жрёт, Степан Захарыч?

Клавдия Максимовна: - Зачем вы тянете кота за хвост, Степан Захарыч? Ответьте же скорей, что жрёт ваш пёс. Вопрос конкретный задан. И заметьте! Мой мальчик с нетерпеньем ждёт ответа!

Степан Захарович: - Он с нетерпеньем ждёт? Тогда отвечу. Ест пёс мой всё подряд. Ест мясо, колбасу… картонную, почти что. Ну, да ладно. Иную для людей не продают, ведь не чиновник пёс мой, не магнат и даже не политик захудалый, и в оппозиции совсем не состоит. Да я про тех, которые законно чего-то там и где-то критикуют. Ведь были же шуты у королей. Разрешено шутам порой, известно, потявкать и на власть. Но строго в рамках… воровских законов. Так что, пёс мой славный всё подряд и ест, и воду пьёт простую. К спиртному он, понятно, равнодушен, не наркоман и сигарет не курит. Он очень положительный во всём.

Аркадий: - Ну, ладно, хватит! Всё! Про пса забыли. Мне Демофобик ваш до фонаря! Он укусил меня, конкретно, ощутимо. Но ладно! Пусть живёт (пёс рычит). А у меня теперь другие планы.

Клавдия Максимовна: - Да-да, Аркаша, с этим псом поганым совсем забыла я о том, что копом ты сегодня стал, мой мальчик. Расскажи подробней! Пускай послушает завистливый сосед, которого Захарычем зовут. Ему уже не быть вовек не только полицейским, но и разносчиком газет. Кому он нужен, старикан с собакой… ненормальной?

Степан Захарович: - Конечно, я согласен с вами, Клава. Тем более полицию, понятно, с милицией никак уж не сравнить. В полиции теперь такие служат парни, которые в обиду  экстремистам всяким,  бедным, неимущим, в обиду не дадут бояр с купцами. Где деньги – там и власть. Всё у народа взяли.  

Клавдия Максимовна: - Вы не на митинге, Степан Захарыч! И не надо всю злость свою на мудрых изливать. Они мудры, ведь жить они умеют… пускай за счёт людей. Но тоже… мудрость. Послушайте-ка, лучше  вы о том, как мой Аркаша стал… я с гордостью скажу, российским полицейским.

Аркадий (смущаясь): - Но не совсем, бабуля, полицейским. Мне с самого начала доверили полковнику построить небольшую дачу.  В пять этажей. Ну, как бы, сделали ответственным… завхозом. Там дел невпроворот. Чего-то надо подвести, там… разгрузить. Начальников ведь много. Всё путём.

Клавдия Максимовна: - Так по хозяйственной ты части, мой Аркаша? Что ж, это славно. В гору ты пойдёшь.

Степан Захарович: - Вы, Клавдия Максимовна, тупая. Не поняли, не въехали совсем, что кинули Аркашу, как обычно. Теперь он мальчиком на побегушках будет.

Клавдия Максимовна: - Но почему? Скажите!

Степан Захарович: - Да потому, что связей нет и блата. Не сын магната,  даже не чинуши, а просто мальчик с бабушкой хромою, укушенной моей собачкой славной. Тужить не стоит. Ведь таких Аркашек в России  море. Нет у них карьеры. Всё потому… Да всё тут очень ясно.

Аркадий: - Но стараться буду. Возможно, что потом, когда-нибудь…

Степан Захарович: - …в другой далёкой жизни, в ином рожденье, где-нибудь, на Марсе, тебе дадут возможность отличиться и офицером… полицейским стать. А ты сверчок, который должен знать, про свой шесток, ни на кого не вякать.

Клавдия Максимовна:- В приёмную письмо я напишу… Пусть президент поможет, он обязан…

Степан Захарович: - Нуда, конечно, он сейчас в заботе. Не спит ночами, думает о том, как там Аркаша бедный поживает с дипломом… юридическим своим. Таких Аркаш в России тьма густая. Мохнатой лапы нет – и весь Аркаша! У президента дел других не мало. Глобальные дела, скажу я прямо. А что бомжей с бичами стало больше, так тут судьба… Кому-то же ведь надо разутым и раздетым стать во имя…

Аркадий: - Во имя мира на Земле. Я знаю!

Клавдия Максимовна: - Да ну вас, к чёрту! Дураки вы оба! Какого мира? Что вы тут поёте? По-моему, тут не совсем всё чисто.

Степан Захарович (подходит к ней, гладит её по голове): - Ах, Клавдия Максимовна, родная, оставьте вы свою привычку считать, что демократия вокруг. Вам это не совдепия, мой друг, а рай сплошной для тех, кто взял чужое… Они теперь не просто отдадут всё то, что отобрали у народа. Такие вот дела, поверьте, Клава.

Клавдия Максимовна: - Но есть же, наконец, Гаагский суд и всякое… другое (удивлённо). Я чувствую, что пёс меня лизнул. Мой нос затронул языком шершавым.

Степан Захарович: - Мой Демофобик добрый. Но малость он… собака. Я думаю, что скоро грызть он будет совсем не представителей народа, а тех, кто уничтожить поспешил народ российский. Да, есть Гаагский суд! Но доложу вам. Он благосклонен только лишь к  богатым (садится на скамейку). За рубежами дальними, поверьте, народ простой не весело, скажу вам, существует. Но по сравненью с нашим, кучеряво. Но верят узурпаторы… от власти, что правильно, по Библии живут…

Аркадий: - Да, бросьте, вы стонать, ведь я доволен! Работа есть. А там я постараюсь…

Степан Захарович: - Конечно, постараешься, я верю. Возможно, что со временем тебя   произведут в охранники… без блата. Ты будешь гоблином и славный друг Аркаша,  ты станешь терем чей-то охранять, какого-нибудь наглого мерзавца. Таких теперь полно везде, во всём и всюду.

Аркадий (дует на укушенную руку): - Рука, надеюсь, заживёт до свадьбы (улыбается). Я так люблю Оксану. Бабуля, мы решили пожениться!

Клавдия Максимовна:- Я этого совсем не позволяла! Да вы с Оксаной с голоду помрёте. Ведь я скажу вам прямо, откровенно, что мне не очень долго жить осталось. Я - не Кощей Бессмертный. Родители твои по заграницам. Нет, не жируют. Строят для богатых дворцы большие… Только вот копейки от них не получила я пока. Я про твоих мамашу с папой. Да и не знаю, живы ли, однако. Оксана… без родителей совсем. Они исчезли. С голоду подохли. Ещё при том… пятнистом господине, что страну угробил. Не просто так, возможно, приплатили…

 

              Появляется Оксана. Счастливая и улыбчивая. Всё встают с мест.

 

Оксана (машет сумочкой): - Привет мой всем! Я с новостью пришла!

Степан Захарович (предупредительно, очень близко подходит к ней, незаметно достаёт из рукава пиджака спринцовку): - О, девушка, по имени Оксана! Вам нужно осторожней быть сейчас, ведь с нами бобик… бобик Демофобик, невидимый и злой. Нахальный очень. Вас даже очень сильно и внезапно мой песик славный может укусить!

Оксана (удивлённо, отступает на шаг, смотрит на собственные туфли): - Признаться честно, стало жутковато. Какая-то невидимая дрянь к моим коленкам жмётся. Возможно, показалось. Но так явно… Не укусила. Но… какой кошмар! Мне обмочила туфли… капитально. И вонь такая… Левый туфель мой наполнен влагой (снимает его и, как бы, выливает мочу на землю).

Клавдия Максимовна: - Это же моча! Собачья, ни какая-то другая, моча иного мира. Обгадить нас пытаются везде, всё потому, что нет в швейцарских банках у нас счётов и мы – простые люди.

 

        Чувствуется, что Демофобик отбежал в сторону и радостно залаял. Явно, что он в неплохом настроении, облегчился.

 

Степан Захарович (треплет рукой загривок невидимого пса): - Какой ты не хороший, пёсик мой! Зачем Оксану ты мочой обрызгал? Нельзя же так (Демофобик виновато скулит). Оксана, видишь, славная девчушка. Ведь не из тех она, кто в Турции на танцы ездит или же в Корею Южную… Нас подвели под эти вот танцульки сплошные демофобы. Их официально не зовут так, но они достойны таких вот кличек, так же, как и ты.

Оксана (смущённо): - Вообще-то, я скрывать совсем не стану. Я в Турцию моталась, всего на пару лет… Понятно, танцевала. Но иногда… Да, мой Аркаша знает и даже рад, что многое умею…

Аркадий: - Ведь главное не в танцах и не в… этом. У нас любовь.

Степан Захарович: - Ах, бедные вы… дети. Вас с детства лишены обычных прав. Но, слава богу, что пока не наркоманы.

 

          Дёмофобик жалостливо воет. Ему, явно, жалко не устроенных в этой жизни Аркадия и Оксану.

 

Аркадий: - Мы отвлеклись конкретно от всего. Мы говорим о том, что мне по барабану! (к Оксане). Какая новость у тебя, Оксана?

Оксана: - Прекрасная, я доложу вам, новость. Свободной стала я теперь, как птица!

Степан Захарович: - Вам жить придётся на правах… на птичьих? Уж если птицей стали вы, Оксана, то жизнь вам пёрышки пощиплет. Без сомненья.

Аркадий: - Я, Ксюха, прямо в полных  непонятках и прикидках. Что это означает, объясни мне. «Свободная, как птица»? Ты что… вступила в клуб парашютистов?

Клавдия Максимовна (вздыхает): - Чего тут непонятного, Аркаша? Всё ясно, даже слишком. Оксану просто выперли из банка! (Оксане). Не долго ж ты, Оксана наша, в злодейском частном банке просидела, что курица-хохлатка на заборе. Какие-то бумажки заполняла. Забыла? Деньги задарма не платят.

Оксана (возмущённо и обиженно): - Была я референтом и хорошим! Владелец банка, импотент поганый, поспешил меня уволить. Нашёл другую… От меня устал он.  

Клавдия Максимовна: - Всё ясно и понятно стало мне! Конечно, ты не так ему… давала. Хотела я сказать, не так давала знать, что ты – трудяга.

Аркадий: - Ну, ничего. Поженимся с тобою, и как-нибудь протянем, проживём. Нам бабушка во всём, всегда поможет. И я почти устроен. Как бы, полицейский. Срок испытательный. Сейчас такое время.

 

               Демофобик жалобно скулит. Он очень сочувствует молодым.

 

Оксана: - Чего мне горевать? Пойду в торговлю. Куда ещё идти? Совсем не знаю. Но радость на душе. Ведь я свободна!

Степан Захарович (задумчиво): - Свободны вы от денег, от свободы. От жизни этой гнусной, суетливой.

Клавдия Максимовна (досадливо): - Степан Захарыч, вы своим нытьём, меня достали. Да меня ли только? Мир радостен! Над ним сияет солнце! Всё хорошо. Фрагментами порою, но наша жизнь, я думаю, прекрасна.

Степан Захарович (с ухмылкой): - Конечно, хорошо. Нас не бомбят пока что, и артобстрела нет и арестов повальных. Всё втихушку. Прекрасно мы живём! Чего тут спорить?

Аркадий: - Мне трудно вас понять, Степан Захарыч, потому, что я совсем не жил в другое время. О нём такое пишется в газетах, что лучше уж… не надо. Страх, конкретный!

Оксана: - Вот именно! А тут у всех свобода!                                 

Клавдия Максимовна (с сарказмом): - Свобода полная и выбор есть великий. Можно пойти в… звезду, а можно – на хрен.

Степан Захарович (с притворным сожаленьем): - Да, Клавдия Максимовна, голубка, культурность ваша просто обалденна! Интеллигентность, как у папуаса, который целый год не ел бананов и потому озлоблен на весь мир. Вы нытик более чем я, замечу. Вы только что сказали: жизнь прекрасна. И тут же утверждаете иное.  

Клавдия Максимовна: - Я рада видеть вас, конечно, Стёпа. Но если б вы оставили бы нас, и прочь ушли с нахальною собакой, то возражать бы я не стала. Совсем ничуть! Я говорю серьёзно.

Степан Захарович: - Да ну вас в задницу, строптивая старушка! Вы что, купили этот сквер прекрасный? Пусть выгул тут собак не разрешён, но кто докажет, что я здесь с собакой? А вы мне, честно, все до фонаря! Тут у меня большая будет встреча, великая и важная… при том.

 

        Демофобик угрожающе рычит. Степан Захарович с трудом удерживает поводок. Его правая рука вытянута, напряжена.

 

Клавдия Максимовна: - Определённо, ваш безумный пёс, Степан Захарыч, решил сожрать присутствующих здесь.

Степан Захарович: - Нет, вы не правы. Всех вас полюбил он. Мой бобик Демоофобик – славный пёс. Пусть с того света он, но пёс пока на этом. (Как бы, поглаживает Демофобика). Он добрый, если пса не оскорблять.

Аркадий: - Тогда же почему рычит он нагло, об наши ноги трётся? Да он, конкретно, забуревший тип!  

Оксана: - Я чувствую опять, что поливает мои он туфли тёплою мочой.                               

Степан Захарович: - А чем ещё вас поливать, Оксана? Ведь он обычный пёс, не парфюмер. Не носит он с собой духов французских и даже наших, изготовленных в подвалах ветхих зданий подмосковных, но с этикеткой «Сделано в Париже».

Аркадий: - Пора линять отсюда! К чёрту, пёс ваш дикий, Степан Захарыч! В задницу целуйте потустороннюю собаку вашу! Надеюсь, вы способны распознать, где задница у пса, а где – и морда.

Степан Захарович: - Да, курсы я закончил, чтоб всегда суметь найти, где разум у молокососов, есть ли есть он (прикладывает палец к носу). Сюда идут! Поэтому мой пёс волнуется и чем-то не доволен. Он что-то видит и весьма напуган.

 

        Демофобик повизгивает. И есть, отчего испугаться даже страшному загробному созданию. На сцене появляется  Толян Толянычверхом на палочке, как бы, на коне. Верхний конец палки украшен большой конской рожей, сделанной из плотного картона. Она чёрного цвета, а гривы – белая. Толян Толяныч, понятно даже первому встречному, активно изображает Наполеона. На нём такой же сюртук, как Бонапарта, на голове – треугольная шляпа, сдвинутая на бок. Лицо у маленького толстяка круглое, улыбчивое. Правой рукой скачущий держит конец палочки с лошадиной мордой, пальцами левой вцепился в край отворота сюртука. Почти что, истинный Наполеон, но с большими возможностями, чем обитатели многочисленных психушек, объявивших себя великими полководцами.

 

Толян Толяныч (с презрительной ухмылкой): - Приветствую я всех! И прочь с дороги! Ведь я – Наполеон большой России, владелец множества заводов и… Довольно! Вы, по сравнению со мною, просто блошки. Ну, я гуманен. Здравствуйте, вы, блошки!

Степан Захарович (почёсывая затылок): - Нет, без базара, вас мы все узнали! Московский вы магнат – Качурин Толя. Спасибо одному из бывших мэров, которого теперь с поста убрали. Ведь он наворовал довольно много, и родичей своих он обеспечил. Теперь бедняга за бугром страдает всё потому, что очень много… им лично, не украденным осталось. Обидно, что другие украдут.    

Оксана: - Довольно вам, Захарыч, дразнить магнатов разных и глумиться над явно не здоровым человеком. Уж лучше бы вы денег попросили у Бонапарта нашего… чуть-чуть. Совсем немного. Вы видите, Толян Толяныч, болен, поэтому последнее отдаст.

Толян Толяныч: -  Я, между прочим, слышу оскорбленья (приостанавливается, прекращая прыгать на палочке)! Но я Наполеона уважаю. Люблю за то, что он… великий очень. Почти, как я. Мы круто с ним похожи. Я неспроста, не по замутке странной, вошёл в великий данный образ очень чётко. Кому-то, я понятно приплатил, чтобы купить на острове Елены кое-какие вещи Бонапарта. Но денег никому я не даю. Ведь если капитал свой разбазарю, тогда какой же я Наполеон? 

Аркадий: - Тут всё реально. Жаба страшно давит таких, как вы. И это всем понятно. Но для себя и выкормышей ваших не жаль вам денег…                             

Клавдия Максимовна: - Вы даже испражнения купили, уже окаменевшее дерьмо. Какой-то из Израиля учёный всем доказал за доллары и евро, что это личный след Наполеона.

Толян Толяныч: - Да, это так. Недорого совсем. Покупка обошлась мне тысяч восемьсот…  обычных баксов. Но много из того, что я имею, гораздо больше стоит, господа. Ведь это – вечность, и она… со мною! Со мною навсегда его душа. Великий дух Наполеона Бонапарта!

Степан Захарович: - Быть может, так, а может быть, и этак. Дерьмо, что вы купили и пожитки, принадлежат, наверняка, тому, кто рядом не стоял с Наполеоном. И вы в пролёте полном, господин магнат Качурин.

Толян Толяныч (со снисходительной улыбкой): - Да, что тут скажешь! Зависть без границ! Обидно вам, что вы не преуспели, что вы червяк, который под ногой, и даже под копытами коня, который вдаль меня уносит быстро. Качурин я! И я – Наполеон! Одновременно! Вам, господа, пора в такое въехать и тщательно…запомнить! По телевизору меня частенько… кажут. Я был там на коне… Наполеоном. Меня, вполне, конкретно, уважают.

Клавдия Максимовна: - Толян Толяныч, не скажу я точно, что вор вы, как и все, что корчат из себя… зверей каких-то! За деньги можно всё! Вас уважаю тоже, но частично. Поэтому хочу поведать про такое дело…

Толян Толяныч (категорично): - Нет, денег я не дам! Расстаться с ними… Да лучше пулю в лоб, чем жить без денег…

Степан Захарович: - …украденных  у миллионов душ, которых вы считаете за… блох. Их обобрали нагло и умело политики-лгуны и всякий сброд.

Толян Толяныч: - Всё это вздор! Бред для меня смешон! Старик, ты очумел, однако, слишком? Наполеону говоришь такое? Да чтоб я сдох! Но ты пойдёшь под суд! А впрочем, к черту суд! Какие надо, напишу законы. А ты живи, живи, червяк земной! Завидуй мне и тихо плач в подушку! Ведь я – Наполеон! Совсем не ты.

Клавдия Максимовна: - Ваш деревянный конь, Толян Толяныч, гораздо более чем вы Наполеон. Мне кажется, намного он умнее, порядочней, культурнее, чем вы.

Толян Толяныч: - Конечно, я сегодня без охраны. Ведь так я повелел, всё потому, что мне Наполеону, страхи какие-то… нелепые смешны. Ведь я Качурин! Я – Толян Тляныч! Опасны со мной шутки и смешны. Не надо, блошки! Вам шутит не стоит. Желанье будет - вас раздавлю!

Степан Захарович (подходит к Толяну Толяновичу, срывает с его с головы треуголку и вешает на «череп» деревянного коня): - Вот он – Наполеон, а вы – пройдоха! На ваших мерзких лапах вижу кровь… даже детей, которые сегодня, по вашей милости, решили не рождаться… Они ведь видят сверху, с высоты, что быть ребёнком  тягостно в России.

Аркадий: - По-моему, он дело говорит. Степан Захарыч иногда бывает умным.

 

      Бобик Демофобик очень грозно рычит и начинает лаять, он наваливается на грудь Толяна Толяныча. Тот в ужасе, отскакивает в сторону на своей палочке. Невидимый пёс гонятся за  магнатом, но тот ловко увёртывается от него. Делает по сцене на своем «коне» самые замысловатые зигзаги.  Степан Захарович с большим трудом удерживает поводок. Хозяина собаки прокачивает. Пёс, явно, сильней. Возможно, в это время не очень назойливо звучит песня далёких лет, типа, «Мы – красные кавалеристы».

 

      Демофобик успокаивается не сразу. Длинный поводок помогают удерживать Степану Захаровичу все присутствующие в сквере.

 

Толян Толяныч (останавливается, вытирает рукавом «наполеоновки» со лба пот, снимает с картонной головы «коня», треуголку и надевает на свою, поднимает глаза вверх. Обращается к Богу): - Что это было, Господи, скажи? Какое наваждение наслали вот эти злые бесы на меня, на доброго святого человека? За что такое мне? Ведь я,  в натуре, человек прекрасный. Какой-то дьявол, полный невидимка, меня чуть не сожрал. Я гнать пургу не стану! Я чётко говорю! (бьёт себя рукой по лбу). Я вспомнил, что пришёл сюда на стрелку… с каким-то очень старым проходимцем (ко всем). Скажите, люди, кто из вас, стоящих здесь передо мной, Степан Захарович! По возрасту, пенсионер он, вроде.

Клавдия Максимовна: - На старого, скажу вам, мужика, я, в общем-то, не очень-то похожа.

Оксана: - А я подавно, господин Качурин. До пенсии мне столько… просто жуть!

Аркадий: - Быть может, я…

Толян Толяныч (почти убеждённо): - Наверное, не ты.

Степан Захарович (подходит к Толян Толянычу, кланяется): – К услугам вашим я, мой дорогой!

Клавдия Максимовна (поднимает руки к небу): - О! Господи, как всё мне надоело (к Аркадию и Оксане) Давайте, дети, этих… двух оставим. Пройдёмте с вами дальше, в самый угол сквера. Там есть скамейка очень не плохая. Поговорим немного. Дел по горло. Женитьба ваша хуже, чем Цунами (Степану Захаровичу). А  вы мой, славный друг, Степан Захарыч, гуляйте, где-нибудь, от нас подальше. Подумаешь! Собака-невидимка! Какая невидаль! Есть чудеса покруче! Я, например, на пенсию живу, которой на неделю не хватило бы простому городскому воробью. Вот это чудеса! Вот это диво! А я ещё ведь внуку помогаю.

Степан Захарович (обиженно): - А я Рокфеллер или Березовский? Пусть пенсия моя чуть-чуть побольше вашей, но, Клавдия Максимовна, дружок, такие деньги при такой… свободе… (махнув рукой, отходит с Демофобиком в сторону). Пойдем, мой Демофобик, погуляем! Они сошли с ума, а мы – реальны! Но нет у нас ни жизни, и ни смерти… Я это о тебе, мой дорогой. Ведь если ты подох, зачем вернулся? Мозги мне трахать и пугать прохожих (Демофобик жалобно скулит)?  Пойдём, родной мой! Я тебя не брошу. Но мы ещё вернёмся, чтоб сказать, как мы собак… двуногих ненавидим. Ведь ты, мой Демофобик, человек, а эти… все – двуногие собаки. Ещё… Качурин, тот, что здесь изображает Наполеона или дурака… с махоркой. Нет, не с махоркой, с кошельком чужим.

Толян Толяныч (Степану Захаровичу): - Но ты постой, мужик, не уходи! Мы ведь с тобой забили нашу стрелку. Я сходу понял, что твой пёс конкретный. Мне нравятся такие почему-то.

Степан Захарович: - Так вы скажите! Где же вы встречали, мой дорогой, таких вот верных псов, к тому же, невидимок… очень странных?

Толян Толяныч: - А-а! Вспомнил. Ну, конечно же, нигде (обиженно)! Я ведь стерпел, когда меня при всех ты, магнатом обзывал и всяко разно… Я всё простил. Ведь я – Наполеон! Ты отойди пока, старик, в сторонку! Не вздумай улизнуть! Предупреждаю!

 

         Степан Захарович, делая вид, что очень обижен, уходит с псом в левую часть сцена. Гладит его, обнимает, чем-то кормит, что-то ему говорит. Толян Толяныч машет рукой, «подскакивает» на своём «коне» к Клавдии Максимовне, достаёт из сюртука какие-то мелкие деньги, протягивает их  пенсионерке.

 

Клавдия Степановна (с обидой и недоумением): - Толян Толяныч, я не побирушка! Вы деньги мне подать решили, словно нищей? Какое оскорбленье, боже мой! Да здесь всего-то тридцать семь рублей!

Толян Толяныч (смущённо):Прощаю ваш базар, но здесь побольше. Вы рубль не заметили, мадам. Не тридцать семь  рублей, а ровно тридцать восемь. Я вам не подаю. Я просто… спонсор. Виденье было мне сейчас. Наполеон явился предо мною и сказал: «Толян Толяныч, выручи старушку! Дай денег ей немного. Хотя б на колбасу».

Оксана (смеётся): - Какую колбасу? Вы очумели? Вы где встречали, господин Качурин, такую колбасу… за тридцать восемь..?

Толян Толяныч: - Признаться, не встречал. Да мне зачем? Ведь колбаса на фабрике моей... Я сам произвожу. Точнее, люди… Сброд набрал я разный. Из мяса нашего… российские продукты… Свинина и говядина. Не вру.

Клавдия Максимовна: - Из австралийских кенгуру, колбаска ваша. А может, даже из китайской сои.

Аркадий (смеётся, садиться на скамейку): - На тридцать восемь рубликов никак не купишь даже трёх презервативов. Такие суммы только смеха ради один раз в год,  порою,  даже в два, лишь к пенсиям ничтожным добавляют. У нас, в России. А на весь мир трубят о том, как хорошо у нас живётся… людям.

Клавдия Максимовна: - Как хорошо живётся тем в России, кто не подох от голода покуда (к Аркадию и Оксане). Довольно! Всё! Уходим! Страшно мне… Не думаю что, встретимся ещё когда-нибудь и где-нибудь мы, дети, с магнатами простыми… вот такими, что вырвались к Кормушке из народа. Но только вот какого, непонятно.

 

           Клавдия Максимовна, Аркадий и Оксана уходят в левую часть сквера. Толян Толяныч остаётся один. К нему подходит Степан Захарович, с силой «удерживая» собаку на поводке.   Магнат Бережно и радостно рассматривает оставшиеся у него деньги. Кладёт их в карман «наполеоновки», приставляет своего «коня» к скамейке.

 

Степан Захарович: - Так нынче запугали вы меня, что передумал я от вас скрываться.

Толян Толяныч: - И правильно ты сделал. Немного подожди (направляется к скамейке, на своё палочке и бережно приставляет к ней своего «коня», обращается к нему, надевает треуголку себе на голову). Постой, мой верный конь! Ты отдохни от скачек бешенных по кругу, по России-тётке (потирает руки)! Расклад хорош, и деньги уцелели. Пускай не говорят, что жаден я… Не все нуждаются в подачках наших. Как хорошо, что среди нищих много гордых. Но я б не отказался от подачек. Копеечка к копеечке порой – и вот уже богатство. Хотя, я вру. Мне оптом всё досталось. Всё потому, что связи есть кругом. В России хорошо таким, как я. Ведь я всегда Наполеон душою. Мы с ним похожи внешностью… И всё? Пожалуй, и довольно.

Степан Захарович (нетерпеливо): - Я, господин Качурин,  не ушёл! Я жду… узнать, чего сказать хотите!

Толян Толяныч (досадливо машет рукой): - Заткнись пока, старик! Не видишь, что я занят? С конём своим поговорить хочу (с любовью  рукой гладит картонную голову «коня»)! Таких, как я, пусть носят на руках все те, кого мы обобрать сумели. Чужое горе – капитал для нас, на этом круто можно делать бабки (поднимает правую руку к небу). Скажи мне, Бонапарт, что я не прав! Противоречь и спорь со мной, Великий! Но ты молчишь и значит, ты… согласен! Со мной согласен. Я ведь говорю!

 

          Во время монолога  Степан Захарович садится в позу «лотос» и, соединив ладони, тоже обращается к Космическим Силам, что-то им говорит, то и дело жестикулирует руками, как бы, спорит…

 

Толян Толяныч (продолжает монолог): - Мне очень жаль (начинает ходить по сцене). Мне очень жаль тебя не потому, что ты погиб нелепо… да-да, на острове Святой Елены, отравленный злодеям лихими. Мне жаль тебя, что жил ты очень просто. Ты был богат, но денег ты не видел. Одни походы – больше ничего. В России ты, конечно, был побит. За это мщу я россиянам рьяно, простым, конечно, нищим, небогатым, кто труд свой отдаёт таким, как я, за миску каши манной. А может быть, и гречневой порой. Обидели тебя не справедливо!  Мой Бонапарт, мой славный Бонапарт!

    Я весь в тебя! Но я живу покруче. Обидно мне до слёз, что не имел, родной ты, самого простого – золотого унитаза. А может быть, имел… Историки молчат. Не много знают (садится на скамейку, прикрыв глаза). Как я люблю свой славный унитаз! Сажусь я на него с таким восторгом, и кажется – весь мир передо мной. Я чувствую себя Наполеоном. В минуты одиночества свои, я гнать пургу не перед кем не буду, но  унитаз мой золотой, массивный – такая радость для души и тела! В нём жизнь моя, о нём мои заботы… Жаль, нет тебя сейчас, Наполеон! Великий мой, разумный и прекрасный, ты приходил бы в терем на Рублёвке, где я живу, и сразу – к унитазу. Какие песни он порой поёт! Я за базар отвечу! Унитаз мой  затмил давно российскую «попсу». Но гордо я молчу, при этом даже и здороваюсь, конкретно, с солистами, которые… дерьмо. Но место им в обычном унитазе (встаёт со скамейки, ходит по сцене). В простом, народном или в нужнике.

     Но только, Бонапарт мой, беден я (садиться прямо на сцену, тяжело вздыхает! Нет, я конкретно, правду говорю. Обидно мне и больно, что я нищ в сравнении, к примеру, с Березовским (плачет). Я беден! Пять-шесть миллиардов баксов – такая нищета! Такой позор! И вот живу, смирившись тихо с этим. Страдаю оттого, что беден я (рвёт на голове волосы). Живут же люди! Как им удаётся так много заработать? Пусть… украсть. Какая разница? Я плачу потому, что очень беден. О горе мне! Мой брат, Наполеон, приди, обогати! Я так несчастен.

 

       Наконец-то, из позы «лотоса» выходит Степан Захарович, встаёт и с просветлённым лицом, держа упирающегося Демофобика на поводке, подходит к Толяну Толянычу.

 

Степан Захарович (озабочено, с некоторым участием): - Что с вами, уважаемый магнат? В печали вы и плачете, как баба (подаёт ему свободную руку, Толян Толянович встаёт, утирает рукавом «наполеоновки» нос)? Вы рубль потеряли здесь, в пыли? И вот теперь страдаете жестоко. Я горю вашему смогу помочь и дам вам два рубля, а может, десять. Мне хочется улыбку вашу видеть на круглом и бессмысленном лице.

Толян Толяныч: -  Своих страданий тайну не открою! Пусть навсегда останется во мне! Но понял я теперь, старик, конкретно, что ты пришёл сюда, на стрелку, с реальным псом. Нормальная собака, нахальная и злобная, вполне. Твой пёс такой же наглый, как и ты. Но только жаль, кобель твой - невидимка. Представь себе, не вижу я собаку, которая гонялась здесь за мной! А я велик…                                

Степан Захарович: -  Да полно вам! Молчите! Великий вы? Да что это за бред? Разве велик, к примеру, писатель или маэстро, или же политик, которому какая-то компашка взяла – и пару премий присудила? Ведь это чушь! Порука круговая! Хотя народ наш очень свято верит, что клан могучих должен причислять каких-то негодяев и подонков к святому лику. А что же получается на деле? То лик блатных. Причислены к нему вы?

Толян Толяныч:- Довольно бормотать! Старик, короче! Собаку у тебя я покупаю! За двести баксов! Радуйся и прыгай!

Степан Захарович (умиротворённо): - Я только что с богами пообщался. С великими Богами, доложу я. Мне все они конкретно запретили вам продавать священную собаку. Не потому, что так она священна. Причина ясная – друзей не продают (задумается). Конечно, можно и продать, но не за гроши… За двести баксов?! Ой, как это много! У вас нелепый юмор, я скажу. Видать, Задорнов в душу вам запал.

Толян Толяныч: - Тут Миша Николаич не при чём! Ты просто, старикан, решил нагреться, подзаработать на простой дворняге.

Степан Захарович (очень приветливо): - Всего вам доброго! Я рад был очень встрече! Не правда ли, прекрасная погода! Не будет нынче, вроде бы, дождя. А если будет, цезий не опасен. Я тоже думаю, что он для нас – не вреден.

Толян Толяныч: - Ты бредишь, старикан! Причём тут цезий? Япония от нас далековато. Так сколько же ты хочешь за него, за пса обычного, ну, скажем, невидимку?

Степан Захарович (гладит Демофобика, который дружелюбно рычит): - Друзей не продаю. Но если только за десять миллионов, то, решусь я… взять на себя великий тяжкий грех и прогневить богов. Как я несчастен!

Толян Толяныч: - За десять миллионов… деревянных, рублей российских? Ты в своём уме?

Степан Захарович: - Я о рублях вам не сказал ни слова, Толян Толяныч, друг мой дорогой. Я говорил про доллары, а вы… возможно, недослышали немного. Нет, просто вы не дали досказать…

Толян Толяныч (поправляя на голове треуголку): - Ты прав, старик. Погода нынче шепчет. Заговорился очень я с тобой. Но ты… нештяк, почти пацан нормальный. Давай, бывай, сажусь я на коня! Ведь дел по горло. Всех не перечесть.

Степан Захарович (поглаживая пса): - Мой бедный друг, мой славный Демофобик! Я вынужден теперь тебя отдать за пять каких-то жалких… мелких миллионов!

Толян Толяныч: - Напрасно пса ты вводишь в заблужденье! Не стоит он никак пяти «лимонов». Я за такие деньги, дорогой, куплю себе собак подобных свору.

Степан Захарович: - Как жестоки вы! Вы самый настоящий узурпатор! Меня вы заставляете продать такое счастье  за три миллиона?

Толян Толяныч: - Да чёрт с тобой, за два его возьму! Лишь потому, что он такой… особый.

Степан Захарович (вытирает рукавом слёзы): - Вы видите, я плачу. Я обманут. А я ведь верил вам, почти что, как святому. На голубых экранах видя вас, в таком же одеянье… несуразном, нет, я хотел сказать, вполне, прекрасном, молился я на вас и… верил вам.

Толян Толяныч (категорично): - Два миллиона долларов – и точка! Так что, давай мне, поводок сюда!

Степан Захарович: - Позвольте, дорогой мой, я не вижу, не то, что б миллионов, даже цента. Собачку я отдам, а что потом? Лишиться друга дорогого не за понюшку табака? Простите!

Толян Толяныч (соглашается): - Ну, хорошо! Ты жди, я прискачу! Я буду на коне и с чемоданом (рассудительно). Таким, как ты, старик, понять не просто, людей во всём особенных, как я. Я не страдаю просто, без причины. Я очень… государственно живу.

Степан Захарович: - Живёте потому вы, дорогой моя, что делитесь порою с тем, с кем надо. А если б не делились вы деньгами, пусть со слезами и сердечной болью, то вас неоднократно бы садили… как птицу в клетку. Есть у нас такие.

Толян Толяныч (взрывается): - Откуда ты всё знаешь, чёрвь земной?  Конечно же, я  руку жал Вовану. Потом Диману… Чего скрывать, они не обижают таких как я, лишь только потому, что я не скуп… Точней сказать, мне жаль затрат, не скрою. Но это окупается с лихвой (с гордостью). А ты продал мне зверя-невидимку! Да-да, я говорю про пса, которого ты кличешь Демофобик (пёс грозно рычит)! Продал его! Всё продаётся в мире! За денежки любого ты продашь! Я денег за него не пожалел. Два миллиона – это очень жирно! А ты, старик, дерьмо, я твёрдо знаю.  За свой базар ответить я готов!                               

Степан Захарович: - Кобель мой – не дешёвая певичка и не отстой… с набором гениталий. Мне Демофобик друг! Пускай он умер, но пса люблю, как истинно живого. А ваш он нынче только потому, что псу такому  превосходно будет с вами. Я уверен. Но я страдаю от такой… потери! Ведь близок пёс мне, словно брат родной.

Толян Толяныч: - Не понимаю слов твоих, старик! Я слов таких никак не понимаю! Есть деньги, значит, всё на свете есть – и слава, и почёт, и власть, и тёлки…  Продать, купить – всё это очень просто. Чего уж тут страдать? Смешно и глупо!

Степан Захарович: - Мы говорим на разных языках (Демофобику). Пойдём отсюда, друг! Пойдём скорее! Вернёмся, когда барин на «коне», Наполеон… сюда прискачет снова и принесёт большой мне чемоданчик (заламывает руки, стонет). Как тяжко мне! Как страшно я страдаю! Тебя я потерял, мой Демофибик! Ведь я злодей, каких не видел свет! Тебя продал за жалкие… копейки!

Толян Толяныч: - Ты это брось! Ни цента не добавлю. Я сяду на коня и прочь умчусь. Но я вернусь с деньгами. Будь уверен. Я не какая-нибудь нечисть злая, линять не собираюсь в мир иной. Мне долго жить! Я всё давно прикинул (задумывается). Ведь правда же, умишком нашим жалким, Россию не познать, но здесь… другое. Совсем иное… Это не Россия!

Степан Захарович: - Конечно, не Россия! Вовсе нет (всхлипывает)! Ожившая клоака, или, может, гораздо пострашнее… Тут холера, тут язва моровая, тут… Не знаю! Какая-то зловещая загадка. И даже Демофобик в ней – не чудо! А так себе. Есть чудеса покруче (берёт себя в руки, Демофобику). Пойдём же погуляем, друг мой верный. Я на прощанье очень даже долго буду ласкать тебя, как только я могу.

 

               Степан Захарович вместе с Демофобиком  уходит.

 

Толян Толяныч (опять обращается к Наполеону, собираясь ускакать за деньгами на «коне»): - Вот видишь, Бонапарт, земные черви, которым разрешили жить в свободе, такое говорят, что… Экстремисты! Такое говорят о нас, богатых, что просто удивляешься… внезапно. Тут правду всем сказал очень большой, ответственный чиновник. Давить пора народ бесцеремонно, не разводить с червями демагогий. Есть страны новые, где братцы президенты себя лишь таковыми избирают, и давят блошек. Бьют и… не жалеют! К такой мы демократии придём.

 

       Внезапно перед ним, озираясь по сторонам, появляется Оксана. Не очень-то и робко побегает к Толяну Толяновичу. Прикладывает руки к груди.

 

Оксана (почти вплотную подходит к магнату): - Увидела я вас и… обомлела! Без вас не будет жизни у меня! Вы так прекрасны, если бы знали! Ваш взор орлиный погубил меня!

Толян Толяныч (выпятив грудь): - В натуре, это так!  Давно я в курсе. Но не могли б вы, девушка, конкретней. Я понимаю, что нужны вам «бабки». Возможно, баксы, может быть, и евро (задумывается). Где-то я вас видел (напрягает память). А-а, я вспомнил! Это было в Люксембурге, когда мы покупали Кабану, такое погоняло, у брателло… когда мы покупали Кабану, а может быть, и ставили уже… да, унитаз, конкретный, золотой! Но мой гораздо лучше. Быть может, вы… на нём уже сидели.

Оксана: - Я знаю, человек вы деловой, поэтому у вас плохая память. На унитазе вашем не сидела. Но вот буквально полчаса назад, а может быть, и меньше была я здесь. Со старою каргой умалишённой, с её внучком, который посчитал, что я должна супругой стать его. Такая штука (дергает магната за рукав). Толян Толяныч, вспомнили теперь? Конечно я… и звать меня Оксана!

Толян Толяныч: - Вы - это кривоногое мурло, которое меня  в спокойном тоне тут объявило дятлом и дебилом? Конкретно, вспомнил! Денег я не дам!

Оксана: - Я дятлом вас совсем не называла, дебилом тоже. Только лишь сказала, что головой вы малость подустали (возвращается к начатой ей теме разговора). Какой же вы скромняга и тихоня. Толян Толяныч, дело не в деньгах. Ведь здесь любовь, и быть нам вечно вместе (берёт его за руку и прикладывает пятерню магната к своей груди). Тут сердце девичье гремит, как… паровоз. Оно готово вырваться наружу. Ведь я согласна вашей быть… женой. А для начала – просто содержанкой.

Толян Толяныч (невозмутимо): - Да у меня давно такое есть. На телевиденье немало всяких тёлок. Они известны нашим дураком, которые так любят телевизор. Тем идиотам все они знакомы, простолюдинам, что порою очень  слёзно, открыто, жутко, даже нестыдливо часами плачут от пустой рекламы… каких-нибудь прокладок для… слоних.                                 

Оксана: - Вы юморист, и это так приятно. Да, я скажу…что ваша я теперь.

Толян Толяныч (решительно): - Уйдите прочь! Иначе я конкретно сюда внезапно вызову охрану! Быть может, вы давно уже готовы меня прикончить, как бы, замочить… Другого я не вижу варианта. Видать, Кабан уже считает деньги, мои, конечно, не в своём кармане. Вот негодяй! Зачем же я старался добыть ему отличный унитаз?

Оксана (нервно и весьма обиженно): - Да ну вас к чёрту с вашими деньгами! Я вас, Качурин, просто разыграла! Проверила на вшивость и узнала, что вы, на самом деле, тот, кто есть.

Толян Толяныч (не без гордости): - Нуда, Качурин, Бонапарт, частично, всё потому, что мне он как братан… 

 

             Слышаться шаги. Оксана быстро убегает. Появляется Аркадий.

                              

Аркадий (робко интересуется): - Случайно, вы не видели Оксану?

Толян Толяныч (бурчит недовольно): - Кого-то видел, но кого – не помню. Торчала здесь какая-то девица, и очень не понятный бред несла. Наверное, профуру подослали, чтобы меня тихонько замочить.

Аркадий (решительно): - А я вас никому не дам в обиду! У нас, у полицейских, только так! Я буду защищать вас неустанно. Мне кажется, что мы корабль купим с вами, и поплывём на остров… на пиратский. Там говорят, зарыт сокровищ клад. Там свои «бабки» прячут те, кто рьяно с пиратами воюет на воде. На самом деле…

Толян Толяныч (удивлённо): - Ты откуда знаешь? Я слышал сам, по делу, что взаправду с пиратами повязан целый клан. Но плыть туда с тобой я не намерен. Ведь все там беспредельщики… крутые. А я простой, российский буржуа. Остались за спиной мои разборки. Всё шито-крыто, мы отмыли «бабки». Кто много знал, теперь молчит в могиле. Быть может даже в придорожной яме.                                  

Аркадий: - Как интересно! Я ваш друг навеки!

Толян Толяныч: - Друзей таких, как ты, юнец ретивый, я всех уже давно похоронил. Ты нужен мне, как зайцу балалайка.

Аркадий: - Как балалайка?

Толян Толяныч: - Может быть, гитара. Ну, если не понятно, то скажу. Так нужен точно, как российскому кино пацан полукремлёвский, который посчитал однажды, с подачи лёгкой папы, что он… великий. Не простой, а скажем, великий даже, как бы, режиссёр. Чего ты лыбишься, сияешь, будто солнце. Я ничего и никому не дам! Не утомляй меня своим нахальством! Пусть я - не солнце… Я – Наполеон! Почти Наполеон, ведь я – Качурин! До фени мне от солнца утомленье! Так не свети здесь рожею своей! Катись отсюда ты к своей Оксане!

Аркадий: - Мне очень жаль, конечно, что не очень вы понимаете, таких, как я полезных и очень нужных в деле… пацанов.

Толян Толяныч: - Зачем нужны мне пацаны и тёлки? При надобности их искать не надо. Другое мне теперь необходимо, но для того, чтоб рос мой капитал. Нужны мне на заводах работяги, которым много можно не платить. И всё, прикинь! Всё из того, что нужно! Мы в этой битве хитрой победили, и нас теперь  не греют перестрелки. Вали отсюда! Не мешай мне жить!

 

          Появляется Клавдия Максимовна.  Решительно становится между Аркадием и Толяном Толянычем.

 

Клавдия Максимовна (укоризненно, внуку): - Я так и знала, мой Аркаша славный, что прибежишь сюда ты… унижаться, просить у… господина подаянья. Да где же у тебя и честь, и гордость? Ведь ты пока что с голоду не умер. Покуда я жива, ты будешь жить. И даже если скоро я скончаюсь, останется немного… на житьё.

Аркадий (смущённо): - Я просто здесь по делу, баба Клава. Хотелось мне помочь со страшной силой Толянычу, родному, дорогому, советом нужным. Да я ведь сам хотел подзаработать. Таких я чётких планов не скрываю.

Клавдия Максимовна: - Помочь ему богаче стать в сто крат? Да он и так, как будто, не страдает. Он многих лохов обобрал сполна!

Толян Толяныч (не очень дружелюбно): - Полегче, бабушка, на поворотах! В России революции не будет. Спокойны люди, словно кони в стойлах  (уже не запальчиво, с грустью). Тебе скажу, что я не так богат. Пять или шесть там… миллиардов жалких баксов. Ну, может, чуть побольше. Это – слёзы! Таких, как я сегодня очень много в России появилось, так скажу.

Клавдия Максимовна: - Понятно мне. Вы нищий, как Иоф. Зачем смешить народ тоской своей и лить нахально слёзы крокодильи? Известно, есть богаче вас магнаты. Но… Просто нужных слов не нахожу! 

Толян Толяныч: - Мы никогда, скажу я без базара, друг друга  с вами не поймём… никак. Живи себе, нахальная старушка и помни строго: каждому – своё.

Аркадий: - Я вспомнил! Вспомнил, что слова такие торчали на  воротах… Бухенвальда. Об этом в школе на одном уроке нам долго историчка говорила. Она ещё сказала нам тогда, что равенства и братства нет в России, и прав у человек ни каких. Потом её… ну, нашу историчку, уволили куда-то… насовсем. Да, я припомнил! Дворником она работает теперь, в торговом комплексе большого бизнесмена.

Толян Толяныч: - Твоя учительница, скажем, историчка, понятно, пошутила не удачно. Я с ней не соглашусь категорично. Всё потому, что есть права у нас.

Аркадий: - Я не про вас сказал. Я про людей, которых очень запросто лишили элементарных прав на всё… Ведь если нет ни денег, пусть ничтожных,  ни работы дельной, и прав, как всем уже понятно, нет.

Клавдия Максимовна: - Да, только демагогия пустая, что выгодна чинушам и ворам, которые Россию обобрали. А многие так сладенько запели, как сявочки из будочек своих. Пора, мол, о политике молчать!

Аркадий: - Да тут ведь не политика, бабуля. Тут конфронтация добра со злом, и зло давно уже в Наполеонах. Но я ни с кем бороться не хочу. А просто я желаю жить… нормально, с хорошими деньгами и спокойно.

Толян Толяныч: - Спокойно жить с деньгами? Ха-ха-ха! Ведь быть богатым очень даже сложно. У нас, в России – снайперы при деле. Чужое счастье, радость и богатство кому-то спать спокойно не дают.

Клавдия Максимовна: - Вот именно! Чужое – не своё! Поэтому, Толян Толяныч славный, чтобы прожить спокойно на Земле (с надеждой), тебе ещё не поздно, дорогой, раздать тобой награбленное людям. Ведь много обездоленных детей, которых сделали такими вы, магнаты. Да не магнаты, скажем честно, а ворьё.

Толян Толяныч:- Я эту сказку слышал много раз. Отдать своё каким-то нищим, бомжам, бичам и даже… безработным, а самому идти в скиты… молиться? Да проще мне косить под Бонапарта, на телевиденье центральном появляться и… (в раздумье). Да что скрывать? Ведь думал я об этом. О всяких разных там скитах и боге. Но деньги посильнее силы божьей. Я не могу! Я не могу  теперь не быть магнатом. Я не хочу быть нищим, как все вы!

Клавдия Максимовна: - Да, каждому своё. Тут не поспоришь. Но вы своё возьмёте… Это факт. Ведь жить не просто в этом бренном мире,  вы за грехи ответите сполна.

Толян Толяныч: - К намёкам грязным я давно привык! 

Аркадий: - Какие, к чёрту, господин Качурин, тут намёки? Моя бабуля говорит, конкретно, прямо. Чего тут намекать, когда всё ясно? Вот стану полицейским – и тогда…

Толян Толяныч: - А что тогда? Ты станешь очень честным и перестанешь думать о деньгах? Такого не дано! Ведь все мы – люди. Не сможешь даже ты,  пацан обычный, не думать о деньгах  Я это знаю.

 

         Толян Толяныч подходит к своему «коню», садиться верхом на палочку.

 

Толян Толяныч (с издёвкой): - Счастливо оставаться, господа! Но, впрочем, «господа», вы все условно. Червей земных зову я господами лишь для того, чтоб разум свой потешить. Всё в этом мире нынче неизменно, куски в Кормушке схвачены давно. А мне пора! Сегодня у меня, скажу конкретно, удачный день. Побольше бы таких!  Мне даже орден, может быть, дадут… Ведь я Качурин! Наполеон и я – одно и то же. Но я не лохонусь, как Бонапарт!

 

         Толян Толяныч скачет на своей палочке верхом. Делает круг по сцене, окончательно удаляется.

 

Клавдия Максимовна (с горечью и обидой): - Он прав, придурок этот толстозадый. Как не вертись, никто мы под луною, да и под солнцем ярким. Мы – никто!  Россия возлюбила толстопузов… Но почему? Не ясно никому (устало улыбается). Пойдём домой наш доедать свекольник.

Аркадий: - Нет, погуляем, бабушка, ещё! Быть может, в сквере, кошелёк  поднимем. Теряют же здесь деньги богачи. А в нём представь себе – пятнадцать миллионов! Пускай рублей, не долларов. Пускай! На чёрный день нам денег этих хватит. Куплю себе машину… внедорожник…

Клавдия Максимовна (саркастично): - Пятнадцать миллионов в кошельке? Пожалуй, это чемодан, Аркаша. Но до чего ж наивен ты и глуп (соглашается)! А, в общем, прав ты. Погуляем малость. Погода не плохая, мир не плох.

 

        Клавдия Максимовна и Аркадий собираются уходить, но приостанавливаются и со страхом наблюдают за тем, как, проходящий мимо Степан Захарович не может справиться с псом-невидимкой. Явно, Демофобик куда-то тащит пенсионера на незримом поводке. Рука Степана Захаровича напряжена и вытянута вперёд. Кто бы мог подумать, что потусторонний кобель такой сильный.

 

Степан Захарович (умоляюще): - Остановись, ты, чёртова скотина! Нет силы у меня держать тебя!

 

          Бобик Демофобик слушается хозяина. Они останавливается. Степан Захарович достаёт из кармана пиджака платок, вытирает пот со лба. Собака-невидимка ласково и дружелюбно рычит. Хозяин протягивает к нему руку, желает потрепать его по загривку. Но с испугом отдёргивает её.

 

Степан Захарович (с ужасом): - Сейчас мне очень чётко показалось,  пёс мой, Демофобик, что глажу я тебя не по загривку, а по ноге… или другому месту, что близко у ноги (снова прикасается к собаке, в страхе садиться прямо на сцену, не выпуская поводка из рук). Ну, и дела! Мне бесконечно страшно! Ведь это мне совсем не показалось… Ты вырос за каких-то пять минут и лаять перестал (встаёт на цыпочки, пытаясь погладить псу бока). Ты стал размером с добрую корову. Да что я говорю?! Ты стал большим жирафом. Огромным, молчаливым и угрюмым. Зачем ты это сделал, Демофобик (пёс приветливо, но басисто рычит)? Ведь я тебя теперь не прокормлю. И как введу тебя в подъезд я дома? Ведь ты огромен, хоть и невидимка (встаёт на ноги). Точнее, я запутался совсем. Не я хозяин твой, а тот… другой, наш славный бизнесмен Толян Качурин. Ты вырос не к добру, я точно знаю (обхватывает голову руками). За что же мне такое наказанье? (кричит). О, люди добрые! (Немного успокаивается). Да, впрочем, что кричу я? Я балбес! Какие люди? Пусть народу много, но разве кто-нибудь увидит нас, услышит? Представь себе, я чувствую себя ничтожным червяком и невидимкой. О горе мне! Сожри меня, мой пёс! На этом свете жить мне так постыло. А там… Но что там я не знаю (пёс пытается прижаться к хозяину, но Степан Захарович от мощного удара падает, становится на четвереньки). Конец всему! Пришёл конец всему!

 

         Клавдия Максимовна и Аркадий в страхе на цыпочках удаляются прочь от опасного места

 

                                ЗАНАВЕС ЗАКРЫВАЕТСЯ

 

             

                           ДЕЙСТВИЕ  ВТОРОЕ

 

     Опять под не навязчивую классическую мелодию, и, конечно же, исполняемую на клавесине,  открывается занавес. На сцене стоят  Клавдия Максимовна и Аркадий.

      Музыка смолкает.

 

Клавдия Максимовна (успокаивает себя и внука): - Я думаю, не стоит пса бояться. Пусть вырос он, но очень стал спокойным.

Аркадий: - А всё-таки, Захарыча мне жалко. Он думает, что мы пока не знаем, что пёс его с жирафа ростом стал.

Клавдия Максимовна:- Чего тебе жалеть пенсионера (нравоучительно)? Ты вот себя, Аркаша, пожалей.

Аркадий: - Бабуля, не пойму твоих замуток. Себя жалеть мне? Почему, скажи!       

Клавдия Максимовна (озабоченно): - Я не хотела говорить, Аркадий… Но бабушку  внимательно послушай! Ты должен поступить довольно мудро. Решительно и мудро, дорогой!

Аркадий: - Какие-то проблемы появились? Ты снова гонишь новую пургу? Мне, честно, надоело быть ребёнком! Ты мной повелеваешь так активно. Мне кажется, когда я туалете, ты тоже рядом, близко от меня.

Клавдия Максимовна (укоризненно): - А я тебе всегда, Аркаша милый, только добра желала в мире нашем пошлом. Но ты на бабушку трясёшь какой-то мусор и бочку катишь. Надо быть добрей!

Аркадий: - Ну, хорошо! Я слушаю тебя. Воспитывай пока меня, дурного!

Клавдия Максимовна: - Вот именно! Покуда я жива, должна тебе я быть всегда опорой верной! А уж потом, не знаю, что и делать. Ведь с того света не пошлёшь письма.

Аркадий: - Так что ж случилось страшного такого?

Клавдия Максимовна: - Да, в общем ничего… Но я случайно подслушала беседу твоей Оксаны с этим полудурком, Толянычем… с фамилией Качурин. Она, ты знаешь… так пред ним стелилась. Была готова тут же и отдаться магнату сытому и наглому притом. Ему сказала прямо, что она тебя за человека не считает. Но, слава богу, он её послал…

Аркадий: - Куда послал?  

Клавдия Максимовна: - Да в кучу гениталий, откуда все мы в данный мир явились.

Аркадий (смеётся): - Ах, бабушка! Ну, что же здесь такого? Ведь каждый волен выбирать, что хочет. Какие-то замутки у тебя! Пургу ты гонишь дико, не по делу!

Клавдия Максимовна (удивлённо):- Ты после этого возьмёшь Оксану в жёны? Такого лоха не было на свете! Такого лоха, мальчик мой, как ты, я не встречала даже средь шахтёров, которых так обули повсеместно… Но речь-то не об этом, боже мой!

Аркадий: - Давай оставим стрёмный разговор! Он не о чём, любимая бабуля! Женюсь я на Оксане непременно, ведь всё давно с женитьбой решено. Ведь я теперь почти что полицейский!

Клавдия Максимовна: - Да лучше бы уборщицей тебя они в свою контору взяли.  Ты там никто, ты в полных дураках. Они к тебе присматриваться будут? Да кто они такие? Не ангелы при новеньких погонах, а просто люди… Вот и весь расклад.

 

           Появляется Оксана. Клавдия Максимовна с некоторым торжеством и решительностью смотрит на неё.

 

Оксана: - А я вас в сквере этом потеряла? Везде искала. Наконец, нашла.

Клавдия Максимовна (очень серьёзно и озабоченно): - Я слышала твой разговор, Оксана, с магнатом этим… Просто мимо шла. Теперь Аркаше всё я рассказала, и внуку стало грустно моему.

Аркадий (смеётся): - Мне грустно? Что ты, бабушка, взбесилась? Зачем меня открыто подставляешь перед женою будущей моей?  

Клавдия Максимовна (обиженно, поднимая руки к небу): - О! Господи! Такие оскорбленья терплю я от единственного внука! Да что же я ужасного сказала? Ведь только правду и уже… «взбесилась». Ты бешенной назвал меня Аркаша. За это тебя пёс сожрёт… огромный!

Оксана: - Я догадалась, бобик Демофобик. Но, Клавдия Максимовна, родная, я вам сейчас открою одну тайну, и вы тогда поймёте…

Клавдия Максимовна: - Я знаю, ты сейчас расскажешь сказку о том, что ты с Толянычем знакома почти что с малых лет, что он дружок твой… или там брат троюродный. Ведь это так, Оксана?

Оксана: - Да успокойтесь! Всё гораздо проще. Меня к Толянычу послал ваш внук и дал заданье мне, чтобы я магнату сделалась женою. Но, а потом, с Аркашею вдвоём мы как-нибудь  подчистили бы гада…

Клавдия Максимовна (кричит): - Не верю, что Аркаша мой такой! Не может быть, таким дерьмом внучок мой! Ты на него такое говоришь! Побойся бога! Как тебе не стыдно (надвигается на неё, сжав кулаки)! Скажи мне, что ты шутишь, обормотка! Быть может, я тогда тебя прощу.

Оксана (испуганно, пятясь назад): - Да лучше вы его спросите сами. Не надо мне устраивать, бабуля, бои без правил прямо в месте людном. Нас копы мигом здесь обоих свяжут и скажут: я обидела старушка. Им не докажешь, даже полицейским, что вы бандитка. Чёрт бы вас побрал!

Клавдия Максимовна (останавливается, с надеждой в голосе, к внуку): - Скажи, Аркаша, что не правда это, скажи мне, что такое невозможно.

Аркадий: - Чего тут невозможного, бабуля? Оксана, моя славная невеста, всё делала, как я ей… поручил. Ведь надо же нам как-то выгребаться из нищеты кромешной и коварной. А тут произошла такая встреча. Но вот Качурин – не совсем дурак.

Клавдия Максимовна (со слезами в голосе): - Ужасный мир! Живу и поражаюсь! (берёт себя в руки, с задором в голосе). А впрочем, не права я. Молодцы вы! Но жаль, что не обули вы, однако, магната жирного на палочке верхом. Теперь такого случая не будет. Не каждый день гуляют прямо в сквере миллиардеры без своей охраны.

Аркадий: - Ну, не срослось, потом ещё… срастётся. Оксану я потом пущу на дело

Оксана (она прижимается к нему): - Я, может быть, сама тебя пущу. Ведь надо же делиться личным счастьем со старыми богатыми… людьми.

Аркадий: - Надеюсь, ты в виду имеешь дам. А не каких-то разных извращенцев, которые сочтут меня за даму?

Оксана: - Какая разница, Аркаша, милый друг! Ведь ради денег можно стать и дамой. Ведь это не надолго. Зато мы будем процветать с тобою.

Клавдия Максимовна: - Мечтать не вредно! Только не об этом. Я согласилась с вами лишь частично, и то ведь - поезд далеко ушёл.

 

            Появляется Степан Захарович. Рука его вынута. Но видно, что его что-то страшное и невидимое притащило сюда.

 

Степан Захарович (сокрушённо): - Беда большая приключилась с нами!

Аркадий: - Только не надо ваши все проблемы на нас швырять, как будто мы – помойка!

Оксана: - Если беда случилась, только с вами. У нас всё мирно. Мы здесь не причём.

Клавдия Максимовна: - Так что, Степан Захарыч, славный, дорогой мой, идите вы отсюда и подальше с поганым псом своим… с вонючим невидимкой. Я видеть не хочу ни вас, ни пса!

Степан Захарович: - Но пса-то вы не видите никак. Мой бобик Демофобик – невидимка.

Аркадий (задумчиво): - Быть может, мы давно сошли с ума, и крыша потекла у всех конкретно?

Оксана: - С ума не сходят целою толпой.                                  

Клавдия Максимовна: - Ещё как сходят! Посмотри на мир! Оксана, в нём людей нормальных нет. Тот, кто сильнее тот и господин. Не только господин, но и герой, хотя злодей, людей уничтожитель!

Степан Захарович: - Людей уничтожитель! Как смешно! Людей гораздо более на свете, чем тех же снежных барсов. Поэтому… но тут понятно всё. Вы не хотите выслушать меня, а ведь беда грозит нам всем большая.

Аркадий: -  Ну, говорите! Что случилось с вами?

Оксана: - Но мы не медики, и геморрой не лечим. Не только геморрой, и диарею, ангину, грипп и всякое такое…

Степан Захарович: - Оксана, ваша шутка так банальна. Скажу вас сразу: вещи есть страшнее. Мой бобик Димофобик, например, за это время очень вырос стал побольше…

Клавдия Максимовна (смеётся): - Неужто он размером стал с быка?

Степан Захарович: - Нет, он размером, как жираф огромный, и даже чуть побольше, может быть. А это катастрофа для людей. Для тех, кто вышел прямо из народа… для неимущих, прямо я скажу.

 

          На всякий случай, они, всё же, отходят в сторону от Степана Захаровича.

 

Аркадий: - Но почему для них? А для бояр? Конечно, я имел в виду воров, чиновников и всякий там… вертеп.

Клавдия Максимовна (рассудительно): - Ответ тут прост. Пёс – бобик Демофобик. Народ он ненавидит от души, а потому явился с того света, чтобы сгубить как можно больше душ… из самого обычного народа.

Степан Захарович: - Вы, Клавдия Максимовна, голубка, довольно часто дело говорите. Выходит, вы фрагментами умны.

Аркадий (торопливо): - Довольно! Всё! Пора валить отсюда! Я не хочу быть ужином для пса.

Степан Захарович: - Он вас не тронет. Пёс сдружился с вами. А вот другим завидовать не буду. Ведь жрать ему чего-то очень надо. Ведь он не заяц, чтобы есть капусту. И не жираф, позвольте мне заметить. Хотя размером, вроде как, с жирафа. Вы видели когда-нибудь собаку  таких больших, немыслимых размеров?.. 

Оксана: - Ваш бобик Демофобик – невидимка! Вы что забыли? Наглый вы старик! (поспешно). Но я беру слова свои обратно. Я пошутила, славный старичок. Идите с миром! Что вам нужно здесь?

Степан Захарович: - Мне? Ничего. Но, впрочем, сообщу, здесь у меня  давно набита стрелка. Я должен встретиться с Качуриным вот-вот. Мы с ним уже совсем договорились. Я пса ему решил продать за…

Аркадий: - … за сто рублей?

Степан Захарович: -  За сто рублей продать родного… друга? Да что ж ты говоришь, юнец зловредный! Пёс необычный. Стоит очень много. Отдал за миллион, понятно, баксов.

Клавдия Максимовна (удивлённо): - Что, долларов?

Степан Захарович: - Конечно, не рублей. Таких собак в природе больше нет. Качурин же - Наполеон, и Демофобик украсит очень жизнь его блатную. Качурин хочет быть великим, пусть им будет.

Аркадий: - А как её продашь, собаку вашу? Пёс выше, чем жираф, и… невидимка.  

Клавдия Максимовна: - Да пёс ведь с кем попало не пойдёт.

Степан Захарович: - Конечно, наша сделка может рухнуть. Мы с ним договорились, с Качуриным, конечно. Но только вот теперь мой пёсик хочет жрать. Я чувствую нутром такое дело. Но он пойдёт туда, куда отправлю. Ведь он меня любил ещё при жизни.

Аркадий (удивлённо): - Так вы мертвы, Степан Захарыч, славный?

Степан Захарович: -  Для полицейского давно ты, друг, созрел. Я жив, как видишь. Это пёс мой мёртвый, и вот явился… Прямо с того света. Не про себя, про пса я говорю. Ведь вам я долго говорил об этом.

 

        Появляется Толян Толяныч, всё в той же треуголке и на палочке верхом. У него в правой руке кожаный чемодан.

 

Толян Толяныч (предупредительно): - Надеюсь, старикан, что сделка в силе?                                 

Степан Захарович: - Конечно, в силе. Только пёс подрос. Стал ростом он с жирафа, даже больше.

Толян Толяныч: - Какая разница, старик! Большая псина! Я думаю, что он со мной пойдёт. Кобель разумный. Мы тут же сразу и фургон подгоним. А на Рублёвке места очень даже много. Да что Рублёвка? Есть места другие. Таких Рублёвок по всему земному свету довольно даже много у меня (очень серьёзно). Предупреждаю! Я теперь с охраной. Ребята залегли в кустах малины и всех вас держат, господа, на мушке. Ведь в чемодане в кожаном моём, как мы условились, два миллиона баксов.

 Клавдия Максимовна (Степану Захаровичу): - Два миллиона? Вы же мне сказали, что там, всего лишь…

Степан Захарович: - Вам-то, что с того?

Толян Толяныч: -  Я вижу, информация о купле уже по околотку  разлетелась! Ведь мы ж договорились, без афиши.

Клавдия Максимовна: - Вот это времена! Вот это нравы! Какой-то классик прямо так сказал. А сейчас культурно повторяю.

Степан Захарович (оправдываясь): - Я поясню. Ведь дело в том, что пёс мой… подрос изрядно. Вот я и сказал о случае таком вот этим людям.

Толян Толяныч (примирительно): - Ну, ладно. Пусть так будет. Какая разница! Пусть знают все об этом, козявки, муравьи и тараканы, что я сполна владею и сполна не только треуголкой Бонапарта, но псом огромным, даже невидимкой, который очень вырос, стал большим жирафом.

Степан Захарович: - Так значит, он теперь дороже стоит. Ну, не намного, а всего в четыре раза.

Толян Толяныч: - Нет, за такие деньги, добрый дядя, не стану ничего приобретать.

Степан Захарович: - Ну, хорошо. За два продам, однако. Два миллиона долларов немало. Но и немного.

Аркадий: - Не так уж много, если эти наши деньги сейчас же, срочно, разделить на всех.

Оксана: - Тут я, вполне, с Аркадием согласна.

Степан Захарович: - Да мне плевать, куда он деньги денет! Раздарит нищим или же богатым (Степану Захаровичу). Давай собаку. Вот мой чемодан!

Степан Захарович: -  Ни с кем делиться я не собираюсь (Толяну Толянычу)! А денежки пересчитать бы надо. Ведь мало ли чего.

Толян Толяныч (приставляет коня-палочку к скамейке, садится на корточки, расстегивает чемодан, открывает его, жестом подзывает присутствующих к себе): - Смотрите все! Качурин – не обманщик! И в прошлом времена кидал вонючих! Давно я честен. Месяца четыре (достаёт из чемодана пачку денег, показывает её всем). Тут баксы из Америки, скажу вам. Подсчитано всё чётко! Всё до цента. К тому же и в придачу… чемодан.

Клавдия Максимовна: - Ах, если бы могла я, вас, как надо,  обоих глушануть, но видно… Но видно, не судьба. И жаль мне очень. Ведь рядом чёртов бобик Демофобик! Да и охрана, что в кустах малины. Не стоит ради денег рисковать?

Степан Захарович: - Крылатая мечта, скажу вам прямо! Но только лишь мечта! Поверьте, Клава, я от души вас очень понимаю. Но горю вашему сейчас помочь не в силах. Мой бобик Демофобик по команде всех разорвёт, кого я пожелаю… видеть мёртвым.

Толян Толяныч (очень предупредительно): - Полегче ты, дружок, на поворотах! Гранатомёты в лапах у охраны. Пусть пёс невидим, только промахнуться им будет сложно по такой мишени.

 

      Вдруг бобик Демофобик начинает грозно рычать, зычно лаять. Рука, в которой он держит повод вытягивается… в сторону зрительного зала.  Ещё секунды – и пёс вырвется на свободу. Все отбегают в сторону от невидимого кобеля и его недавнего хозяина.

 

Степан Захарович (с большим волнением): - Мне пса не удержать, всё потому что он… кушать захотел. Людей увидел. Голод ведь не тётка. Сожрёт он сразу человек пятнадцать.

Толян Толяныч (довольно смело приближается к Степану Захаровичу): - Давай, удержим вместе!

Степан Захарович (грубо отталкивает его): - Да что ты, очумел, магнат великий! Да кто ж удержит ярого жирафа! Да не жирафа! Псину-невидимку (сокрушённо)! Он руку оторвёт мне. Отпускаю! Пускай летит в народ! Народ всё стерпит. Ведь жрут его давно со всех сторон.

 

        Видно, что Степан Захарович отпускает  невидимый поводок и падает от усталости на землю. Все остальные от страха садятся прямо на сцену. Слышится мощный собачий лай, людские крики, стоны, плачи. Потом уже не только это. Идёт гул канонады, нарастает шум разрывов снарядов, стрельбы. Война!

 

     Но вот шум удаляется. Вероятно, Демофобик, устремляется всё дальше и дальше.

 

Аркадий (по-взрослому): - Да, бед  ты, старикашка, натворил. Теперь кругом прольётся столько крови. Не только по России, а везде.

Оксана: - Как страшно жить!

Толян Толяныч: - Покупка сорвалась! А люди – быдло! Других бомжи с бичами нарожают. А вот собачку жалко. Обидно, если бобик Демофобик в Америку отсюда убежит.                               

Клавдия Максимовна: - А мне ничуть! Пуская ваш Демоофик живёт и здравствует пред ихним Белым Домом. Чиновники заморские, скажу, упитанный народ и очень сдобный. А Демофобик тоже хочет есть.

Толян Толяныч: - Не надо так, старушка, говорить. Ведь все мы здесь подвязаны под… доллар. А югославы или там арабы… Их можно и бомбить, и даже жрать! 

Степан Захарович (философски): - Вы оба так добры, мои друзья. Но Демофик,  знаю, сам решит, совсем самостоятельно и скоро, кого сожрать, за что, когда, зачем.

Аркадий (хнычет): - Но почему, бабуля, я рождён в большом кошмарном сумасшедшем доме?

Оксана: - И это дом Земля большая наша.

Клавдия Максимовна: - Нет, не Земля! Причём же здесь планета! Большая территория, но меньше, гораздо меньше, матушки Земли.

Толян Толяныч (закрывает чемодан, берёт его в руку, собирается уходить): - Ну, я пошёл. Обидно мне немного, что сделка сорвалась. Где конь мой славный?

Степан Захарович (со счастливой улыбкой на лице, становится на корточки, слышится слабое собачье повизгивание и тявканье): - Счастливый миг (ползает на коленях и поглаживает рукой что-то маленькое и невидимое)! Вернулся Демофобик!

Аркадий (с нескрываемым удивлением): - Что ищите вы там, Степан Захарыч? Каких вы блох решили половить?

Оксана (с сожалением): - Старик наш окончательно рехнулся.  

Толян Толяныч: - А мне-то что за дело (Степану Захаровичу). Приди в себя, старик! А если пёс вернётся… невидимка, или другой какой, то я… куплю его. Он очень нужен мне и Бонапарту.

Степан Захарович (встаёт на ноги, что-то бережно держит на ладони, с любовью и нежностью смотрит на неё): - Не я сошёл с ума, а вы свихнулись, люди! Я говорю вам: Демофобик мой вернулся. Но маленьким он стал, гораздо меньше, чем из под спичек просто… коробок.

Толян Толяныч (радостно): - Давай его сюда! В мою ладонь!

Клавдия Максимовна: - Мне кажется, я сплю, и чушь мне снится. Такая чушь, что просто… невозможно.

Степан Захарович (отходит в сторону от Толяна Толяныча): - Конечно же, отдам, но аккуратно (достает из кармана пустой маленький коробок из-под запонок и бережно опускает что-то невидимое и живое в коробок, закрывает его). С коробочкою этой осторожней. Не открывайте! Может убежать. Денёчка через два кобель мой славный  к вам привыкнет. Я верю, что подружитесь вы с ним (подаёт Толяну Толянычу коробочку). Дня через два откройте коробок, и с вами вечно будет Демофобик.

Толян Толяныч (бережно берёт коробочку, кладёт в боковой карман «наполеоновки»): - Он маленьким останется навеки? Скажи мне честно. Не финти, старик!                               

Степан Захарович (задорно смеётся): - Я так не думаю! Он снова подрастёт. Возможно, даже это будет скоро.

Аркадий: - Не открывать коробочку? Но как же? Ведь жрать-то он захочет за два дня.

Оксана: - Конечно же! Так с голоду он сдохнет.

Клавдия Максимовна: - А Степушке теперь плевать на это! Как выгодно же друга он продал! Был верен пёс ему и после смерти. А вот Захарыч злой, до денег жадный, за просто так отдал родного пса.

Толян Толяныч: - За просто так? Да что вы говорите! Два миллиона самых штатских баксов, которые, скорей всего, возможно, держал в своих руках Обама славный. Я друга бы продал за сотню  баксов. Ведь выгодно. Чего там говорить? Но только псу пожрать, понятно, надо. Вот как тут быть? Коробку не откроешь. Ведь это время трудно переждать.

Степан Захарович (машет рукой): - Да, Господи! Ну, что вы говорите! Ведь пёс сейчас нажрался и сполна! Быть может, Демофобик съел немного. Ну, человек пятнадцать или двадцать. Но этого ему, пожалуй, хватит дня на четыре. Может быть, и больше.

Толян Толяныч (очень серьёзно): - Понял! Не дурак. Дня через два коробочку открою. Я снова удивлю Российский Мир!  Опять все скажут, славный наш Качурин - великий человек. Наполеон!

 

      Торжественно Толян Толяныч направляется к скамейке, где ожидает его палочка с конской картонной головой. Садится на неё и торжественно скачет. Удаляется. Важный и великий, даже более чем Наполеон. Он спешит удивить таких господ же, как сам, новым и не очень обычным приобретением.

                                                               

Клавдия Максимовна (печально): - Ну, вот и всё! Здесь кто-то стал богатым. А умные и грамотные люди ни с чем остались. Нам пора домой!

Степан Захарович (с волнением и дрожью в голосе): - Давайте сядем все на ту скамейку. Я вам открою тайну. Так и быть. Не потому, что я такой хороший. Причина тут в одном, скажу я честно. Ведь Клавдия Максимовна давно меня, пожалуй, с юности далёкой знает. Я верю, что при случае, она и копам сдаст, да и бандитам нашим. Меня, конечно, сдаст, а не кого-то. Она старушка добрая у нас.

Аркадий (первым садится на одну из скамеек): - Мне это интересно. Ну-ка, ну-ка! Вы здорово, Захарыч, говорите. Мне кажется, что это всё к добру.

 

                Все рассаживаются по скамейкам, лицами к залу.

 

Клавдия Максимовна: - Я думала, истории конец. Захарыч что-то там опять придумал. Быть может, есть у вас в кармане кот. Невидимый, как бобик Демофобик.

Степан Захарович (кладёт чемодан на колени): - Я этого баклана караулил четыре дня, Качурина, который… (крутит пальцем у виска) ну, всем понятно, что Наполеон. А тут вы мне внезапно подвернулись, и я решил, что дело… моё сгорело, как трава в огне.

Аркадий: - Пока я ничего не понимаю

Оксана: - Не понимаешь? Я, признаться, тоже.                                

Клавдия Максимовна: - Степан Захарыч, можешь ты яснее, понятнее сказать, о чём тут речь?

Степан Захарович: - Я думал, что теперь мне будет трудно такое провернуть… ведь мы знакомы. А это значит, что пропало дело (разводит руки в стороны). Ну, в общем, не было, скажу вам откровенно…

Аркадий: - Чего там не было, конкретно сообщите!

Толян Толяныч: - Да не было со мною рядом пса! Я был один, без всяких… невидимок.

Клавдия Максимовна: - Ты уж прости, меня, Степан Захарыч, но только вот сейчас ты нагло врёшь.

Степан Захарович (смеётся): - Да что вы, господа, совсем чумные? В такую чушь поверили с размаху! Я просто вынужден был сразу претворяться. Ведь каждую секунду появиться мог в сквере этот жук… Толян Толяныч. Ведь это я ему назначил встречу, и он пришёл. Ведь так мне было нужно.

Клавдия Максимовна (удивлённо): - А кто же укусил меня, Степаша? Ведь даже кровь пошла, и боль я ощущала, и даже пса я гладила по шерсти.

Степан Захарович: - Нет, гладить, Клава не могли вы пса, конечно. Вам это померещилось от страха. Я для порядка ткнул вас вилкой в ногу (достаёт из рукава пиджака вилку). Конечно, ткнуть вас постарался побольнее, чтобы реальная картина рисовалась.

Клавдия Максимовна: - Частично верю, но не до конца. Мне кажется, что пёс такой реальный.

Аркадий: - Реальней некуда! Он цапнул и меня.

Степан Захарович: - Всё та же вилка! Помнишь, ты сказал, Аркадий, что чем-то острым ткнул тебя я в руку. Вот тогда я сдрёйфил, и думал, что… провал. Пропало дело!

Аркадий: - Ну, ты старик, не глуп. За штуки эти ты должен с нами очень… поделиться.

Степан Захарович: - Об этом позже. Слушайте… подробней! Ведь это интересно, чёрт возьми!

Аркадий: - Да, интересно! Но хочу я денег!

Оксана (одергивает его): - Заткнись и слушай! Много мне не ясно.

Степан Захарович: - Оксаночка, ну что тебе не ясно?

Оксана: - Ваш славный пёс… ну… бобик Демофобик мне дважды обмочил изрядно туфли.

Степан Захарович: -  До что ж тут сложного? Со мною же была простая клизма с сахарной водою, точнее даже с чаем (достаёт из другого рукава пиджака спринцовку-грушу). Всего лишь, ловкость рук – и мы у цели! Теперь ты понимаешь, что случилось?

Оксана (задумчиво): - Теперь понятно. До конца не верю, что так меня могли вы славно одурачить.

Степан Захарович: - Я в молодости этим занимался. Там фокусами разными… на сцене. Конечно, я не Кио, я – любитель. Но кое-что мне очень удавалось.

Аркадий: -  А я ведь честно, до конца не верю!

Степан Захарович: - Но почему?

Аркадий: - Ведь был же лай собаки! Рычание. Я видел то, как пёс помчался к людям. А потом… Мне слышались разрывы бомб, снарядов, стрельба, и стон людей, и плачи.

Степан Захарович: - В кармане у меня магнитофон. Точнее, диктофон. Он цифровой, орёт довольно громко (достаёт из кармана диктофон, всем его демонстрирует, нажимает кнопку. Слышится лай, визг собаки, стрельба тоже. Прячет его в карман пиджака). Монтаж всех звуков сделан был не мною. Мне друг помог, он звукорежиссёр. Я объяснил ему, что разыграю  компанию своих былых друзей. Он ничего не знает про валюту (стучит по чемодану ладонью). И вот теперь они у нас. Два миллиона! Заметьте, не рублей. Гораздо круче! Я сделал очень правильное дело. Надул мерзавца, который сделал капитал на бедах, простых людей, которых он считает букашками какими-то. Не больше.

Аркадий (озадаченно): - Но в тему вкатит он. Сюда вернётся.

Степан Захарович: - Он сделает всё так, как я сказал, и коробок он раньше не откроет. А есть у нас два дня в запасе. Исчезнем мы из города родного. Квартиры наши перепишем на знакомых. На этом куш мы сделаем не малый. Но это мелочь, по сравненью, с тем, что дам я каждому из вас по двести тысяч. Ведь это получается – шестьсот!

Клавдия Максимовна (встаёт решительно со скамейки): - Сейчас же я в полицию пойду! Я укрывать не стану проходимца.

Аркадий (очень серьёзно, почти официально, почти по-взрослому): - Зачем идти, бабуля, и куда? Ведь вот он я… почти что полицейский (сурово, но вежливо, Степану Захаровичу). Позвольте, гражданин любезный, срочно представить, показать мне документы!

Степан Захарович (одной рукой хватается за голову): - О! Боже мой! А я вам верил свято! Ну, надо же так в людях обмануться! Ведь эти деньги заработал я! Ни кто-нибудь, а я, прошу заметить!   

Клавдия Максимовна:- Без нас бы ни хрена бы ты не сделал! Тебе бы не поверил толстый шут, который… Впрочем, не понятно. За ним же ведь гонялся Демофобик.  На палочке скакал Толян Толяныч, он убегал от пса, я точно знаю.

Степан Захарович: - Ну, ты тупая, Клавдия, замечу! Ведь я ж про диктофон вам говорил. Ведь этот явный, чёткий полудурок живёт средь приведений и фантомов! Дурак он по рожденью, надо помнить. У нас в России дуракам везёт, когда они воры да и при лапах, понятно всем, «лохматых» (озабочено). Да сколько же, скажите, всем вам надо?

Аркадий (решительно): - На каждого по доле! По пятьсот!

Степан Захарович (встаёт, тычет ему дулю в нос): - А это ты, мой полицейский, видел?! Да лучше я в тюрьму пойду отсюда, чем подлости позволю совершится! (Садиться, уже спокойно). Берите миллион – и кыш отсюда! Пока я добрый. Или не согласны?                             

Клавдия Максимовна: - Не нервничай, Степаша! Мы согласны. Ты их пойми, они ведь молодые. Не понимают то, что говорят.

Степан Захарович: - Ну, вот и славно. Я переживу. Я не такой ведь жадный. Я… обычный. Поэтому  сейчас мы в тишине здесь всё поделим. Место не плохое. Сюда не забредают никогда ни воры, ни бичи и ни бомжи. Не зря с Толянычем я здесь наметил стрелку (встаёт, раскрывает чемодан). Ну, вот смотрите (хватается рукой за левый бок, в области сердца)! Нас он обул. Тут целый куль не денег, а бумаги, нарезанной бумаги, не простой. Ведь были ж деньги!

Аркадий (слезливо): - Он тоже фокусник. Нам пачку показал, потом её в карман спокойно спрятал. Ну, как мы лохонулись (с досадой пинает ногой чемодан)! Ведь я сойду с ума определённо!

 

         Всё вскакивают со скамеек, беспорядочно ходят взад и вперёд, каждый что-то судорожно бормочет себе под нос.

 

Оксана: - Какое преступленье и обман!

Клавдия Максимовна: - Опять народ несчастный обокрали! Нас предали! Жестоко обманули! Для них народ, что блошки!

Степан Захарович: - Пора нам всем идти на баррикады! Ведь с нами не считается никто! А мы народ! Великий, но… наивный. Наполеон, пожалуй, не дурак!

Аркадий: - Наполеон тут ни причём, однако! Пора бороться за свои права! Ведь кинули нас по программе полной.

Оксана (плачет): - Какая неожиданная подлость!                                  

Клавдия Максимовна: - Я в ярости! Я чувствую,  теперь, что я готова к очень страшной битве!

Степан Захарович (становится на колени): - За что? За что, мы пострадали так? Должно свершиться то, что не свершилось.

 

        Звучит Марсельеза. Степан Захарович смотрит куда-то вдаль. Все сжали кулаки. Но музыка смолкает, и перед ними на своём деревянном «коне» с чемоданом в левой руке появляется  Толян Толяныч.

 

Толян Толяныч (весело):- Что приуныли, голуби мои?

Аркадий (с ужасом в голосе): - Но почему вы здесь, Толян Толяныч? Вы, что коробочку уже открыли?

Толян Толяныч: - Коробочку открыл? Да, на хрена! Ведь ты про Демофоба мне толкуешь? Коробочку я сбыл сейчас внезапно магнату одному и сходу. Чётко! Конечно же, навар себе я сделал. На этом заработал миллион. Он мне сказал, что если я дурачусь, и в той коробочке нет… просто ничего, то эти очень добрые ребята меня приговорят и там, под Ниццей, пристрелят, будто мышку полевую. Но я ему сказал, что всё железно и разъяснил, как дело это было. Остался он довольным, как и я…

Клавдия Максимовна (озабоченно и с сочувствием): - Но почему скажите, дорогой, вы быстро так с коробочкой расстались? Ведь…

Толян Толяныч: - Решил я верным быть Наполеону. Подумал, всё прикинул и решил.                                  

Степан Захарович (злобно): - Тогда скажи мне честно, пёс смердящий, зачем  меня ты кинул так преступно? Подсунул мне бумаги целый куль!

Толян Толяныч: - Забудем обо всём! Я пошутил. Точней, не пошутил. Была мыслишка… но вдруг я передумал. Решил остаться честным навсегда.

Клавдия Максимовна (подходит к нему, берёт его за грудки): - Я не пойму, зачем так зло шутить. Народ обидеть очень даже просто. Я б задушила вас, но… слов не нахожу,

Толян Толяныч (отталкивает её): - Прошу вас, господа, не волноваться (подскакивает на «коне» к скамейке, не выпуская палочку из левой руки, правой расстёгивает чемодан, жестом  приглашая всех посмотреть на его содержимое). Наполеон умеет честным быть! Пусть не всегда, но нынче это надо. Ведь Демофобик – дело не простое!

 

          Все подбегают к нему и чемодану, бесцеремонно отпихивают в сторону Толяна Толяныча. Каждый внимательно и нервно рассматривает доллары.  Толян Толяныч отскакивает в сторону, давая им возможность убедиться, недавно обманутым, что всё теперь в норме.  Они все заняты предварительным подсчётом денег. Оксана пытается спрятать пачку себе  под юбку, но Степан Захарович отбирает у неё деньги хлопает, девушку ладонью по «филейной» части тела, грозит ей пальцем. Бабушка гоняется по сцене за внуком, и тоже с трудом, но отнимает у него несколько паче долларов.

 

      Потом все они возвращаются к чемодану, наполненному деньгами, но от него не отходят ни на шаг. Просматривают купюры на свет, нюхают, мнут их в руках… Короче, не совсем верят навалившемуся на них счастью. В это время Толян Толяныч выбирается на середину сцены.

 

Толян Толяныч (произносит небольшой монолог, обращаясь к  Наполеону): - Такой удачи, милый Бонапарт со мною ещё не было пока. Я Демофоба продал не магнату. Я обманул всех этих чудаков! Я сбыл его большому человеку, точней, его секретарям, охране, начальникам великим, лишь для того, чтоб Демофоб свирепый надёжно охранял туза большого от всяких там возможных нападений и всяких разных экстремистов ярых. Ведь экстремистов столько развелось, что даже камню некуда упасть. Про яблоко я, Бонапарт, молчу! Ему, да и плевку, здесь очень тесно. А Демофоб - надёжная охрана! Невидимый, коварный, страшный пёс! Даже на Саммите Большой Восьмёрки или же Двадцатки никто не догадается, что там присутствует безжалостный и страшный Демофобик. Мне орден обещали! Это факт. А может быть и что-нибудь покруче! Но главное теперь, они меня не будут трогать, стану жить спокойней. Без паники я буду брать чужое, писать на нём: «Владелец я, Качурин!». Поэтому не жалко миллионов, я больше выиграл. Лохам мой салют!

Клавдия Максимовна (подбегает к нему, горячо обнимает): - Вы настоящий человек, герой Отчизны! Такой же точно, как Корчагин Павка!

Толян Толяныч (любезно, самодовольно): - Я знаю, есть такой предприниматель.

Клавдия Максимовна: - Какой предприниматель! Говорю вам, что вы, Толян Толяныч, наш… герой! С Наполеоном вы почти что братья.

Толян Толяныч: - Ну, наконец-то въехала ты в тему! Конечно, Бонапарт я здешних мест (он кладёт себе палочку с конской головой на плечо)! Пара тебе, мой конь, и отдохнуть. Немного ты устал от жутких скачек. А я сейчас хочу маршировать (Клавдии Максимовне). Ты следом становись за мной, старушка!

 

         Все остальные, видя такое «праздничное» дело, оставляют, правда, тщательно застёгнутый чемодан с долларами на скамейке и бегут к тем, кто уже построился. Следом за Клавдией Максимовной становиться Степан Захарович, потом – Аркадий, следом – Оксана. Они начинают маршировать по сцене под зазвучавшую, откуда-то сверху, барабанную дробь.

                                

Толян Толяныч (бодро шагая с «конём» на плече, громко):

 

       - Дням грядущим очень рад,

        Наш не лоховский отряд!

        Мы шагаем по России

        И желаем жить красиво!

        Левой – правой! Левой – правой!

        Каждый первый кучерявый!

 

Все (вместе):

 

       - Мы пока что, слава богу,

       Все шагаем дружно в ногу!

       Мир совсем у нас не плох,

       Потому что он – не лох!

 

Толян Толяныч:

 

        - Дружно мы шагать должны!

        Не порвать бы нам штаны!

        Мы шагаем по Отчизне!

        Каждый строит свои жизни!

        Левой - правой! В мир кошмара!

        Жить не можем без навара!

 

Все (вместе):

 

         - Мы частично бед не знаем!

         Дружно в ногу мы шагаем!

         Прочь, бомжи и нищета!

         С нами светлая мечта!

 

Толян Толяныч:

 

          - Хорошо в стране родной

          Тем, кто с толстою мошной!

          Будем дружно жить, ребята,

          Кто - хреново, кто – богато!

          Левой - правой! Неустанно!

          Нищий нам – по барабану!

 

Все (вместе):

 

          - Нынче мы разбогатели!

          Развернулись, как сумели!

          Мы – прекрасные умы,

          И совсем не лохи мы!

 

       Все останавливаются, дружно и счастливо хлопают в ладоши. Каждый, окружив заботой  и вниманием, обнимает Толян Толяныча, жмёт ему руку, неоднократно, даже целует. Все счастливы, и понять их можно. Разбогатели.

 

      Пока идёт долгая и страстная и даже комичная процедура обнимания и признаний, если не в любви, то в «крылатой» дружбе магнату, к чемодану с баксами опускается сверху крановый крюк на тросах. Невозмутимо и спокойно к дорогой поклаже подходит мужичок в строительном комбинезоне и в монтажной каске. Он, покуривая папироску, прицепляет крюк к ручке чемодана. Показывает крановщику или лебёдчику правой рукой «вира». И чемодан медленно, но упорно поднимается вверх, постепенно исчезая из поля зрения. Мужичок в каске, не спеша, уходит.

 

    Всего этого не видят основные герои действа, ибо они ещё очень занятые жаркими обниманиями. Но вот, наконец-то, первым замечает то, что чемодан исчез, Толян  Толяныч. Он вырывается из их объятий.

 

Толян Толяныч (садясь на коня и собираясь отправиться в погоню, кричит): - Пропал ваш чемоданчик, чёрт возьми! Его уперли тихо и спокойно! Ведь даже мне концов не отыскать! Так шашки наголо и к бою, господа! За собственность, за частную, в атаку!

 

       Может быть, в это время и звучит песня «Мы красные кавалеристы…»

 

       Толян Толяныч исчезает, устремляется за кем-то… невидимым вдогонку. Клавдия Максимовна заваливается на бок, как сноп, и потом начинает ползти по сцене, вероятно, таким образом, ищет пропажу. Оксана садится на сцену и звонко смеется, как колокольчик. Аркадий ходит по сцене из угла в угол. Что касается, Степана Захарович, то он тупо, подойдя к скамейке, тщательно прощупывает то место, где только что лежал чемодан.

 

Степан Захарович (проникновенно и философски): - Как стал ты невидимкой, чемодан? Ушёл за Демофобиком  ты… в небо! Быть может, просто не было тебя, и нам почудилась игра в людей богатых (с горечью)? Какой дешёвый мир! Какие люди! Капитализма вот с таким народом за долгие века мы не построим! Так вот и будем на базаре… вечном. Зачем страну нам превращать в общак (спохватывается)? О! Боже мой! Я, как и прежде, нищий! В полицию пойти? Да что за бред? Нас, никого, никто понять не в силах, и даже могут замести в «психушку».

 

        В это время все начинают ползать по сцене, искать чемодан, стонать, причитать и кричать. Даже почти пришедшая в себя Клавдия Максимовна,  стоя на четвереньках, как бы, разгребает  находящуюся перед её носом траву. Что касается, Толяна Толяныча, то он судорожно скачет по сцене на своей палочке, то появляясь, то исчезая.

      

        Вдруг, где-то, невдалеке слышится колокольный звон. Все на мгновение замирают. Потом становятся на ноги. Успокаиваются.

 

Толян Толяныч (задумчиво): - Так что же он сказал, не понял я. Я въехать не могу в такую тему.

Клавдия Максимовна (устало и спокойно):- Голубчик, вы о ком здесь речь ведёте? Никто вам ничего не говорил.

Толян Толяныч: - Он всем сказал, присутствующим здесь… Но только нам неясно, что поведал.

Аркадий: - Так кто и что поведал?

Оксана (понимающе): - Толян Толяныч говорит о Боге. Вы слышите, звонят колокола?!

Степан Захарович (подходит к ним со счастливою улыбкой, колокола внезапно смолкают): - Чего тут понимать? Давно всё ясно! Здесь все мы где-то, в чём-то прокололись. Но выход есть…

Толян Толяныч (нервозно и решительно): - Не дам я больше денег! Я с вами тут и так поиздержался! Почти что нищим стал и подорвал здоровье.

Клавдия Максимовна (злорадно): - Не сомневаюсь, скоро Демофобик, вам лично, Толя, передаст привет!

Оксана: - Он будет в виде… зоны или пули.

Толян Толяныч: - Да что тут говорить! Мне, господа, давно знакомы разные угрозы… Но только мне не стать уже другим. Во всяком случае, на этом белом свете.

Степан Захарович (умиротворённо): - Но выход есть! И очень не плохой. Толян Толяныч, можете купить вы у меня отличного слонёнка!

Толян Толяныч (категорично): - Всё невидимки мне до фонаря! Они моё здоровье подрывают. Кому-нибудь другому продавай!

Степан Захарович (поворачивается к залу): - Я людям и продам… А может быть, и просто подарю. В душе я очень щедрый и… нормальный.

Клавдия Максимовна: - Оставь, Захарыч, бред свой навсегда! Пойду, однако, доедать свекольник.

Степан Захарович (настойчиво): - Здесь бреда нет! Здесь истина, друзья!

Аркадий: - Невидимый слонёнок?! Ха-ха-ха! Точно такой, как наши миллионы!

Степан Захарович (нервно): - Он видимый и даже очень сильно!

Оксана: - Но где же? Покажите нам его!

Степан Захарович (стоит лицом к залу): - Слонёнка неимущим я дарю от имени магнатов всей России (выворачивает наружу карманы брюк, и бегает по сцене, держа их пальцами на растяжку). Смотрите все! О! Люди, это вам!

Клавдия Максимовна: - Да что ж это такое, чёрт возьми?!

Степан Захарович (сообщает радостно): - Да это, господа, слонёнка уши!

Оксана (удивлённо): - А где же хоботок, скажите мне!

Степан Захарович: - Я хоботок отыщите вы сами! Слонёнок ваш, друзья мои, всегда! Слонёнок этот будет вечно с вами!

 

                Звучит классическая музыка, исполняемая на клавесине.

 

                                                    ЗАНАВЕС

 

 

     DEGUSTO или… «пробую на вкус»  

                   (почти комедия рыночного реализма)

                           

                                -  в двух действиях –

 

                               Действующие лица:

 

  Вадим Вадимович Хламов начинающий, но, как бы, перспективный дегустатор, тридцати лет;

  Варан Гартанович Сидоров – начальник службы безопасности частного особняка, сорока лет;

  Марионелла Моисеевна Свардунг – технолог процесса дегустации специальной продукции, чуть младше Сидорова

      

      Оба действия происходят в одном месте, в специальном кабинете   

технического ежедневного инструктажа дегустаторов

                     

                              ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

 

    Обычный, но просторный кабинет с двумя компьютерами, большим столом, несколькими креслами. Большие шкафы с книгами и документацией. Остановка строгая, деловая. На большом столе, кроме компьютеров несколько телефонных аппаратов, прибор селекторной связи. В одном из кресел сидит Хламов. Разумеется, при пиджаке и галстуке. Терпеливо листает какой-то бизнес-журнал с рекламными фотографиями.

   Вздыхает, смотрит на часы, висящие тут же, на стене. Отложив журнал в сторону, встаёт с кресла и начинает  прохаживаться по кабинету. Он отсутствующим взглядом, обозревает  шкафы и, в целом, кабинет.

    Резко раскрыв дверь, в кабинет входит Сидоров с папкой в руках. Садится в одно из кресел, развязывает тесемки папки. Жестом показывает Хламову, что он тоже должен сесть. Тот, пожимая плечами, садится.

 

Сидоров: - Извините, Вадим Вадимович, что заставил вас ждать. Но тут спешка, как говориться, не нужна. Не блох ловим, а занимаемся тем…

Хламов: - Чем?

Сидоров: - А вот иронизировать не стоит! Мы в течение текущего дня будем заниматься только тем, что объяснять вам лично, долго и кропотливо, терпеливо, чем вам предстоит заниматься и, простите уже, ещё раз основательно щупать, изучать, чем вы дышите и как… Вы проверены на сто рядов. Но, на всякий случай, Вадим Вадимович, кое-что проясним ещё раз. Это необходимо. От каждого нашего неверного, моего, конкретно, шага зависит, представьте себе, безопасность государства.

Хламов: - Не понял. Совсем не понял. Мы же не в Кремле и даже не в особняке обычного депутата городской думы, мы просто в доме у конкретного господина… Правда, в очень шикарном доме. Явно, тут дворец.

Сидоров: - У Виталия Тимуровича много таких дворцов и здесь, и за кордоном. Я вам замечу, что он господин очень конкретный, строгий, деловой, но справедливый. И вы правы, вы сейчас находитесь не просто в доме, а во дворце, который чуть поменьше знаменитого… Зимнего. Ну, знаете, есть такой. Сейчас там, в Питере, Эрмитаж располагается. А владелец всего вот этого… здания, где мы сейчас находимся, на столько важный, я подчёркиваю,  господин, что вам и не снилось. Достаточно мне назвать его имя и отчество и вам всё станет ясно (торжественно и с придыханием). Да, представьте себе Вадим Вадимович, это тот самый Виталий Тимурович! Вот!

Хламов: - Мало ли Виталиев Тимуровичей ходит по белу свету, к примеру, в поисках работы или чтобы… иногда пожрать чего-нибудь.

Сидоров: - Не надо утрировать, в том месте, где даже мысли записываются на видеоплёнку. Это особый Виталий Тимурович, который… Ну, вам и не надо знать. Радуйтесь, что у вас есть работа, уважаемый господин Хламов.

Хламов: - Я радуюсь. Я понимаю, что тут… особый случай. Я просто так сказал про всяких разных Виталиев Тимуровичей… Я имею же право привести конкретный жизненный пример?

Сидоров: – Имеете право. Но пример не конкретный. Всё размыто. Если бы я был не культурным человеком, то я сказал бы, что у вас в голове – навозная жижа. Но из-за своей воспитанности и природной интеллигентности я не скажу, что вы хам и ничтожество. Тупейшие сравнения! Я не о себе. Я о том, что вы говорите. К слову сказать, наш Виталий Тимурович иногда появляется в телевизионной передаче, которая так и называется: «Вам и не снилось!» Каждому, даже не очень далёкому теперь человеку, ясно, что безопасность государства…

Хламов: -… и его народа.

Сидоров: - Не перебивайте, пожалуйста! Я говорю не о народе. Я говорю о более важном явлении: о государстве и тех господах, которых оно пригрело… Оговорился,  с вами, тут! Чёрт возьми! Не пригрело, а просто обратило на их деятельность внимание и поддержало так, что они…

Хламов: - …не оказались в подвалах, на чердаках и канализационных колодцах.

Сидоров: - Вы начитались стихов не запрещённого, но не нашего, не народного… поэта Некрасова или там прозаика… Короленко, и потому, не вникая в суть вопроса, зубоскалите.

Хламов: - Что вы такое говорите? Я даже не слышал ни о Некрасове, ни о Короленко, ни о Чернышевском, ни о Герцене, ни о Радищеве… Ничего я этого не знаю! А если и знал, то забыл. Лучше про них забыть. Так жить проще.

Сидоров: - Вот-вот! Я же говорил, что при всех ваших способностях, вы ещё не совсем созрели для… жизни в демократическом обществе. Я вам сейчас говорю о ныне здравствующих, о тех господах, которые находятся под гласной и не гласной охраной государства. Они – наши кормильцы.

Хламов: - Я вот и смотрю, сколько откормленных нынче в России. Всё имеют – и жильё, и нормальную работу, и добрую зарплату.

Сидоров: - Ну что я могу вам такие доводы сказать, уважаемый? Тут целая философия… И  время показало…

Хламов: - … основной массе народа дулю. Получается, кукиш. Не понимаю, чем таким особенным отличаются от нас, простых, так сказать денежные мешки с двумя ногами? Их имена и они сами занесены в Красную книгу, что ли? Но ведь сейчас миллиардеров у нас много. Значит, получается, слава богу, богатеем… средне… статистически. Если всё взять в среднем, то на каждого нищего, бомжа и бича приходится… Одним словом, живём мы очень здорово! Слава партии «Единая Россия»!

Сидоров: - Правильно! Вечная… э-э… слава! Верно и справедливо мыслите, Вадим Вадимович. Я тоже её член. Заметьте, очень активный член.

Хламов:- Когда член активный – просто замечательно и даже… хорошо. Большая радость в доме с таким вот… членом. С него начинается душевная теплота и взаимоуважение. И жена ласковая, и хозяйственная, и добрая.

Сидоров: - Правильно. Не только в доме, но и в государстве при таких членах – полный порядок. Наши члены – всем членам члены! Разве плохо, спрошу я так, что у нас, в стране, имеются свои миллиардеры и мультимиллионеры?

Хламов (очень тихо): - Ещё как имеются! Скажите, пожалуйста, как и где им удалось заработать такие космические деньги?

Сидоров: -  Тут кроется… очень важная государственная тайна. Представьте себе, что не для… разглашения.

Хламов: - А что, могут быть у государства тайны от собственного народа?

Сидоров: - Могут! Во благо…

Хламов: - Во благо отдельно взятых господ? Мне вот, чтобы заработать миллион долларов, надо было бы трудиться полторы тысячи лет на трёх работах, вообще, ничего не употреблять в пищу, даже рожки, ходить только в набедренной повязке, вот тогда…

Сидоров: - Скоро вы будете нормально зарабатывать. Но такое произойдёт только в том случае, если вы не прекратите болтать антинародного, можно сказать, экстремистского вздора. И не стоит отвлекаться от темы. Я напоминаю вам, что мы обязаны за сегодняшний день ещё раз проверить вас на лояльность к существующей власти.

Хламов: - Мне безразлично. Я лоялен и аполитичен. Я только повторяю, что говорят другие люди. Многие… всякое говорят.

Сидоров: - А вы взрослый мужчина, но повторяете за всякими хулиганами самые не хорошие слова. Ая-яй!

Хламов: - Меня зомбировали. И те, и другие. Я не виноват в том, что  вот именно такой! Я ведь уже заполнил десятки анкет, в которых настойчиво намекал, что я не шпион, ни диверсант и даже… ни экстремист, не имею ни крамольных связей, ни родственников в  сомнительных коллективах, не участвую ни в каких митингах, не состою, не судим… Даже знакомых за границей нет. И открою вам тайну!

Сидоров (заинтересованно, отодвигает в сторону папку с бумагами): - Ну-ка, ну-ка! Что там у вас?

Хламов: - Вам, как… доброму человеку и активному члену руководящей, то есть я хотел сказать, партии власти в вашем лице, доверительно сообщаю. Не для разглашения.

Сидоров: - Говорите! Не стесняйтесь. Мы постараемся всё уладить. На вас весит убийство или вы обокрали пивной ларёк?

Хламов: - Нет. Всё гораздо страшнее.

Сидоров (озабочено): - Что?

Хламов (очень тихо и с грустью): - Можете верить или нет, но  у меня не имеется денежных вкладов не только в швейцарских банках, но даже и в нашем… сберегательном, родном, российском.

Сидоров (удивлённо): - Страшно! Почти позорно… Но поправимо. А почему у вас нет нигде и ни каких вкладов?

Хламов: - Потому что гречка подорожала. А мы все – я и моя жена, двое маленьких детей очень любим гречневую кашу, и по той причине лишних денег у нас не наблюдается. Какие могут быть вклады?  Регулярно, один раз в месяц мы садимся в тихий и плотный семейный круг, и едим… с блаженством гречневую кашу. И тогда даже я начинаю верить, что живу в кромешном… раю.

Сидоров (наставительно улыбается): - Ах, этот неуместный и совсем не смешной ваш… юмор! Если бы вы только до конца понимали, куда вы попали, в чей уютный домик, ну, допустим, дворец, то так бы не улыбались…. Скептически. Надо уметь ценить то, что даровала вам сама судьба. В некоторой степени, я вам даже завидую. Но чисто по-человечески,  нахожусь в состоянии радости за вас и за таких вот, как вы… никчемных и непутёвых. Везёт же… некоторым.

Хламов: - Мне приятно, что вы не очень завистливый господин. Но вот, скажите, как бы я улыбался, если бы окончательно осознал, в чьём дворце я нахожусь?

Сидоров: - Вы бы улыбались задорно, с искринкой в глазах, как та самая лисица, которая отбирает у ворон последний кусок сыра. Ведь забавно! Правда?

Хламов: - Очень весело!

Сидоров: - А ведь  здесь, в данном особняке,  любое не верное действие может нанести не поправимый вред государству через лицо, которое… Одним словом, вам доверено, в очень большой степени, здоровье и безопасность человека, который… Очень государственный человек… в мировом масштабе.

Хламов (пожимает плечами): - Я слышал, что он просто богатый… миллиардер, но даже не депутат городской думы. Я уже говорил. Он, так сказать, владелец заводов и, как констатировал про зарубежную буржуазию в своё время, один из классиков советской литературы для младшего школьного возраста, не только заводов, но и газет, и пароходов. Сейчас такие господа очень даже есть.

Сидоров: - Ну вот, вы начинаете, в конце концов, понимать, Вадим Вадимович, что… богатые тоже плачут. Но здесь, слава богу, пока веселятся.

Хламов: - До первой пули,

Сидоров (возмущённо): - Что? Я не расслышал или мне показалось? Вы что-то сказали про пулю?

Хламов: - Отрицаю! Про пулю я ничего не говорил. Просто, начал рассказ о том, что у меня, в моей комнатке, которая, как бы, расположилась в квартире на двенадцать хозяев, проживает маленький ёжик, и зовут его Пулик.

Сидоров: - Проверим! Если у вас в наличии имеется такой ёжик, то… тогда ладно.

Хламов: - Сейчас ёжика нет. Его нет… с нами!

Сидоров: - Почему?

Хламов: - Он скоропостижно скончался от… вселенской грусти.

Сидоров: - Когда?

Хламов: - Только что. Я чувствую… душой. У нас с ним (почти что плачет) телепатическая и духовная связь. Он умер ещё и от плохого аппетита.

Сидоров: - Когда?

Хламов: - Что «когда»?

Сидоров: - Когда вы прекратите паясничать и готовиться к тому, что я вам сейчас скажу.

Хламов: - Уже прекратил! Но я не вру, я очень страдаю (стонет). Пулик был для меня больше, чем друг. Мы ходили с ним на охоту.

Сидоров: - На кого охотились? На мышей?

Хламов: - Нет! В основном,  боровая дичь. На лосей тоже. Но редко. Тут врать не буду. Не хорошо говорить не правду. На уток и гусей ещё мы с ним охотились. Он… плавающий ёжик. Очень умный. Всё умел и многое знал. Мне… больно.

Сидоров (с вздохом): - Если так, то примите мои соболезнования. Я сочувствую вам и сожалею, что вас постигло такое горе.

Хламов: - Да, постигло. Лучше бы я…

Сидоров: - Может быть, вы и правы. Лучше бы вы…

Хламов: - В каком смысле? Я не то хотел сказать. Лучше бы я, вам не говорил о своей утрате. Тогда меньше бы и сам страдал, и вам не приносил бы тяжких страданий.

Сидоров: - Я ничего. Я… держусь. Понимаю, у вас трагедия. Но, всё равно, вы пока задавайте вопросы! Но только не дурацкие. Нам надо работать. А дельные задавайте вопросы, по теме вашей… работы. Время – деньги!

Хламов: - Ладно. Договорились. Буду мудрым и осмотрительным, как большой и умный ворон из чукотских сказок, а не наш, московский, который без сыра остался, и всё по помойкам… шастает. Говорю! А вы слушайте, и потом не утверждайте, что не слышали. Я за  прошлую прошёл мощную медицинскую комиссию, но так и не понял, кем я здесь, у вас, буду усиленно трудиться и зверски напрягаться. Что всё это означает?

Сидоров: - Не спешите. Всему своё время. Подробности данного плана вам объяснят другие компетентные люди, а я…

Хламов: - А вы кто? Кто вы?

Сидоров: - Я здесь начальник службы безопасности всего этого… жилья и ораны, и, кроме того, почти что, личный секретарь… Вы понимаете, кого. Извините, я с вами долго общался и до того, и сейчас. Но вот не представился вам. Завертелся! Зовут меня Варан Гартанович Сидоров.

Хламов: - Знаю! Варан – это птица такая.

Сидоров (наставительно и с упрёком): - Это не птица, не рыба, и даже не гигантская ящерица, как утверждают мои недруги. Так звучит моё имя. А вот у вас всё просто. Вадим Вадимович Хламов. Не интересное имя и отчество. Самоё обычное, не престижное. Обычное такое… Но не огорчайтесь.

Хламов: - Я не собираюсь огорчаться Мне и не надо, чтобы было интересно. Я не какая-нибудь певица, балерина или телеведущая. Меня устраивает моё имя и отчество.

Сидоров: - Вам, что, Вадим Вадимович, так и не сказали, кем вы будете здесь добросовестно, активно и качественно служить?

Хламов: - Конечно, мне про это сообщили… шёпотом. До моего сведения довели, что я буду дегустатором. Но, почему-то, меня очень тщательно… Одним словом, четыре дня все врачи специальной поликлиники, включая стоматолога, внимательно рассматривали моё анальное отверстие, то есть заднепроходное. А ведь я не прячу там не то, что героин, но даже записку от… какой-нибудь подруги детства. Нет! Я скажу более культурно и примитивно. Они изучали то место моей прямой кишки, которое… Если вы когда-нибудь, ходили в туалет по большой надобности, то знаете…

Сидоров: - Ходил! Знаю!

Хламов: - Так вот. Простите, но волшебники в белых халатах тщательно прощупывали и даже изучали под микроскопом то самой моё родное… выходное отверстие. Они, понимаете, Варан Гартанович,  нюхали, мяли его и прочее. Внедряли туда какие-то странные металлические инструменты в тот район моего тела, которое в народе называется «очком». Здесь у вас, в тереме вашем, что такое располагается? Дом «голубых»? Приют педиков? Если так, то я не дам своего согласия, ни за какие деньги и бублики, участвовать в таком вот мероприятии!  Я стопроцентный мужик.

Сидоров: - Сразу же хочу вам открыть тайну и сказать откровенно. Здесь нет, не было и не будет извращенцев. А если бы и были… гомосексуалисты или, к примеру, лесбиянки, то, наверное, для таких надобностей нашлись бы, вполне, симпатичные и очень молодые мальчики и девочки. Должен прямо сказать. У вас лицо очень даже не подиумное и совсем не голливудское. Если бы вы мне приснились, то мне стало бы не хорошо. На долгое время. А ведь я - участник боевых действий, участвовал  в нескольких локальных войнах. Так что, прошу вас, Вадим Вадимович, не снитесь мне, пожалуйста. Лучше так… наяву скажите прямо, что вас не устраивает и почему.

Хламов: - Я понимаю. Я дегустатор. Моя работа опасна и трудна. Можно сказать, пробуя на вкус самую разную пищу, я рискую быть отравленным. Во имя…

Сидоров: - На данную тему и по этому профилю… здесь уже давно набран штат таких дегустаторов, которые пробуют и разные блюда, и спиртные напитки, и даже лекарства. Некоторые уже удостоены правительственных наград… кое-кто посмертно. Яды, понимаете, сейчас изощрённые… изготовляют. Но ведь зарплата здесь, у дегустаторов такая, что ни одна комплексная бригада шахтёров на самом далёком севере не получает столько… даже за полгода.



ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама