драматургия - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: драматургия

Лекомцев Александр  -  Синдром Сусанина (комедии для театра, которого нет)


С нами бобик Демофобик
(лохотерапевтическая комедия в двух действиях)

DEGUSTO или… "пробую на вкус"
(почти комедия рыночного реализма)

СИНДРОМ СУСАНИНА
(комедия-диагноз в двух действиях)

Переход на страницу: [1] [2] [3]

Страница:  [2]

Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru

Хламов: - Я согласен! Буду трудиться, подвергаясь риску для жизни. Но я должен знать, Гартан Варанович…

Сидоров: - Не оскорбляйте моего отца! Всё наоборот.

Хламов: - Я никого не оскорбляю. Что «наоборот»?

Сидоров: - Моего папу звали Гартан, а вы называете его Вараном. Намекаете на то, что моя мама с кем-то изменяла моему папе? Была с каким-то моим тёзкой, но более старшего возраста, чем я, в непристойных связях, и я, получается, незаконнорожденный.

Хламов: - Нет, я ни на что не намекаю. Я понял. Всё надо переставить местами, Варан Гартанович.  Но что я должен… делать как дегустатор, Варан Гартанович?

Сидоров: - Не в моей компетенции. Сейчас сюда придёт главный технолог по этим, таким вот, специфическим делам и всё вам, Вадим Вадимович, объяснит. Но если вы слышали о таком явлении, как коммунизм, то вы будете жить при нём. При коммунизме! Вы и ваша семья. И ваш ежик Пулик, если бы он был жив, тоже ни в чём бы не нуждался. У вас будет всё! Вы человек необычной судьбы… Вам должны завидовать сотни тысяч… нет, пожалуй, что миллионы российских  граждан. Не только не имущих, но и весьма состоятельных.

Хламов (с интересом и опасливо): - Меня, что, пошлют на Марс… без скафандра и жратвы?

Сидоров: - На Марсе дегустаторы не нужны! Они необходимы здесь! Именно такие, как вы! Вас природа наделила…

Хламов: - Чувствительной задницей?

Сидоров: - Именно, так. Но скоро вы подробно узнаете обо всех тонкостях вашей профессии. Не от меня. Я вам даже, где-то, завидую… Правда, я уже говорил. Но тут происходит дружеская, так сказать, зависть. Ни хрена не будете делать, честно говоря, за такие бабки! Ваша святая обязанность - только жрать до отвала, чего только не пожелаете, и кому надо показывать свою задницу?  И в туалет ходить, как можно чаще. И всё!

Хламов: - Вы меня интригуете! Здесь снимают фильм про голых?

Сидоров: - Здесь никто и ничего, причём, ни с кого не снимает. Сам технологический процесс требует того, чтобы вы, время от времени, специалистам демонстрировали своё заднепроходное отверстие.

Хламов: - Зачем?

Сидоров: - Это надо родине! Вы, можно сказать, своеобразный Штирлиц. Вы на посту!

Хламов (вскакивает с мест и прикладывает пальцы ладони к правому виску своей головы): - Да здравствует, «Единая Россия» (садится)! Дай ей бог целиком проглотить телёнка и кости не выплюнуть! Да здравствуй Виталий Тимурович!

Сидоров (тоже вскакивает): - Ура (садится)! Мы отвлеклись. Но ничего. В любой момент,  всегда не зазорно и уместно вспомнить о сплочённом, дружном и огромном коллективе добрым словом, о людях, которые…

Хламов: - …уже сидят на «Ё-мобилях»!

Сидоров: - Нет! Они сидят на хороших, дельных машинах. А этот самый… «Ё-мобиль», как и многое другое, пусть находится в распоряжении самого главного участника телевизионных рекламных роликов. Им, рекламным актёрам, всё можно. Им позволено надевать костюмы Дедов Морозов, а вместо валенок – ласты. Народ у нас  выбирает не самых путних, а безудержно весёлых и остроумных. Вот тебе и – «Ё-мобиль»!

Хламов: - Нуда, помню. Зайчики – в трамвайчике, жаба – на метле, а на «Е-мобиле»…

Сидоров: - У вас очень рассеянное внимание. Очень! Вот это не так и здорово и даже плохо. Но… ничего. Представьте себе, в данном доме частенько бывает и наш… прославленный водитель «Ё-мобиля». Причём, сидит он не на самом почётном месте. Но ваших ушей сейчас достигла информация не для разглашения.

Хламов: - Прямо сейчас возьму – все дела брошу и пойду разглашать суровую военную тайну! Кому? Зачем? Для тех, например, буду сообщать великую новость, кто всё ёщё считает, что автомобиль –  не транспортное средство, а млекопитающее животное? Так вот им без особой разницы, кто, где и как сидит. Без разницы! Хорошо, если они обитают в «Ё-бараках», а то ведь многие переселяются активно в «Ё-подвалы», в «Ё-канализационные колодцы», на «Ё-чердаки». А некоторые… Я не хочу, дорогой мой, Варан Гартанович, выражаться с помощью ненормативной лексики… Ведь многих уже… зарыли, они ушли к «Ё-матери»!.. В Иной мир. А могли бы ещё и пожить. У нас, то есть теперь у них, получается, тоже подбирается великая партия нищих, бомжей и бичей! Тоже ведь - единая Россия, но другая… сказочная. И на том, и на этом свете. Вы вот видели старинный фильм «Генералы песчаных карьеров»?

Сидоров (с достоинством): - Партия «Единая Россия» не рекомендует своим… членам смотреть антинародные киноленты, причём, зарубежного производства. Они способствуют неверному восприятию реальности. Я не считаю, например, Жоржи Амаду большим писателем.

Хламов: - Он что, тоже из… Иркутска? У них там всё… схвачено неведомыми силами.

Сидоров: - И даже не из Новосибирска и Красноярска… Он не из Сибири, а из Бразилии. Какой вы непонятливый, Вадим Вадимович! Но про Жоржи Амаду я ничего не знаю, я не помню о таком факте. Я абсолютно не знаю о том, что он житель Латинской Америки. А раньше знал… Так что,  не желательно смотреть такие… безнравственные фильмы членам партии «Единая Россия». Ответственные члены!

Хламов: - Пусть они сами посмотрят, а не их члены… Но успокойтесь основательно. Это же безобразие происходит не у нас, а там… у них. Их подрастающему поколению хреново. А нашему – хоть бы что. У нас всё замечательно (радостно). Чем хуже – тем лучше! Правильно? А я тут наговорил вам всякой чепухи. А вы подумали, что я лично кого-то знаю из партии Лимонова. Нет, не знаю! Я тихий и скромный. Но мы отвлеклись от темы. Вы мне так и не сообщили, сколько я буду получать на этой каторжной работе, на которой…

Сидоров: - …на которой не надо чего-то делать, а достаточно только показывать свою задницу… специалистам, то есть самую действующую часть вашей нижней половины тела. Само отверстие, так сказать. Не моё дело, конечно. Но вот для меня загадка, тайна, можно сказать. За такую ерунду и ломить такую… заработную плату!

Хламов: - Не стоит иронизировать, Варан Гартанович. Грешно и даже не красиво смеяться над очень серьёзными вещами. Я бы вам не советовал… ёрничать. Вы называете мою будущую работу ерундой. Но ведь если Виталий Тимурович решил, то, значит… Вы так говорите, получается, о безопасности очень важного государственного человека и его семьи,  что я просто считаю безнравственным держать всё это в тайне от общества и, в особенности, от заинтересованных лиц. Вдруг ваш и наш Виталий Тимурович узнает то, как вы относитесь к его здоровью и потенциальной безопасности. Что будет тогда? Мне трудно представить даже, как он среагирует на ваше… злопыхательство. Но он будет прав.

Сидоров (смущенно): - Виноват, Вадим Вадимович! Откуда он узнает? Да и зачем ему в такие мелочи вникать? Просес идёт, а там… Одним словом, всё нормально. Шутка такая… случайно у меня сорвалась… вырвалась. Кому интересно…

Хламов: - Всем! Это будет интересно всем! Без исключения! Даже Малахову, который… умеет на телевидении всё главное сказать сам, а вот остальным – заткнуть рты (примирительно). Ну, ладно. Я не обратил пристального внимания на ваше критическое и очень негативное отношение к моей будущей работе, а вы не слышали от меня слово, очень похожее, к примеру, там, на слово «пуля».

Сидоров: - Конечно, Вадим Вадимович. Как же по-другому. У нас теперь один коллектив с вами.

Хламов (удивлённо): - Вы тоже, Варан Гартанович, будете всем интересующимся показывать свою задницу?

Сидоров (возмущённо): - Да что я с дуба, что ли, упал (берёт себя в руки)? Я просто хотел сказать, что я не достоин показывать… и не обладаю такими… талантами. У меня другое – служба безопасности и охрана.

Хламов: - Я не понял! Так, всё-таки… Вы не ответили на мой самый важный вопрос.

Сидоров: - Какой вопрос? Вы хотите узнать, прямо немедленно, прямо сейчас, чем вы будете заниматься на вашей… ответственной работе?

Хламов: - Нет. О работе потом. Чуть позже. Я готов даже дерьмо пилить тупой пилой, но лишь бы хорошо зарабатывать, чтобы денег хватало на житьё мне и моей семье, от одной получки до другой.

Сидоров (берёт чистый лист бумаги, со стола шикарную авторучку пишет на ней сумму в цифрах): - Я лучше подам вам лично в руки листок бумаги, на котором всё будет написано. Посмотрите – и всё вам будет понятно. Вслух говорить не буду, но вот… напишу.

Хламов: - Почему? Вы думаете, что я бескрайне глухой. Увы, вы ошиблись! Я даже в своё время пел в школьном хоре. Чем вы объясните такой свой маневр? Вы любите писать? Вы писатель? Вы из бессмертной династии Донцовых?

Сидоров: - Бросьте вы! Просто когда мы будущим дегустаторам произносит сумму их заработной платы вслух, то многие из них падают в обморок. Причём, доложу я вам, отключение сознания у них происходит весьма и весьма глубокое. Опасное. Одного даже увезли отсюда на "скорой"…

Хламов: - В больницу?

Сидоров: - Ну, прямо уж, и в больницу! Обязательно, что ли, в больницу? Что, кроме больниц, мало других мест, что ли? В морг его отвезли!

Хламов: - Что, он очень расстроился?

Сидоров: - Нет, он умер от… нахлынувшего счастья.

Хламов (решительно): - Не надейтесь! Я не умру. Я не отдамся свей безвременной и скоропостижной кончине. Давайте сюда вашу бумажку! Не стесняйтесь! Я очень смелый, отважный и решительный.

Сидоров (подаёт ему листок): - Моё дело предупредить. Но, на всякий случай, возьмите себя в руки. Хотя, может быть, я преувеличиваю. Тот же Чубайс, скажем так, побольше получает, а ведь ничего и никому не показывает. В обморок не падает. Привык. Культурный очень и… незаметный. Скромный, как синий платочек… из песни. У вас хоть какая-то работа, а вот у него… Впрочем, молчу.

Хламов (решительно берёт в руки бумагу, пока не смотрит на цифру): - Он и подобные начальники ещё как показывают народу… всё, что надо и не надо. Впрочем, сейчас демократия, и лучше… мне промолчать (изучает написанное Сидоровым). Ага. Ну, вот, видите, я изучил копию будущего… важного документа. Весьма доволен и рад. Но в обморок не падаю.

Сидоров: - Вы – крепкий орешек.

Хламов: - Я понял главное. Я – нужный человек, и поэтому столько много рублей буду получать в вашей… конторе в течение календарного года. Меня такой факт радостно удивляет. За год такие деньги… Не плохо. Видать, дорого стоит моя задница. Но пока я не знаю, как её использовать на практике. Я про свою задницу.

Сидоров (пожимает плечами): - Скоро всё узнаете. Но кто вам сказал о рублях? Эта сумма в американских долларах. Извините, Вадим Вадимович, что не евро. Экономика должна быть… экономной, а масло – масленым. Один классик так сказал. Но кое-кто и кое-где уже всё пересмотрел, и он уже тот товарищ… ответственный – теперь не классик. А просто, он – часть нашей истории, которую мы усиленно… забываем. И правильно!

Хламов (с жутким страхом): - Не надо политических воспоминаний! Продолжим… о главном! Что? Это, получается (хватается правой рукой за левую часть груди), выходит, что я буду… иметь в тридцать раз больше, чем предполагал? Вот это годовая зарплата в долларах! В глазах мутновато…

Сидоров (с некоторым безразличием): - Здесь в цифрах зафиксирована не годовая денежная дотация, а месячная… без премиальных.

 

         Голова Хламова безвольно падает на стол, он теряет сознание. Сидоров встаёт и прямо состоящего со стола графина выливает на голову Хламову огромную порцию минеральной воды.  В кабинет с большим кожаным чемоданом входит Свардунг. Кладёт его прямо на стол.

 

Свардунг (садится в одно из кресел): - Понимаю. Наш новый дегустатор узнал о своей новой зарплате. Неужели мы его теряем (прикасается рукой к голове, к губам)? Нет. Вроде, горячий и дышит. Значит, будет жить. Зарплата у нас тут, у всех, не такая уж и плохая, а мужчина, будущий дегустатор, молодой и впечатлительный. Вот, если просто сказать, чуть кони и не двинул.

Сидоров (задумчиво): - Может быть, он совсем не от этого и потерял сознание. А  по другой причине. Я, хоть и не эмоциональный, но допускаю, что причина потери его сознания заключается совсем в другом.

Свардунг (озабоченно): - Что-то серьёзное?

Сидоров: - Для нас чужая беда – до фонаря, Марионелла Моисеевна. Как водится.  А вот у него горе в семье.

Свардунг (всплёскивает руками): - Да что же такое у нашего коллеги? Говорите же, Варан Гартанович! Я поняла. Смерть… Как ужасно! Все мы под богом ходим… Но мы поддержим. Соберём денег на похороны, кто сколько сможет. Постараемся на Новодевичьем кладбище покойника устроить…

Сидоров: - У него, понимаете, только что скончался любимый ёжик Пулик. Трудно будет в путёвом месте похоронить ёжика, хотя, если постараться…

Свардунг: - Если он так переживает за кончину безвременную своего ёжика, то он – замечательный человек и… ответственный. Я в этом уверена. Боже мой (раскрывает блокнот и смотрит в него), боже мой… как его… А-а! Боже мой, бедный Вадим Вадимович Хламов! Мир праху ёжика Пулика! Или Гулика?

Сидоров (утвердительно): - Всё правильно. Именно, Пулика.

Свардунг: - Тут мы разберёмся. Всё сделаем, как надо. Пулик будет погребён, почти что, с воинскими почестями. Но надо выводит его из состояния потери сознания. Я думаю, что пришло время мне провести с господином Хламовым  некоторый инструктаж, хотя бы его начальную, вводную часть.

Сидоров: - Нет, извините, Марионелла Моисеевна, я ещё не всё доложил нашему… новому дегустатору.

Свардунг: - Я могу присутствовать при вашей беседе?

Сидоров: - Не желательно. Но, я думаю, что вам… можно. Вы ведь тоже государственный человек… почти, как я.

Свардунг (с некоторым возмущением): - Я более важный человек и специалист, чем вы! Я технолог по специализированной дегустации! От меня зависит…

Сидоров: - Молчу, молчу! Оставайтесь! Потом распишитесь в специальном документе о неразглашении нашего разговора с господином Хламовым.

         

          Хламов шевелится, приходит в себя, поднимает голову. С некоторым недоумением смотрит на окружающих.

 

Хламов (слабым голосом): - Где я и кто вы? И кто я?

Свардунг: - Вы – наш новый дегустатор Вадим Вадимович Хламов! А я технолог по процессу дегустации – Марионелла Моисеевна Свардунг. Теперь уже что-нибудь можете вспомнить и понять?  Соберитесь! Возьмите себя в руки!

Хламов (вскакивает с места, и начинает бегать по кабинету): - Значит, это не сон?! Но я понял, что не дегустатором я буду. Ясно! Я стал, почти что, гомосексуалистом… для избранных государственных господ (решительно). Я согласен! Если родине надо и Виталию Тимуровичу, то я согласен! За такие «бабки», за такую «капусту»! Я истинный патриот… Я согласен. Могу приступать, хоть сейчас.

Свардунг: - Успокойтесь, дорогой вы наш, Вадим Вадимович! Вас не обманули. Вы, на самом деле, пришли сюда служить дегустатором. Никем другим, а только дегустатором. Присядьте! И послушайте, что я скажу!

Хламов (садиться в кресло, но, на всякий случай, кричит): - Да здравствуют «голубые»! Свободу гомосексуалистам всего мира!

Сидоров: - Да зачем вам компания педерастов? Вам же сказали, доверительно и убедительно сообщили, Вадим Вадимович, что ваша задница будет применяться строго по назначению.

Свардунг: - Приношу искренние соболезнования по поводу кончины вашего верного друга Пулика. Примите моё участие… Часа через два мы отправим к вам домой похоронную команду и всё устроим на высоком уровне. Он, покойник, сейчас у вас дома или в морге?

Хламов (с ужасом): - Кто в морге? Кто в моём доме покойник?

Сидоров (участливо напоминает): - Ну, как же! Вы же, Вадим Вадимович, сообщили мне о гибели вашего ёжика… Пулика. И теперь вам очень грустно.

Хламов (удивленно): - Ежик Пулик был моим другом (спохватывается)? А нуда! Мне очень грустно! Конечно, был мой ёжичек для меня… очень большим другом! Мы все скорбим. Сейчас над ним рыдает жена. Дети в школе. Они не в курсе… Какой удар! И что его надо хоронить? Где?

Сидоров: - Я считаю, что разумней всего, извините, конечно, опустить в землю гроб…э-э… с его телом на специальном кладбище для животных, если вы не возражаете. Но с почестями. Как водится.

Свардунг: - Может быть, и так. Но если вы настаиваете, Вадим Вадимович, то можно и среди людей… закопать. Простите, я хотела сказать, захоронить.

Хламов: - Не надо среди людей… Не хорошо. Пулик был гораздо порядочней и культурней многих людей.

Сидоров: - Правильно. Не совсем это будет здорово. Всё-таки, хоть и замечательный, но ёжик. Да и у нас ещё не на столько развито демократическое общество, чтобы… Вот когда разовьёмся, тогда будем делать то, что пожелаем. Людей будем хоронить на кладбище для животных, а ёжиков и даже аквариумных рыбок… в нормальных местах.

Хламов: - Хорошо, я сообщу жене, что вы подъедете, через два-три часа. Ежик Пулик будет молиться за вас на том свете.

Сидоров: - Только не говорите, пожалуйста, что ваш Пулик был очень верующим…. Животным. Ведь о покойниках надо сообщать только хорошее или ничего.

Хламов: - Нет, дорогой Варан Гартанович, мой Пулик, к моему глубокому сожалению, был атеистом. Вы тут правы… основательно. Он недопонимал… важности текущего момента. Не вникал в суть происходящей политики, когда все поголовно вдруг стали…Тут надо такое дело понять и посочувствовать моему бедному ёжику. Колючее животное. Что с него возьмёшь? Ведь и читать он не мог. Как я не бился! Всё бесполезно. Впрочем, может быть, и мог. Но тщательно скрывал от меня, что…

Сидоров: - Вы должны взять себя в руки, Вадим Вадимович. Необходимо окончательно прийти в себя. Однако, именно сейчас, мы закончим сначала наши с вами дела, а потом уж я передам вас в руки…

Хламов: - Правосудия или Виталия Тимуровича?

Сидоров: - О чём вы? Какого правосудия? Вы в самом надёжном месте. И вряд ли сам… Виталий Тимурович когда-нибудь пойдёт с вами на контакт. Он на столько занятой господин, что… Вы должны понять, что тут, в особняке, свои законны, и никто их не отменял. Вы, можно сказать, почти у себя дома. Теперь здесь ваш второй дом. Никто вас не обидит, благодаря вашему уникальному… заднепроходному отверстию.

Свардунг: - Я только скажу, чтобы напомнить Вадиму Вадимовичу или сообщить, если господину Хламову не известно, что в переводе с латыни «дегусто» означает «пробую на вкус». Вот и вся премудрость. Теперь вам всё ясно?

Хламов: - Не полностью. Только фрагментами… ясно. Я, сказал бы, пунктирами. Как я, простите, своей задницей что-то смогу пробовать на вкус. Не по латыни, не по-русски. Ни на каком языке не получается.

Сидоров: - Не торопитесь, господа! Давайте сначала я выскажусь до конца. А потом уже вы займётесь вашей технологией. А мне поручено доложить господину Хламову, каких он, пусть авансом, но удостоен привилегий (встаёт и выходит на середину кабинета). Я волнуюсь, потому и встал на ноги. И хожу вот… от волнения!

Свардунг: - Да говорите же, Варан Гартанович! Время дорого! Нам сегодня ещё много предстоит сделать.

Сидоров: - Я всегда волнуюсь, когда произношу пусть короткие, но яркие монологи (начинает интенсивно ходить по кабинету). Дорогой, Вадим Вадимович! Центральное Дворянское собрание нашей республики, я имею в виду истинное, а не самозванцев всяких, так вот, оно присвоило вам титул виконта, узаконила уже существующий  ваш родовой герб, и вернула вам, в вашем лице, три имения, принадлежавшие роду Хламовых. Это село Мпырняковское Вышегородского уезда, один из островов в Тихом океане… Название уточняется. А так же вам принадлежит, к сожалению, пока условно небольшой город, построенный во времена сталинской мракобесии, под названием. Лучезарск. Может быть, мы переименуем его в Хламовск. Документы оформляются, и завтра вы их получите. Вся церемониальная часть произойдёт на следующей неделе и, может быть, в последующие дни. Будут присутствовать члены правительства и прочие… Но это не главное. Будет сам… ну, вы знаете, кто будет. Тут уж Виталий Тимурович покажется. Ответственный человек!  Но, конечно же, не приглашён на церемонию  водитель «Ё-мобиля». А другой, конечно, нарисуется помладше возрастом и чином постарше, повыше рангом, предполагают, что он очень серьёзный и разумный человек. Одним словом, Диман вам ещё пригодится.

Хламов (со слезами на глазах): - У меня было тяжёлое детство, а вы, Варан Гартанович, надо мной издеваетесь.

Свардунг: - Нет, дорогой вы наш, Вадим Вадимович, господин Сидоров не издевается над вами. Он говорит то, что есть, что ему приказали передать лично  вам…

Хламов (серьёзно): - Хорошо. Как будет выглядеть герб моего рода? Впрочем, я сам постараюсь догадаться. Это большая задница на огромном зелёном поле, прильнувшая к траве на лужайке.

Сидоров: - Нет, задницы там не будет. На гербе изображён двуглавый олень.

Хламов: - Почему двуглавый?

Сидоров: - Тут очень традиционный подход. У нас ведь… всё двуглавое. И уже наукой доказано, что в природе существуют сиамские близнецы с разницей в возрасте в десять и более лет.

Свардунг: - Какой ужас! Получается, что они срослись в процессе пусть не политической, а просто обычной жизни.

Сидоров: - Невероятно, но факт. Срослись. Злые языки утверждают, что ничего в жизни нет страшней такого вот… дьявольского тендема. Это вам не «мы с Тамарой ходим парой». Тут… явление!

Хламов: - Не хочу ничего слушать о таких страшных вещах! Мне не хочется пугаться. Будет ещё время. Я с детства напуган… всякими сказками. Вы уж, извините, господин Сидоров, но вам на такие темы надо помолчать! Давайте продолжим говорить обо мне, а не о каких-то там… сиамских близнецах. Что дальше?

Сидоров: - Вот это по-деловому! Хоть и грубовато сказано, но по-деловому. Продолжаю! Заказано около полусотни мемориальных табличек. Они через неделю будут прикреплены к тем зданиям, может быть, и даже деревьям, в тех местах, где вы находились чаще всего.

Хламов: - Понял. Типа, «здесь был Вася».

Сидоров: - По мысли верно. Но текст совершенно другой. Наиболее грамотный и проникновенный. «Здесь жил и работал…» или там «неоднократно посещал, присутствовал» и прочее. Ну, и в таком духе. Кроме этого, вам присвоено внеочередное звание полковника… правда, я не знаю пока ещё, какой армии. Но звание уже присвоено. За особые заслуги перед народом и страной вам начислена особая республиканская пенсия и, кроме того, вы награждаетесь знаком «Почётный железнодорожник».

Хламов: - Нуда, на электричках я ездил. Приходилось…Понимаю, что сейчас всё можно тем, кто успел вдруг стать богатым… Но я ведь пока ещё… Я ведь даже качана капусты в своей жизни не украл на поле. Какой из меня новый русский?

Сидоров: - Очень даже скоро вы им станете, Вадим Вадимович.

Свардунг: - Слушайте же, дорогой, Вадим Вадимович, господина Сидорова! Если вы будете прерывать его пламенную речь, то мы сегодня ничего не успеем сделать.

Хламов: - Хорошо, я буду изо всех сил стараться… молчать. Но…

Свардунг (с участием): - Я понимаю, что вам предстоит ещё предать земле вашего друга Пулика. Но… мужайтесь.

Хламов: - Понятно… мужаюсь.

Сидоров: - Продолжаю! Постараюсь высказаться покороче. И сообщу самое основное! Завтра по ходу действий всплывут и ещё кое-какие приятные детали. Они, непременно, вас, Вадим Вадимович, порадуют. Так вот! Отныне и навсегда вы обеспечены усиленным продовольственным пайком. Это распространяется на всех членов вашей семьи. Что туда входит, перечислять не буду, ибо на такое дело потребуется около двух суток. Там же ведь ещё и денежные дотации на содержание прислуги, покупку мебели, одежды, сувениров и всего прочего.

Свардунг: - Не стоит перечислять! Виконт сам во всём разберётся, господин граф, то есть, ваше сиятельство!

Сидоров: - Извольте не перебивать меня, любезная княгиня!

Свардунг: - Так давайте же, чёрт возьми, побыстрей, Варан Гартанович! Не тяните кота… за одно место! И сделайте лицо попроще. Ну, такое, к примеру, как у бывшего питерского дворика, пока ещё не ставшего большим чиновником.

Сидоров: - Очень сложно, но постараюсь.

Хламов: - Да, граф, княгиня дело говорит. У нас, у дворян, принято выражаться коротко и по делу. Мы, дворяне и полковники…

Сидоров: - Ладно. Буду краток! То есть, я хотел сказать, краток буду. Просто не хочу повторять слова одного автомобилиста-любителя. Ё-моё! У меня имеется свой словарный запас. И не хуже (достаёт из кармана связку ключей, подходит к Хламову, вручает их новоиспечённому виконту), чем у… Это, дорогой вы наш, Вадим Вадимович, разрешите вручить вам вот эти скромные ключи от пятикомнатной квартиры в центре Москвы и заодно и тоже… ключи от загородного особняка под названием «дача». Кстати, он и  располагается не так далеко от Рублёвки.

Хламов (снисходительно): - Что ж, вручайте, Варан Гартанович (с важным видом берёт у него из рук ключи). Но только я не понял… Что я там буду жить, что ли, в квартире и особняке?

Свардунг: - Если вы не хотите там обитать с вашей семьёй, то можете разводить в предоставленных вам шикарных помещениях  аквариумных рыбок или… ёжиков. Вы же любите верных и колючих друзей. У вас же есть собственное поместье в Вышегородской губернии и собственный остров в Тихом океане. Живите там.

Хламов (яростно показывает дулю кому-то, невидимому, в сторону): - Пусть правнуки Робинзона Крузо там живут! А в московской квартире никаких ёжиков я выращивать не буду! Вот им этим ёжикам… в тумане. Всю Россию обворовали, всё добро народное себе присвоили… Мне тоже надо! Я тоже хочу… к большой кормушке поближе располагаться!

Сидоров (по-отечески): - Напрасно вы так, виконт. Марионелла Моисеевна имела в виду настоящих ёжиков. Натуральных.  А вы начали такое вот… рассуждать про наших уважаемых… предпринимателей.

Хламов: - Да, понятно. Я не прав. Я погорячился. Но ведь сами понимаете… Такой стресс, такая вот неразбериха в голове, что сразу и…

Свардунг: - Понимаем. Потерять верного друга, который скоропостижно скончался…

Хламов: - Я постараюсь это пережить, но мне будет очень трудно. Невыносимо… трудно. Но я… переживу. Нас, дворян и полковников, просто так не возьмёшь! Теперь я на такси буду  ездить, не считая денег.

Сидоров (хлопает себя по лбу, и достаёт из кармана ещё одну связку ключей): - Чуть совсем не забыл (вручает Хламову  ещё одну связку ключей). Вот вам ещё одни ключи!

Хламов (радостно и удивлённо): - Что, ещё от одной квартиры?

Сидоров: - Уважаемый виконт, но вы же не ёжик. Я полагаю, что вы в состоянии отличить ключи от автомобиля «Мерседес-Бенц» от тех, которыми открываются входные двери в помещение. Ездите на ней на здоровье! И запомните! Это ключи от автомобиля. Входные двери в квартиру ими не откроешь!

Хламов (прячет ключи во внутренний карман пиджака): - Оно, конечно, как в сказке. Но ни каких там документов, прав на вождение автомобильного транспорта и даже мопеда (разводит руками) у меня в наличии не имеется. Я только на самокате могу… и то ведь такое в детстве и было. Ещё до того времени, когда я попал в детский дом.

Сидоров: - Детский дом? Вы, получается, герой. А права  на вождение автол транспорта у вас уже  в машине, в бардачке, и там же ключи от четырёхэтажного гаража. Пока скромного здания, но со временем…

Хламов (почти шёпотом): - Но я же не умею водить машину. Я нигде не учился на такое… дело. Я ведь только что вам объяснял.

Свардунг (пожимает плечами): - А кто у нас, из самых… процветающих,  учился? Надо уметь родиться сразу же с деньгами и кучей дипломов, и удостоверений. И чего там уметь! Машина, она и в Саудовской Аравии – машина. Мы предположили, что вы в процессе научитесь водить даже трамвай. Я тоже пару-тройку человек задавила на своей «Тойоте». Ничего. Они, теперь уже покойники, получаются, что сами виноваты… Ведь даже по тротуару надо ходить осторожно.

Хламов: - Ну, если так… Тогда нормально. Конечно, научусь водить машину. Пусть не сразу, но через полгода… научусь.

Сидоров: - Не забывайте, что у вас уже почти имеется личный шофёр. Там, в вашем личном гараже, находится и другая машина. Скажу вам, такая… представительная «японская» модель.

Хламов: - Понял! Такая вот иномарка, собранная, где-нибудь, в Ленинградской области, как бы, в Колпино? Или её наши доблестные тихоокеанские моряки выловили из Японского моря? Согласен! Пусть я мало проживу… по причине всяких там… цезиев, но зато – хорошо.

Сидоров: - Не говорите вздора! Там всё чисто. Машина приобретена, за полтора года до… печальных событий. А ваш личный шофёр – классный водитель. Человек он ответственный и уже устраивается… к нам. Медицинскую комиссию проходит. К вам… он устраивается. Будете иметь и домработницу, личного секретаря-референта…

Хламов: - Я не хочу их иметь! Я очень люблю свою жену Машу!

Свардунг: - Какой-то вы странный, извините, виконт. Их ведь можно иметь совсем не в том смысле, в котором вы… представляете.

Хламов: - Понял! Но я подумаю. Может быть, я буду их иметь… во всех смыслах.  А Машу можно ведь и так… любить. И для тренировки полезно. Моя Маша порадуется за нас… обоих. За себя и за меня.  Надо познавать мир! Как много у меня есть! И всё благодаря моей… заднице! А я ведь ещё и звука никакого с помощью её не произвёл.

Свардунг:  Ещё успеете. Обязательно произведёте. Это тоже по технологии… предусмотрено и обязательно.

Хламов: - Нормально. Но я вот… не понял. А где орден?

Сидоров: - Какой орден?

Хламов: - Ну, почти всё мне дали, а вот ордена не повесили на пиджак.

Сидоров (несколько, обиженно): - Не юродствуйте, виконт! Орден надо заслужить. Хотя бы месяца два-три следует проработать добросовестно по своей… новой специальности. Награды просто так не даются. Тут юродствовать не надо. Не очень-то и красиво получается.

Хламов: - Понятно. Нет, что вы… Я не в обиде. Однако, немного грустно.

Свардунг: - Это вы про ёжика вспомнили. Ведь горе сразу не отступает. Потребуется время.

Хламов: - Конечно. Я никогда не забуду Пулика. Никогда!

Сидоров: - Наверное, я что-то упустил. Но в процессе ещё что-то вспомнится, и я вам сообщу. А пока оставлю вас обоих тут… Ещё вернусь! Вы тут поговорите о технологическом процессе.

Свардунг: - Идите, Варан Гартанович! Но если желаете… Впрочем, данная информация строго… только для нас. Вы тут, извините, граф, лишний человек. Тут тайна. Причём, она не только коммерческая, но, скажу прямо, и государственная. Поскольку здесь расположен дом-особняк не простого человека.

Сидоров: - Я понимаю. Стремительно ухожу! Я чуть позже вернусь. Не всё ещё и мной сказано.

 

            Сидоров уходит, унося с собой и папку с бумагами. Свардунг открывает чемодан, достаёт из него рулон туалетной бумаги и кладёт перед Хламовым.

 

Свардунг (весело, с хитринкой в глазах): - Вадим Вадимович, вы можете мне сказать, что это такое?

Хламов: - Конечно, могу. Туалетная бумага. Иногда я применяю её на практике, когда нет в наличии газеты со свежими новостями.

Свардунг: - Вот и славно. Я, правда, лично пользуюсь только туалетной бумагой и всегда, заметьте,  высококачественной. Но теперь вы поняли, что будете дегустировать, то есть пробовать на вкус? Но это если перевести  с латинского языка.

Хламов: - Чего там переводить, Марионелла Моисеевна. Я понял! Мне предстоит регулярно жрать эту бумагу. Я согласен съедать каждый день килограммов двадцать такой бумаги и даже больше. За такие деньги, понятно, согласен! Может, придётся её и нюхать.

Свардунг (смеётся): - Вы рассмешили меня. Это понятно. Вы новичок. Вам трудно сразу всё понять.  Мы будем делать всё постепенно, входить в работу плавно. Но скажите, мой дорогой Вадим Вадимович, кто же есть туалетную бумагу? Даже бомжи и бичи её не едят.

Хламов: - Помню, что даже во времена перестройки и после неё, когда очень было… жутковато народу от шоковой терапии, когда господа воры обворовывали народ, даже тогда бичи, бомжи, нищие и бездомные не ели туалетную бумагу. Картон жрали, а вот туалетную бумагу… не слышал о таком. А если так, тогда позвольте мне узнать, каким образом я буду пробовать её на вкус! Задницей, что ли?

Свардунг: - Вот теперь, виконт, вы близки к истине. Именно тем самым местом, которое у вас тщательно изучалось и просматривалось с помощью специальной, самой современной, техники, вы и будете дегустировать бумагу.

Хламов (ошарашено): - Как? Я же не фокусник! У меня там… за последнее время не выросло ни одного зуба. Или вы вставите? Челюсти туда вставите, да?

Свардунг: - Скажу прямо (немного раздражённо)! Регулярно после посещения  туалета в… данном направлении выделения из организма отходов вы просто будете вытирать свою, скажем так, как вы выражаетесь, задницу. Так именно вы и говорите. Я согласна, так проще и понятнее. Я стараюсь… подстроиться, чтобы мы лучше понимали друг друга. И я уверена, что мы с вами придём к консенсусу.

Хламов: - О моём консенсусе не было речи. Ведь мы говорили только о заднем проходном отверстии. А консенсус пусть себе висит или там… стоит. Когда  как…

Свардунг: - Мне показалось, виконт, что вы слабо знаете латынь и другие языки. Или я ошибаюсь? Пожалуй, что нет. Так вот, поясняю. Консенсус – это соглашение, договор на взаимовыгодных условиях. Там ещё есть и другие смысловые значения. Но про то, о чём вы предполагаете, ни слова.

Хламов: - Обо всем не напишешь и не расскажешь. Но я теперь всё понял. А чего тут не понятного? Я правильно сказал. Задница… она ведь – не передница. Вы вот поинтересовались, княгиня, намерен ли я регулярно вытирать туалетной бумагой задницу, когда потребуется. Скажем, да, задницу! Да, стану вытирать! Конечно, буду регулярно вытирать своё заднепроходное отверстие, а не время от времени. Мне ещё до памперсов далековато… Я ещё очень молод. Я готов  тщательно вытирать своё заднепроходное отверстие, если это надо… родине. За такие деньги я согласен использовать и для таких вещей даже наждачную бумагу. Но зачем моей стране всё это надо? Разве ей не всё равно, в каком состоянии я буду находиться после…

Свардунг: - Но речь идёт, как раз, о ваших прямых обязанностях. Вы – дегустатор. А такое слово, само определение, звучит гордо! Вы – дегустатор туалетной бумаги. Мы отбирали вас из нескольких тысяч человек, и вы подошли на такую… важную роль и ответственную должность.

Хламов (хнычет): - Может быть, поговорим о том, как мне теперь одиноко без ёжика Пулика? Ведь тут всё понятно.

Свардунг: - Успокойтесь! С телом покойного всё будет в норме. Если там, за гробом есть жизнь, то ваш Пулик будет очень доволен. А теперь вернёмся к туалетной бумаге.

Хламов: - Я начинаю что-то понимать. Мне надо будет определять мягкость этой бумаги своей задницей и рекомендовать её для использования.

Свардунг: - Наконец-то, вы начали потихоньку приходить в сознание и кое-что соображать, виконт. Дело в том, что ваше заднепроходное отверстие очень… особенное. У вас в том районе очень чувствительная и здоровая слизистая оболочка. Она способна будет определить не только качество бумаги, но среагировать на всякого рода яды, вредоносные микробы, неприемлемые фруктовые красители и прочее. Вы должны будете со временем  помощью свого заднепроходного отверстия определять сразу же, моментально, где, когда, как произведена продукция.

Хламов: - Должен буду  сразу, не задумываясь, как великий экстрасенс, назвать адрес производства, фамилию, имя предпринимателя, которые…

Свардунг: - Это совсем не обязательно. Но вы, оказывается, вы не такой уж и ёжик, каким я вас считала. Вы всё схватываете налету. Но вы поняли только самый мизер, самую малость. Завтра я принесу географические карты, и я очень подробно всё вам расскажу.

Хламов: - Что, я ещё буду ездить в командировки… со своей задницей?

Свардунг: - Ни в коем случае! Вы нужны нам здесь! Какие командировки? Вы дадите подписку о неразглашении того, чем здесь и как занимаетесь! У наших конкурентов свои секреты, а у нас – свои…

Хламов: - Тогда я не понимаю, зачем мне нужны будут географические карты. Что ими тоже надо будет подтираться? Или как там и что?

Свардунг: - Неужели вас так глубоко задела смерть ёжика, виконт, что вы опять несёте, простите, всякий вздор?

Хламов: - Зачем мне изучать географические карты, княгиня? Что я шпион какой-нибудь или диверсант? Или министр? Ему-то надо знать, куда он едет и зачем.

Свардунг: - Запомните, что даже ни одна учительница географии не подтирается географическими картами. А зачем и куда ездят министры… сейчас, вы, как и весь народ, в курсе. Просто им надо куда-то ехать… Такое хобби. Хочется иным из них, к примеру, сесть публично перед телекамерами за штурвал самолёта или подойти к винту подводной лодки и с видом знатока произнести: «Да-а, она-то штуковина железная! Побольше бы, господа, китайского железа нашей металлургической стране!». Но тут их дела, государственные. А вот вам следует глубже вникать в тему нашего разговора. Поясняю, географические карты вам, Вадим Вадимович, понадобятся для того, чтобы знать, в каких районах добывается древесина, из которой произведена определённая партия туалетной бумаги. Кроме того, вы должны помнить и весь перечень существующих ароматизаторов. Запах, к примеру, там присутствует апельсина или лимона… Или ещё чего. Или нам  подделку поставили… Всё вы должны знать. Цвет бумаги, размеры, рисунок, конфигурацию, виды упаковок… Но настоящее мастерство придёт к вам не сразу. Даже при вашем таланте. Мы понимаем. В первые дни работы вам будет нелегко. Дел навалиться на ваши плечи и, скажем так, на вашу задницу много.

Хламов: - Я начинаю нервничать и никак не соображу окончательно, причём здесь моё заднепроходное отверстие. Я понял, что мне надо будет подтираться и сообщать результаты моей… подтирки. В основном, утверждать бумагу на мягкость и ядовитость, и прочее. Там всякая мягкость, точнее, степень мягкости и ощущения комфорта.

Свардунг: - Но ведь не только речь идёт о качественном состоянии бумаги.

Хламов: - О моём физическом состоянии. Понял. Я здоров.

Свардунг: - Мы в курсе, что вы, Вадим Вадимович, пусть в каком-то смысле, неудачник, но добрый и положительный человек, и это очень важно.

Хламов: - Почему так важно, что я замечательный человек?

Свардунг: - Именно потому, что ваше состояние души может, и такой факт уже доказан накуй, может перейти через общее биополе и на ту партию туалетной бумаги, малую часть которой вы дегустируете. Виталию Тимуровичу, его родным и близким не нужны отрицательные эмоции. Если душа в здоровом и добром состоянии, то и тело, разумеется, тоже.

Хламов: - Интересно. Мне нравятся такие вот размышления. Видать, от йогов пошло… и теперь плотно засело в чьих-то картонных и железных черепах.

Свардунг: - Не стоит утрировать, полковник. Именно, по той же самой причине вы всегда должны будете находиться в хорошем и добром расположении духа, желать в мыслях всему миру только добра и простить всех своих… врагом. Тогда о негативе, который может перейти на партию бумаги, не может идти и речи.

Хламов: - Но состояние моей души ведь не самое основное в моей работе, дорогая княгиня?

Свардунг: - Вы правы. Давайте, Вадим Вадимович, вернёмся к основному. Вы будете постоянно заполнять специальные технологические карты, к примеру, после химических анализов. Их, таких карт, много. Но ничего не попишешь. Не дай бог, конечно, но в бумаге могут содержаться всякие не желательные вещества и даже яды. К сожалению, экстремисты  - это не выдумка нашего президента. Они… есть! Они существуют, и ходят, и бродят, как голодные… бармалеи и совсем не удивляются, почему они такие.

Хламов: - Согласен. Люди всякие есть – и хорошие, и не очень. Так, значит, через собственную задницу я могу погибнуть за… родину. Ну, не за родину, а за славного и великого человека Виталия Тимуровича.

Свардунг (встаёт с места, вполне серьёзно, закусив губу): - Нет, именно, за родину мой дорогой, можете погибнуть. Но это ведь почётно и… геройски. Наш замечательный работодатель Виталий Тимурович – это часть нашей великой и непобедимой страны. Такие замечательные люди, как он… У меня нет слов. Таких очень мало. Может быть только Барак Обама и он, ну и…

Хламов: - А как же остальные… люди?

Свардунг (садится): - И про остальных наши «рулевые» не забывают. Сейчас без туалетной бумаги не обходятся даже нищие, которых, почему-то, становится всё больше и больше. Они просят милостыню, в большинстве случаев для того, чтобы приобрести рулончик туалетной бумаги. Пусть самой дешёвой и не совсем качественной. Но, именно, туалетной бумаги. И в глазах у них – благородство, и красивая мечта о будущем. Какие прекрасные порывы души!

Хламов: - Я и не знал. Я предполагал, княгиня, что сначала для того, чтобы человеку понадобилась туалетная бумага, необходимо сожрать, хотя бы, кусок хлеба. Ну, вы понимаете, Марионелла Моисеевна, сначала – вход, потом – выход…

Свардунг (задумчиво): - Как вы прямолинейны и грубоваты, виконт! Но мудры! И ведь, возможно, вы даже в чём-то и правы. Но главное – туалетная бумага. Не хлебом единым жив человек!

Хламов: - Конечно, не хлебом единым. На прошлой неделе мы с женой купили два килограмма селёдки… уценённой. Так мои ребятишки проглотили её вместе с костями. Мы поняли, что не хлебом единым, а ещё – и селёдкой, и гречневой кашей.

Свардунг: - Давайте продолжим! Запомните раз и навсегда, Вадим Вадимович! Бумажки после каждой подтирки не выкидываются. Они аккуратно складываются в специальные пакетики чёрного цвета, пылевлагонепроницаемые. Указывается в специальном приложенном документе, то есть, документально подтверждается то, какую партию бумагу вы брали на пробу, что ели, допустим, варёных омаров или ромштексы из филейной части закормленного, почти на смерть, тапира. Там же в специальной графе указываете,  какой у вас примерно был стул, то есть кал, жидкий, средний или твёрдый. С точностью не до секунд, но до минут. Обязательно и непременно! Правда, у вас есть специальная сопровождающая-контролёр. Она будет всюду и везде находиться рядом с вами, Вадим Вадимович, Молодая такая, энергичная, деловая!  Обязательно её присутствие с вами на всех приёмах пищи. Ваш контролёр будет есть то же самое, что и вы,  употреблять в пищу в качестве завтрака, обеда, полдника, второго полдника, ужина и так далее то же самое. Это закон! И тут его никто не отменял.

Хламов (иронично): - Надеюсь, что она не намерена присутствовать рядом со мной в туалете, когда мне потребуется опорожнить свой желудок?

Свардунг: - Ходить вам по… большой нужде придётся очень часто. Партий бумаги очень и очень много, и надо выбрать самую лучшую. Так что…

Хламов: - Договаривайте, Марионелла Моисеевна!

Свардунг: - Конечно, виконт, я договорю. Лиза наша в самые ответственные минуты вашей деятельности всегда будет рядом с вами. Да, её звать Лиза, приятная девушка. Во всех отношениях. Душевная, и всё в таком роде.

Хламов: - И она будет слушать все эти… звуки, издаваемые моим заднепроходным отверстием?

Свардунг: - Она не только будет их слушать, но и записывать на диктофон, и ваше лицо снимать на видеокамеру. Тут ведь очень важно  зафиксировать, то, в каком настроении находились вы, перед важнейшим моментом … перед опустошением вашего желудка и после подтирки вашего анального отверстия. Она, ваш референт, и технический работник.

Хламов: - Я ей тоже должен показывать свою задницу и после каждого похода в туалет? Или по желанию?

Свардунг: - Успокойтесь, господин Хламов! Прикасаться к вашему священному… месту она не станет, но снимать на видеокамеру его до начала самого процесса и после его завершения просто обязана. Тут прослеживается её прямая обязанность и…. можно сказать, священный долг. Такая у неё работа.  Так что, надеюсь, вы не намерены мешать Лизе по-ударному трудиться?

Хламов (с неподдельно грустью): - Не буду… мешать.

Свардунг: - Кроме этого,  именно вы определяете, исходя из своих ощущений, степень мягкости бумаги по десятибалльной шкале. Не забывайте всегда указывать в документах  время и место вашего рождения. Обязательно, национальность.

Хламов: - Я не думаю, уважаемая княгиня, госпожа Свардунг, что после каждого моего похода в туалет, у меня будет меняться национальность.

Свардунг: - Предполагаю, что нет. Но недоразумения уже имели место. Например, у нас один господин, в графе «национальность» стал писать: «новый русский». Хорошая зарплата повлияла неадекватно на его разум.

Хламов: - И что?

Свардунг: - Мы вынуждены были пойти ему на уступки. И не напрасно. Он единственный в мире человек с такой… национальностью – «новый русский». Он теперь большой человек. В министерстве…

Хламов: - Кем? Полотёром трудится?

Свардунг: - Напрасно вы, утрируете, Вадим Вадимович! Не полотёром, а заместителем… почти самого и пресамого. Слушайте дальше! К вашей использованной бумажке, которую вы отнесёте в лабораторию в сопровождении Лизы, предварительно запломбировав, опечатав, так сказать всё содержимое, вы приложите очень большое количество документов. Всё должно быть только подписано вашей рукой, в двух экземплярах… В лабораторию вас будут сопровождать два вооружённых охранника. Впрочем, что это я! Обо всём в первый день не возможно рассказать. Никак не возможно! Но я уверена, со временем вы, виконт, станете не только высококлассным специалистом своего дела, но и получите графский титул. А может быть, и княжеский. Я ведь, заметьте, - княгиня! Разве это не бросилось сразу же вам в глаза?

Хламов: - Нет, не бросилось и сейчас не бросается. С такой… традиционной внешностью, как ваша, немало крупных и мелких тёток торгуют на овощных рынках редиской. И тут нет ни какого секрета, и даже алейших намёков на государственную тайну.

Свардунг: - Я в своё время до защиты кандидатской диссертации торговала, правда, не редиской, а турецкими огурцами… на рынке.

Хламов: - И всем вы говорили, что они, ваши замечательные овощи, выращены под Воронежем. Так? Смотрите мне в глаза и отвечайте честно! Это так?

Свардунг: - Это не совсем так. Потому что я говорила, что огурцы выращены под Липецком. Но не пытайтесь меня, как-то, оскорбить, виконт. Вы, всего лишь, виконт, а я – княгиня. И вам надо ещё долго…

Хламов: - подставлять собственную задницу для регулярных осмотров.

Свардунг: - Вот именно. Главное, чтобы вы поняли то, о чём я вам говорю.

Хламов: - Я понял, что мне во имя нынешнего цвета общества  придётся трудиться, не покладая… задницы.

Свардунг: - Без этого и других подобных решительных действий мы никогда не построим развивающего капитализма. Великое строится на малом. Сами понимаете, Вадим Вадимович. Сейчас имеется очень много важных господ в России. Но такой факт ещё не о чём не говорит. Я к тому, что лично вам, прикиньте, виконт, за всех магнатов, озведеневших и звезданутых,  не придётся…

Хламов: - …рвать задницу и через неё, может быть, принимать безвременную кончину, как сделал мой ёжик.

Свардунг: - Такого не будет.   Не должно быть. Всё проверяется, на месте. Это вам не какой-нибудь там… задуманный террористический акт. Тут специальная служба заранее всё предусматривает и всех проверяет. Речь идёт о здоровье нашего дорогого… ну, вы понимаете, и членов его семьи, близких друзей. Разумеется, я говорю о лучезарном и прекрасном Виталии Тимуровиче. Это важно понять и осознать не только на уровне собственного сознания, но и… подсознательно, ментально.

Хламов: - Получается, что, на самом деле, в мою задницу постоянно будет кто-то заглядывать и… ковыряться в ней.

Свардунг (несколько смущённо): - Я уже о таких обязательных вариантах в вашей трудовой деятельности вам, Вадим Вадимович, сообщала. И я тоже буду смотреть… пристально, заботливо и проникновенно, как технолог.

Хламов: - Вы будете вглядываться туда, как девушка по имени Асоль, которая пытливо всматривалась в морскую туманную даль,  и там…  у меня… наблюдать и трогать… такое, дорогая княгиня?

Свардунг (подмигивает ему): - А что, у вас совсем иные пожелания? Я вас не устраиваю, как технолог и как коллега?

Хламов (печально): - Почему же, Марионелла Моисеевна? Устраиваете. Зарплата у меня не плохая… Но если вы у меня там будете… в заднице своим человеком, то, получается, что и я могу… у вас тоже… полюбопытствовать. Там ведь рядом не только задница, но ещё… А вдруг – больше ничего!

Свардунг: - Всё у меня на месте. Смею вас заверить. Успокойтесь! Но вы ко мне, туда, не можете заглядывать. Всё у меня… там, в нормальном… рабочем состоянии.

Хламов: - Мне жутко хочется сказать по Станиславскому. Не верю!

Свардунг: - Людям надо верить. Хотя бы раз в месяц.

Хламов: - Договорились. Я почти верю (вскакивает с места): - Но почему это вы можете мне смотреть в моё «очко», а я вот ваше не имею прав?! Сообразил. По той причине, что я, при своём дворянском происхождении и в чине полковника, но, однако же, выходец из рабочей крестьянской семьи. Как в песне поётся: «Вышли мы все из народа…».

Свардунг: - Потому, что я… не дегустатор, а технолог и отвечаю за состояния всего процесса дегустации. Кстати, и Лизу, нашу славную маркизу Елизавету Сергеевну, не принуждайте к тому, чтобы она вам что-то такое… своё … показывала.

Хламов: - А если я вас или, к примеру, славную девушку Лизу, очень попрошу, показать своё… то самое?

Свардунг: - Но если у меня к вам возникнет очень дружеское чувство, то, может быть, даже я продемонстрирую вам не только это.  Но вряд ли… Хотя не исключено.

Хламов (заламывает над головой руки): - Как я беспредельно несчастен!

Свардуг: - Вы опять вспомнили о своём ёжике?

Хламов: - Нет! Я уже не про ёжика говорю. Я веду трогательную речь о собственной нелёгкой судьбе. Я возмущаюсь тому, что при высочайшей степени своей любознательности, пытливости, я не имею возможности заглянуть туда, куда… Вы полагаете, что у меня закружиться голова? От страха там или какой-нибудь неожиданности.

Свардунг: - Не надо так, Вадим Вадимович. Запомните раз и навсегда, что наша Лиза – чистая и целомудренная девушка. К таким вот, как она следует относится бережно и очень интеллигентно. Но, скажу вам, если вы нальёте ей стакан водки, то она покажет вам всё, что пожелаете. И не только покажет, но и расскажет… в процессе.

Хламов: - А вы, княгиня?

Свардунг: - А я очень обожаю настоящий французский коньяк «Камю». Но жаль, что постоянно занята, так что…

Хламов: - Я, значит (садится) должен вам… буду показывать то самое… а вы… Нет, я понял! Я не прав. Конечно, такова моя работа. Я даже согласен приезжать к вам домой и показывать, и показывать, и показывать…

Свардунг: - У вас не будет для частых поездок свободного времени, чтобы приезжать ко мне домой. Уверяю вас.

Хламов: - Почему не будет? Без выходных, что ли, я собираюсь драть здесь свою задницу? Я прикидываю и понимаю другое. Мы ведь, я почти уверен, заранее продегустируем тонн десять бумаги, сверх плана, и у меня… появится свободное время.

Свардунг: - Я и не предполагала, что вы такой засра… Но успокойтесь! В субботу и воскресенье у вас будут обязательные выходные, по Трудовому Законодательству, поэтому надо стараться, как можно чаще ходить в туалет на неделе и хорошо, сытно кушать. А подтираться, как вы выражаетесь, тоннами бумаги, не следует. Не надо превращать в хлам такое количество прекрасной, самой лучшей в мире туалетной бумаги. Вам достаточно будет по три-четыре раза использовать несколько кусочков из каждой партии. Но ведь это и не мало. У нас около шестисот видов бумаги, включая импортную, по разным параметрам. По химическому составу, форме, запаху, цвету… Пока не будем вдаваться в подробности. Опыт и мастерство к вам придут. Я уже говорила.

Хламов: - Да представляю! Даже и представить не могу! сколько же мне придётся в течение моего… э-э-э… рабочего дня сидеть на унитазе! Я не собираюсь идти на рекорд Гиннеса!

Свардунг: - Гиннес со своими… рекордами тут не при чём. Но, вряд ли вы, виконт, на самом деле,  можете представить, какой большой объём у вас работы. Какая ответственность! После того, как плотно употребите в пищу определённый вид одной продукции, сразу, как говориться, на горшок. Вам придётся очень много есть и…

Хламов: - …часто испражняться.

Свардунг: - Верно! Слава богу, наконец-то, поняли. Желательно вам, разумеется, вместе с Лизой, ходить в туалет  не менее девяти-десяти раз за вашу… рабочую смену.

Хламов: - Но я так много и часто не могу. Я погорячился, когда сказал, что могу. Когда я сообщил вам про десять  тонн бумаги, я, можно ответственно сказать, пошутил. У на с даже в верхах, что называется, шутят – и президент, и первый министр, и оппозиция из Думы… А что я не человек? Я тоже хочу шутить

Свардунг: - У них, как вы понимаете, совсем другие шутки. Некоторые шутят на грани мировых катастроф, им такое дозволяется. Правда, не знаю, от имени какого народа…. Где такой народ? На какой планете?  Не знаю. Не моё дело. Но мне другое понятно. Вы эмоциональны, как немецкий поэт Генрих Гейне. Но ничего. Натренируетесь. Научитесь делать такую штуку довольно часто. Вы учтите, что кал должен быть у вас и жидким, и твёрдым… и всяким.  Дегустация обязана происходить на самом высоком уровне.

Хламов: - И  после каждого раза моего испражнения вы будете заглядывать мне туда… в дыру, Марионелла Моисеевна?

Свардунг: - Это мой священный долг. Но не только я буду изучать состояния вашего предмета дегустации…

Хламов: - Кто-то ещё будет смотреть в моё заднепроходной отверстие, кроме вас и маркизы Лизы и нескольких ответственных товарищей?

Сидоров: - Да, семь-восемь врачей, лаборантка, которая будет делать специальные смывы, иногда представители фирм-производителей туалетной бумаги, члены иностранных делегаций…

Хламов (машет рукой): - Пусть будет так! Пусть изучают моё… «очко» профессоры и даже московские таксисты.

Свардунг: - Я вас уверяю, что таксисты такого делать не будут, но вот учёные и полицейские из налоговой инспекции… тут, конечно. Студенты-медики, кулинары, будущие инженеры по производству…

Хламов: - Как вы думаете, дорогая графиня, я привыкну к такому… безобразию? Я хотел сказать, к специфике своей работы.

Свардунг: - Не только привыкните. Вам это понравится. У нас, знаете… был до вас такой интереснейший человек. Очень культурный. Но вот ушёл на пенсию, на заслуженный отдых. Он теперь господин зажиточный, заработал… себе на старость.

Хламов: - И что? Я понимаю, что мой бывший коллега теперь миллионер. И что дальше? Что с ним стало? Он теперь в дурдоме?

Свардунг: - Да как вы можете такое говорить об уважаемом человеке! Ничего страшного с ним не произошло. Он, просто, на столько и сейчас профессионал, что, при возможности, старается, хоть кому-нибудь и где-нибудь, показать своё заднепроходное отверстие и очень просит… даже незнакомых граждан поковыряться там. Понятное дело, он им приплачивает. Но у него пенсия, знаете, такая… примечательная, да и он владеет несколькими предприятиями.

Хламов: - Он стал, как бы, наркоманом. Зависим от жгучего и неуёмного, настойчивого желания кому-нибудь продемонстрировать собственную задницу.

Свардунг: - Его не все понимают. Считают, получается, что он очень голубой, причём, извращенец... или там… на худой конец, нимфоман, то есть, точнее сказать, эксгибиционист.  А он – труженик.

Хламов: - Что такое экс-би-ги-ги-би… Я не могу выговорить такое слово!

Свардунг: - Это же латынь, Вадим Вадимович. Так всё просто. «Эксгибио» переводится, как «выставлять», «показывать».

Хламов: - К черту латынь! У нас что, мало русских слов? Мы уже все поголовно перешли стадно на английский… даже. Вот и мой покойный ёжик Пулик не признавал букв русского алфавита, а всё тянулся к английскому. Откуда такая распущенность! Я не хочу говорить о покойнике плохо, но всё-таки. О своём замечательно Пулике, колючем, но верном друге. Но вернёмся к теме. Я вот не люблю ничего и никому показывать, но вот придётся… выставлять. Я, получается, двуногая картинная галерея. Но пейзаж или там… портрет нарисовывается только один – моё «очко».

Свардунг: - Успокойтесь, господин Хламов, ни вы, ни он – ни эксгибиционисты. Что касается, того уважаемого господина, который до вас трудился здесь, ныне пенсионера очень… республиканского значения, то он просто обожает показывать всему миру голые участки собственного тела.  Причина естественна. Талант и желание быть полезным обществу не спрячешь. Да, он - не извращенец! Повторяю! Он просто… профессионал высочайшего класса. Вот он, к примеру, сразу же, без применения собственной задницы, на вид определял, где произведена туалетная бумага: в Канаде из клёна или в подмосковных подвалах из замызганной картонной тары.

Хламов: - Но с такими… производителями, княгиня, надо бороться, которые делают левый, не качественный товар. Безобразие! Нам дворянам и такое поставлять в качестве нормальной продукции! Преступление!

Свардунг: - Вы правильно сказали, виконт! И мы боремся… Но вакантных мест в тюрьмах и на зонах уже не хватает. Там сколько… сидящих. И мне их жаль… немного.

Хламов: - Почему?

Свардунг: - Потому что они после определённой процедуры не всегда имеют возможность подтереться высококачественной туалетной бумагой. Впрочем, некоторые очень даже и могут. Сидят они славно…

Хламов: - Читал про такие штуки, Марионелла Моисеевна. Знаю, они так отбывают свой срок так здорово, что большинству наших граждан о подобной жизни даже и мечтать не приходится. Фантазии у них, у наших обывателей,  не хватит, даже представить…

Свардунг (встаёт, дружески кладёт руку ему на плечо): - Я сейчас должна пойти к маркизе Ирине Сергеевне Мунько и предупредить, что скоро вы подойдёте. Вам надо будет показывать ей своё заднепроходное отверстие очень и очень часто.

Хламов (возмущённо): - Что она тоже… маркиза? И будет рассматривать…Про эту… Мунько вы мне ничего не говорили. Я, получается, буду  официально ей показывать, а она мне – нет. Так мы с вами дойдём до несправедливой эксплуатации пролетариата и ущемления прав человека.

Свардунг: - Вот видите, Вадим Вадимович, я в суматохе не сообщило вам самого главного. Тут вы должны радоваться и с восторгом воспринять то, что я вам сообщу. Да и, вообще, сегодня, как бы, праздничный день.

Хламов: - Что тут праздничного? Мне решили выделить талоны на бесплатное молоко за… вредность?

Свардунг: - Что вы говорите, виконт. У вас и вашей семьи отныне и навсегда  продукты питания бесплатные… Зачем вам талоны на молоко и на кисло-молочные продукты?

Хламов: - Так чему же я должен радоваться? Тому, что, оказывается, есть ещё одна маркиза, дамочка, которая… будет, может, и через микроскоп рассматривать моё заднепроходное отверстие, а заодно и прочие выпуклости и… висячести.

Свардунг: - Вы проницательны. Таким вот устройством она и пользуется. Ей обязательно так надо поступать. Вы тоже будете смотреть, пристально разглядывать, прощупывать заднепроходное отверстие у Ирины Сергеевны Мунько. Потом докладывать о результатах ежедневного контроля лично мне и начальнику службы безопасности Варану Гартановичу Сидорову. И в устной, и в письменной форме.

Хламов: - Наконец-то, вы сказали  хоть что-то приятное. Надеюсь, вашей Мунько не девяносто девять лет?

Свардунг: - Ну, что вы, виконт! Она молодая и приятная женщина и снаружи, и… внутри.

Хламов: - Что я должен буду, Марионелла Моисеевна, докладывать про её задницу?

Свардунг: - Странный вы, право, господин Хламов. Вы должны быть наблюдательны. Может быть, там, у неё, вы обнаружите неестественные покраснения, порезы, ссадины, утолщения прямой кишки... Ничего не надо скрывать.  Если будут наблюдаться у маркизы перемены, в данном плане, не в лучшую сторону, мы её никогда не оставим – и обеспечим ей прекрасный пенсион. Впрочем, она уже заработал себе денег на безбедную старость. Скажем так. Вот она, Ирина Сергеевна Мунько, тоже будет писать доклады и служебные записки о состоянии вашего анального отверстия, и даже еженедельные аналитические рецензии. Это, всё перечисленное, будет иметь место. Но  очень желательны, и даже обязательны и ежедневные устные сообщениях на специальных планёрках и летучках.

Хламов: - Понял. Как много всего такого нужно гражданину нашей страны и только для того, чтобы походить на среднестатистического и добропорядочного американца или, хотя бы, на Павлика Морозова. Всё ясно. Рецензии с госпожой Мунько… кляузы друг на друга, мы будем писать, примерно, такие, какие пишутся о повальных и очень положительных кинолентах, и  милицейских романах, а теперь вот – о полицейских.

Свардунг: - Примерно, так. Отзывы, и пожелания, резюме… Критиковать надо мягко, доброжелательно, но бескомпромиссно. Ответственно и серьёзно, честно, если хотите. Это вам не фильмы наших прославленных кинорежиссёров. Тут врать и угождать своему коллеге не стоит. Если есть недостатки, то их надо вскрывать.

Хламов: - Хорошо. Такая работа… понимаю, у меня и у неё. Надо закладывать друг друга. По полной программе. Будем учиться делать гадости… с улыбкой на лице.

Свардунг: - Улыбаться надо всегда. Так теперь принято. Но не закладывать вы друг друга будете, а вовремя сигнализировать… Ну, ладно. У нас впереди ещё много бесед и осмотров. Мне надо срочно идти. Как только появлюсь, я тщательно осмотрю вас. Потом будем тренироваться грамотно и умело сворачивать туалетную бумагу, готовить к употреблению. А уже после вам надо будет осваивать технологию правильной посадки на унитаз. Лиза вам поможет,  да и Мунько, Ирина Сергеевна, в стороне не останется. Я за неё ручаюсь, как за себя. Она - очень отзывчивый человек.

Хламов: - Я буквально полчаса тому назад наивно предполагал, что правильная посадка бывает только у самолёта.

Свардунг: - Неверное предположение! Вот теперь вы и представьте, что вы – самолёт. Пока меня нет, войдите в состояние самадхи, или, в крайнем случае, в нирвану. Отключитесь мысленно от всего мира, и думайте только о главном. Есть только вы, ваш инструмент и ещё… унитаз. И больше ничего в мире не существует на то время, пока вы здесь. На счёт самолёта – любопытно. Да, именно! Вообразите себя самолётом! Интересная мысль, она ведь наверняка будет способствовать развитию всего творческого процесса и отдельных его элементов.

 

         Свардунг торопливо уходит. Хламов встаёт с кресла, нервно ходит по кабинету, потом садится в другое. Машет рукой, вспомнив, что надо позвонить жене Марии. Закидывает ногу на ногу. Достаёт из кармана пиджака мобильный телефон, набирает нужный номер, прикладывает допотопное,  передающее и принимающее устройство к уху.

 

Хламов (в телефон): - Алло, Маша! Нуда, конечно, я звоню… Я – твой муж… по жизни и документам. Виконт-полковник Вадик Хламов. Твой супруг… единственный и неповторимый (пауза). Почему ты решила, что я пьяный? Я, вообще, не пью. Ты же знаешь. С моей и твоей зарплатой… такое было бы невозможно. Да, во имя наших детей (пауза). На работу? Как же, устроился. Нет, не автослесарем. Но почти… Мне надо будет очень много жрать всякого и разного, часто ходить в туалет и показывать очень разным господам и дамам свою задницу. Конечно, многим, почти всем в столице, кроме посла Доминиканской Республики. Правда, я тут тоже не совсем уверен. Вдруг он полюбопытствует (пауза). Не плачь, Маша! Я не сошёл с ума! Не надо вызывать психиатрическую... скорую помощь. Они, всё равно, не приедут. Тут у них, у магнатов, с моей задницей… всё схвачено (пауза). Что я скрывал от тебя, Машенька? То, что я гомосексуалист? Я никогда не состоял в отряде «голубых»! Да, не голубых беретов! Ты, что оглохла от счастья, что ли?! А говорю вот об этих… самых настоящих педерастах. Никогда не участвовал… я в их коллективах, даже проездом. Всё на полном серьёзе (пауза). Я не знаю, как дальше с тобой говорить про свою заработную плату, про наши с тобой имения, пятикомнатную квартиру, две автомашины… Не знаю, потому что, если ты не веришь самому простому, то этому не поверишь (пауза). Сумма моей зарплаты? Нет, об этом не сейчас. А то ведь… и тебе не хорошо от радости станет, а соседи, если узнают, то запьют с горя.

    Поэтому я хочу тебе сказать о самом простом. Это для того готовлю к получению информации, заранее предупреждаю, забочусь о тебе, чтобы ты не посчитала меня сумасшедшим, ну, не подумала, что у меня башня повёрнута, не в ту сторону (пауза). Я же тебя люблю, ты меня, вроде как, тоже. Поэтому, клянусь самым дорогим, собственной задницей, что ты должна меня выслушать и сделать всё так, как я тебе скажу. Согласна? Ну, не плачь! Успокойся.

    Теперь слушай! Дорогая моя Машенька, ты должна срочно, прямо сейчас, купить, к примеру, на  продуктовом рынке дохлого ёжика, за любые деньги, принести его домой, положить на нашу с тобой кровать (пауза). Но, может быть, в каком-нибудь зоомагазине подох ёжик (пауза). Пришла здоровая идея… мне сейчас. Да. Ты купи живого ёжика и чем-нибудь тяжёлым его ударь или задуши. Тогда получится – натуральный, дохлый, милый зверёк. Да, палкой или утюгом лучше, чем душить. Он колючий и не понятно, где у него… там шея (пауза). Только, Машенька, купи именно ёжика, а не хомячка или морскую свинку. Потом тебе надо будет срочно украсить его, нашего несчастного ёжичка Пулика, цветами (пауза). Цветочков под названием «гвоздика» должно быть не чётное количество (пауза, почти кричит). Да я не обалдел!

      Запомни, раз и навсегда, что нашего дорогого умершего ёжика звать Пулик (пауза) Откуда я знаю, что дохлого ёжика звать именно так? Да, знаю и всё! Нет, я не маг и не колдун. Ты ведь в курсе. А почему, у него такое имя, очень долго объяснять (пауза). Я абсолютно в курсе, что у нас в доме осталось денег на пару килограммов картошки. Я давно в этой теме! Но очень скоро у нас будут такие деньги, что мы сможем на них прибрести целый эшелон хорошего, доброкачественного картофеля. Нам на всю зиму хватит (пауза). Ты не желаешь со мной разговаривать и опять плачешь (пауза)? Если ты не сделаешь всё так, как я сказал, то всё может сорваться… Одним словом, я потеряю такую работу. Прикинь только! Не напрягаясь, показывая свою задницу всем любопытным господам и дамам, я буду иметь такие «бабки»! Ты должна мне верить!  Если ты так не поступишь, как я попрошу то меня могут заподозрить в том  (пауза)… Займи денег у соседей (пауза)! Что? Я знаю, что мы должны уже почти жителям всей улицы… по несколько раз. Но пообещай им всё вернуть с процентами (пауза). Ты не знаешь, где находятся зоологические магазины? Странно. Нуда, сейчас там, в основном, частные аптеки. Мафия приказала всем срочно лечиться.

     Ты у меня, дорогая и славная Машенька, вообще, ничего не знаешь. Позвони по телефону по всем справочным… Вспомнил, что наш телефон отключили за неуплату четыре месяца тому назад (пауза). Что? На твоём мобильном телефоне нет денег? Тоже надо… занять. Как хочешь, но дохлый ёжик должен быть через полчаса в нашей с тобой… э-э… почти что, брачной постели. Нет! Я не сошёл с ума! Повторяю ответственно и… неугомонно! И нечего там рыдать! Я дело говорю (долгая пауза). Алло! Алло (несколько раз набирает номер телефона жены, но она не отвечает). Чёрт побери! Моя Маша совсем сошла с ума! Не желает со мной разговаривать, вести милую супружескую беседу. Из-за этого ёжика Пулика, чтоб ему было пусто на том свете, всё может накрыться. А как всё здорово начиналось (прячет мобильный телефон в карман, начинает ходить по кабинету из угла в угол). Вот и всё! Похоронная команда через час-полтора поедет устраивать проводы в последний путь моего славного Пулика, в недавнее существование которого я уже почти  свято верю, а там вся грустная ватага от Виталия Тимуровича встретит мою Машу. Конечно, Машенька со слезами на глазах сообщит им с порога, что я никчемный человек и проходимец, при том, сумасшедший… А дальше зловещая информация начнёт катастрофически расширяться.

      И могут случиться… не только большие неувязки с моей задницей, но и довольно крупные неприятности (поднимает руки к небу). Скажи, хоть ты, Господи, что мне теперь делать! Не оставь меня в беде! Я ведь всегда к тебе хорошо относился. По-человечески. А ты вот всегда держал и меня, и мою семью в чёрном теле! Господи, у тебя сейчас есть полный шанс оправдаться за своё недостойное поведение передо мной. Да, не я не ропщу на тебя. Я просто удивляюсь, почему некоторым достаётся в этой жизни всё, а таким, как я, только… страшные сказки. Я не знаю сам, что говорю, но… что-то надо делать, как-то выходить из сложившейся ситуации. Помоги мне, Господи! Я перед тобой в долгу не станусь! Слово дворянина и полковника!

 

                                 Занавес закрывается.

 

 

                                     ДЕЙСТВИЕ  ВТОРОЕ

 

         Всё в том же кабинете за столом перед несколькими рулонами туалетной бумаги сидят Свардунг и Хламов.

 

Свардунг (очень по-доброму, сворачивает кусок туалетной бумаги «розочкой): - Дорогой вы мой, Вадим Вадимович, или, Вадик, смотрите сюда! Бумажку следует сворачивать вот таким цветочком. Повышается мягкость, эстетично и  вот инструмент такой вот конструкции имеет возможность, скажем так, забирать или загребать очень много… скажем так, фекалия в течение одного периода подтирания определённого района тела.. Попробуйте  свернуть ещё раз. Хотя бы «лодочкой».

Хламов: - А если завязать клок бумаги морским узлом?

Свардунг: - Такая форма пока у нас не практикуется. Но потом попробуем. Кто знает, может быть, она приживётся.

Хламов: - Дорогая Марионелла Моисеевна, я уже двадцать раз сворачивал… И всё вам не нравится.

Свардунг: - Мне всё в вас нравиться. Абсолютно… всё. Но будем… учиться. Не только этому, а очень многому. Попробуйте свернуть правильно бумажку. Сделайте попытку. Можно веером. Это проще и, вполне, подходит, вписывается в рабочую обстановку и ситуацию.

Хламов (зажмурив глаза, что-то сворачивает и протягивает ей): - Держите, княгиня, бумажку, готовую к употреблению.

Свардунг (почти удовлетворённо): -  Ну, вот, видите, уже гораздо лучше! Вы, сами того не ведая, свернули бумажку так, как это делали в конце двадцатого века некоторые высокопоставленные особы, состоящие на службе при королевском дворе. Боюсь ошибиться, но такой вариант был приемлемым в Великобритании. Называется конструкция «Дуновение ветерка».

Хламов: - Какого ещё ветерка?

Свардунг: - Морского, разумеется. Ведь островное государство. А сейчас мы с вами передохнём и переговорим об общих вопросах. Надо заметить, что за это короткое время мы с вами многое успели сделать. Вы четыре раза плотно покушали. Сходили на унитаз трижды. Мало, но уже лучше, уже получается…

Хламов: - Исправлюсь. Буду стараться. Но, значит, со свёртыванием туалетной бумаги, у меня всё нормально?

Свардунг: - Почти. Но всё со временем придёт. А то ведь вы с самого начала начали показывать мне, как вы сворачивали бумажку раньше, готовили её к употреблению. Мягко сказать, такая… трактовка мне не приглянулась.

Хламов: - Раньше я не правильно это делал, княгиня?

Свардунг: - Что ж тут правильного? Клали лист бумаги на ладонь и… тёрли. А ведь большая часть, так сказать, вашего дерьма у вас на ладони и оставалась. При таком подходе.

Хламов: - Ну и что. Я после такого дела иногда мыл руки и даже с мылом, когда оно имелось в доме.

Свардунг: - Ничего. Совсем скоро вы и не заметите, виконт, как станете культурным человеком, можно сказать, интеллигентным, хотя бы,  в данном направлении.

Хламов: - Понял. Научусь правильно, по технологии, подтирать своё заднепроходное отверстие. Ну, и как вам моя задница? Точнее, само… отверстие.

Свардунг: - Мне кажется, специалисты не ошиблись, выбрав именно вас на эту  почётную и ответственную должность. Неплохо. Но ведь ещё надо смотреть и смотреть… Я очень серьёзный и въедливый специалист и человек, и буду смотреть и даже трогать… руками.

Хламов: - Да, конечно. Я понял. Но вы очень долго держали в  своих руках совсем не то, что можно назвать моим заднепроходным отверстием. Почему-то, мне показывалось, что вы даже всхлипывали.

Свардунг: - Ну, вы и шалунишка, виконт! Это у меня обычный насморк… Возможно, я просто на минутку забылась, когда машинально схватилась рукой за несущественную деталь, вспомнила своё босоногое детство. А насморк явный. Где-то просквозило.

Хламов: - Понимаю. Из смотровой щели надуло. Не надо меня обижать. Все говорят, что эта… деталь у меня даже очень существенная. Отзывы я получал всегда не плохие.

Свардунг: - Ну, вы должны принять во внимание то, что все женщины Земного Шара очень любопытные создания, по своей природе.

Хламов: - Как молодые медведи, когда очень хотят жрать.

Свардунг: - Это, к сожалению или счастью, психология  женщин всего мира. Даже очень целомудренные девицы, которые ни разу… Ну вы меня понимаете. Но вот… даже они, когда идут на встречу, с молодым или не очень человеком… на всякий случай, надевают на себя самые новые или свежие трусики и всё… приводят в порядок. Целомудренность одно, а вот использовать благоприятный случай для очень тесного знакомства – совсем другое.

Хламов: - Странно. А я и не знал о такой… предусмотрительности.

Свардунг: - Ну, вы тоже, Вадим Вадимович, хороши. Я вас послала к Елизавете и к Ирине Сергеевне Мунько для того, чтобы те, внимательно  и несколько раз… посмотрели на ваше анальное отверстие. А вы…

Хламов: - Всё было нормально. Лиза во время процесса… моего испражнения была со мной рядом, как заботливая и нежная мама с годовалым мальчуганом, который учиться ходить на горшок.

Свардунг: - Но ведь вы умудрились показать своё заднепроходное отверстие ещё шестнадцати нашим сотрудницам, причём, некоторых ввели в шоковое состояние.

Хламов: - Но откуда же я знал, кто из них Лиза, а кто – Ирочка. Я заходил и молча, и скромно снимал перед ними штаны. Становился в нужную позу. Все были довольны, и в целом они перебирали в руках совсем не то, что можно отнести к моему «очку».

Свардунг: - Вот женщины! Вот шалуньи! И надо же! Ведь никто даже из них не возмутился и не удивился.

Хламов: - Почему же? Некоторые очень даже удивились. А вот заведующая хозяйственным отделом Аннушка Криглова  даже отпихивала меня в сторону. Когда я понял, что ошибся, надел штаны и культурно, как дворянин и полковник, извинился и решил удалиться. Я поклонился галантно при этом.

Свардунг: - И что тогда?

Хламов: - Ничего особенного. Она мне сказала. «Нет, уж извините! Если уж вы начали позорить мою честь и собираетесь надругаться над моим телом, то продолжайте, извращенец и наглец!». Ну, я и… не удержался и продолжил.

Свардунг (раздраженно): - Я совсем не ревную, и не моё это дело. Но сколько раз вы вступили с ней в интимную близость?

Хламов: - Да совсем немного. Пустяки. Раз семнадцать, но может быть, восемнадцать. Я уже не тот, что был два года тому назад. Почти… импотент.

Свардунг: - Вы такой импотент, что наша уважаемая Анна Филипповна Криглова, завхоз, тут же позвонила мужу и сказала, что подаёт на развод. Она ему так и сказала, слышно было на весь особняк, что она видала штучки более интересные и… весомые, чем у него. Она ещё ему сказала, что даже допотопным оружием надо уметь пользоваться. Вы, Вадим Вадимович, вот так вот, сходу обнадёжили женщину… и она теперь вся в мечтах и поёт.

Хламов (задумчиво): - А я не пою, почему-то. Просто, видать, у меня голос не поставлен. А так бы пел. Тут надо было петь.

Свардунг: - Вам понравилась наша Анюта? Да (облизывая губы)? Я понимаю. Она молодая, красивая.

Хламов: - Какая Анюта?

Свардунг: - Как же? Ну, та, с которой вы семнадцать раз… по ошибке. Вот вам и хочется петь, господин Хламов, но голос… не поставлен. Зато, другое у вас очень… поставлено. Я тоже заметила. Вы правы, отзывы могут быть самые положительные, и они уже есть.

Хламов (вспоминает): - Ну, вы технолог, Марионелла Моисеевна, вы должны быть очень наблюдательны. Правда, вы так долго наблюдали и… трогали, что мне очень захотелось и вас очень интенсивно приласкать…

Свардунг (озорно, грозя пальчиком): - … и распять?

Хламов: - Ну почему же, раз пять? Можно было бы и раз шесть или семь, восемь, девять…

Свардунг: - Всё! Прекратите! Возможно, всему своё время. Я прекрасно поняла, что вы умеете считать до… восемнадцати.

Хламов: - Я умею считать и до… тридцати. А если постараться…

Свардунг: - Не может быть! Впрочем, что это я! Я вам, славный наш… Вадик, верю, почему-то. Но вы не ответили на мой вопрос.

Хламов: - На какой?

Свардунг: Вы хотели петь своим не поставленным голосом потому, что вас окрылило тесное сближение с Анютой, попросту с виконтессой Анной  Филипповной Кригловой? Так?

Хламов: - Нет, не так. Совсем не так! Я хотел и хочу петь потому, что у меня будет очень высокая заработная плата. Даже стыдно сказать, забываю иногда, что у меня в доме скоропостижно скончался замечательный друг и соратник, мой славный ёжик Пулик.

Свардунг: - А вы прямолинейны и честны. Очень прекрасно. Я вот  увидела у вас татуировку на левой ягодице. Зачем она? Правда, тут дело вкуса. Причём, я прочитала, что там выколото большими безобразными буквами. Сейчас, дай бог памяти. Ага. Там выколото: «Привет от нищих и бомжей Тульской области депутатам Государственной Думы!».

Хламов: - Не совсем точно, не просто «привет», а «пламенный привет».

Свардунг: - Да, я оказалось не совсем внимательной во время осмотра, отвлеклась совсем на другие… штуки. Правильно, вспомнила. «Пламенный привет».  Получается,  «Пламенный привет от нищих и бомжей Тульской области депутатам Государственной Думы!». Ну, вы его передали?

Хламов: - Кого?

Свардунг: - Ну «пламенный привет» от «нищих и бомжей»… «депутатам»?

Хламов: - Нет, не передал. Просто, такая шутка… на моей заднице. Да и красиво. Когда я был маленьким мальчиком, мой папа сделал мне эту наколку. Потом он срочно сбежал в неизвестном направлении от мамы, и от меня, получается. Его нет рядом со мной, а наколка осталась. Но татуировка славная. Когда выхожу в люди, то красиво смотрится… Хотя, предполагаю, что тогда папа был пьян, и выкалывал набором цыганским иголок замечательный лозунг-призыв, как попало. При этом он глотал скупые мужские слёзы. Ведь близился момент расставания. Вот буквы и пошли вкривь и вкось. Но… симпатично. Да и разве же можно обижаться на родного отца, который желает тебе добра, даже тогда, когда не ведает об этом?

Свардунг: -  Вы говорите, что порой со своей татуировкой выходите в люди.  Но ваши сообщения противоречивы.  Вы же не так давно уверяли меня, что не изменяете своей супруге Маше? Так ведь?

Хламов: - Да, так. Всё эти выходы совершались до моей встречи с Машей. Я часто, если выразиться по-дворянски, в свете, на предмет демонстрации своей татуировки, когда ещё не знал свою будущую супругу.  Но ведь не всё ведь должно достаться моей Машеньке. Я гуманист и радикал по своей натуре. Она и так ведь после наших с ней ночных… полежалок находится в состоянии невесомости. Или наоборот.  Утром её качает и она долго ходит, как тяжёлый водолаз…  на глубине, примерно, метром двести-триста. На раскорячку передвигается. Устаёт после процесса наших стыковок.

Свардунг: - Надо полагать, что устаёт. Но ведь здесь же… приятная усталость. А начёт ёжика, не беспокойтесь. Буквально через полчаса наша похоронная команда отправиться к вам домой… с полной раскладкой. Всё почти готово.

Хламов (встаёт с кресла и ходит по кабинету): - Дело в том, уважаемая княгиня, что моя Машенька на столько переживает это горе, что сейчас, совсем недавно,  мне по мобильному телефону говорила такое…

Свардунг: - Что говорила?

Хламов: - Она не в себе. Она безутешно плачет… и говорит, что никакого ёжика не было и в помине. Утверждает, что Пулика не существовало в природе. Ей тяжело всё… это пережить. Я понимаю. Я ей звонил. Точно, звонил. Тут я… не вру. Она утверждает, что я сошёл с ума. А ведь не я, это она не в себе. Но как можно поверить в то, что нашего Пулика не было? Никогда не было. Как же так, (беззвучно плачет) не было нашего дорого друга? Она не в себе, и, может быть, уже выбросила его на… помойку. И хуже того...

Свардунг (участливо): - О! Господи, бедная женщина! Что может быть ещё хуже?

Хламов (почти рыдая): - Может! Может быть и хуже! Она (плачет)она могла его съесть.

Свардунг (вскакивает с места): - Какой ужас! Но с одной стороны. А с другой… вашу Машу можно понять (задумчиво). Извините, на коё чёрт хоронить вашего Пулика? Хотя, беру свои слова обратно… Можно похоронить его не целиком, а то, что от него осталось, иголки и кости.

Хламов: - Когда моя Маша нервничает, у неё в характере… проявляется огромный аппетит. Одним словом, допускаю, что от бедного Пулика не осталось ни костей, ни иголок.

Свардунг (подходит к нему, кладёт ему руку на плечо, участливо): - Не переживайте, виконт. В крайнем случае, мы всегда найдём, кого похоронить… вместо вашего Пулика. Много ведь всяких бичей и бомжей в подвалах. Найдём!

Хламов (удивлённо): - И объявите какого-нибудь здорового мужика ёжиком?

Свардунг (отходит от него): - Ну, как же ещё, мой дорой… Вадик? Сейчас жизнь такая. Достаточно объявить «чёрное» «белым», и всё будет именно так, как объявлено. Причём, такое можно произвести даже от… имени народа.

Хламов: - Тогда я спокоен за Пулика, за себя, и за Машу.

Свардунг: - А сейчас, пока уважаемый граф Варан Гартанович наводит о вас ещё кое-какие справки, я пойду и предупрежу нашу похоронную команду о новых сложившихся обстоятельствах.

Хламов: - Нуда, в двух словах надо им объяснить, что и как.

Свардунг: - В каких двух словах, господин Хламов?! Ведь теперь, возможно, гроб придётся заказывать, на всякий случай, ещё один… размером  с человеческий рост. На тот, именно, случай, если ваша Маша скушала Пулика, извините вместе с иголками и костями.

Хламов (волнуясь): - Оно, конечно так, госпожа Свардунг. Но что подумает моя Машенька, если господа, здоровенные мужики, внесут в мою комнату, в принципе, в коммунальную квартиру большой…э-э… гроб? Даже если они его внесут уже вместе с покойником, тоже получится не совсем здорово. Такой… сюрприз! Что она подумает?

Свардунг: - А что она может подумать, если ваша Машенька уже сошла с ума. Наоборот, ей будет интересно и радостно, как всем… таким вот. Они любят всё новое и необычное. Может быть, ребята подарят ей стеклянные бусы. Ей будет хорошо.

Хламов (очень задумчиво):- Оно, конечно… Всё так.

Свардунг (на прощанье, очень игриво машет ему рукой): - Пока, мой шалунишка!

 

        Свардунг, интенсивно и подчёркнуто шевеля бёдрами, уходит. Хламов остаётся в некоторой рассеянности, и с отчаянными переживаниями.

 

Хламов (тихо): - Бедная моя Машенька, если пока у тебя не поехала крыша, то скоро… определенно её сорвёт.

 

      В кабинет влетает разъярённый Сидоров. Он  в ярости хватает Хламова за грудки и буквально ставит на ноги, выдёргивает из кресла.

 

Сидоров (через мгновение отпускает его и берёт себя в руки, но гневно): - Негодяй! Зачем ты внедрился сюда в прекрасный и мирный особняк! С какой целью, экстремист?! Ты решил взорвать чужоё счастье и радость? Отвечай!

Хламов (старается взять себя в руки): - Сам ты, негодяй! Если внимательно посмотреть…Чего растарахтелся? Объясни, какие у тебя проблемы! Если обострение хронического геморроя, так это не ко мне. Врач называется «проктолог».

Сидоров (злорадно): - У меня, как раз, всё нормально, гражданин Хламов! А вот у тебя появилось множество проблем. Отсюда ты отправишься в тюрьму (садится в кресло). Ты тоже можешь присесть, и я тебе объясню, экстремист, чего и почему ты заслуживаешь. Картина пишется самой жизнью в отношении тебя не такая уже и светлая, как тебе кажется.

Хламов (ошарашен и уже напуган, но садится): - Но, Варан Гартанович, что я такого сделал? Мои вещи на выходе, у швейцара, в большой и немного пыльной сумке. Там, в ней, нет ничего опасного. Даже зубочистки… не имеется. Там просто, шляпа. Мне подарила её покойная бабушка и ещё…

Сидоров: - Очень скоро к твоей шляпе и запасным штанам мои ребята приложат солидную порцию героина, взрывное устройство, пару ножей, четыре гранаты «Ф-1» автомат системы «узи», с запасом патронов на четыре дня, рацию и, ампулу с цианистым калием. Скорей всего, в твоей сумке будет неплохо смотреться и парашют американского производства. Если мало перечисленных предметов, то найдётся ещё что-нибудь… зловещее и дельное.

Хламов (удивлённо): - Всё такое… страшное скоро будет лежать в моей сумке, господин Сидоров?

Сидоров: - Да, именно, в твоей сумке. Не в моей же, чёрт возьми!

Хламов: - Но такое невозможно!

Сидоров: - Всё возможно. Подложим, вызовем полицию и понятых. И тебе обеспечена пожизненная отсидка.

Хламов: - Это невозможно потому, что в мою сумку не войдёт автомат «узи» и парашют. Но рацию втиснуть будет можно, как-нибудь. Я согласен.

Сидоров (задумчиво): - Ты, пожалуй, прав Хламов. Хорошо, вместо «узи» там будет «браунинг». А парашют? Его необязательно… туда впихивать. Тебе и так столько дадут годков отсиживать, как в Штатах… Одним словом, столько не живут. Тебе понравиться. Я тебя уверяю, Хламов. Ты будешь в восторге.

Хламов: - Я уже в восторге. Но должен же я знать, что произошло. И чем вдруг специалистам не подошла моя задница? Разонравилась?

Сидоров (саркастически): - Твоя задница? Ах, если бы она была твоя!

Хламов (обижено и удивлённо): - Моя задница всегда при мне, и она лично моя. Достояние, можно сказать, республики. Согласен. Но, в большей степени, она - моя частная собственность. Совсем недавно я, кроме неё, почти что, ничего не имел.

Сидоров: - Заткнись! Это не твоя задница! Точнее, это вот лично твоя, которая при тебе, а другая… не твоя. Я про ту, что фигурирует в документах и медицинских заключениях.

Хламов: - Я требую разъяснений, господин Сидоров! Вы что, утверждаете, что у меня две задницы? Одна – для будничных дней, а другую – я пристёгиваю на праздники. На митинги с ней хожу и на разные там демонстрации под кодовым названием «Примирение». Ты это… вы это серьёзно говорите дорогой, так сказать, граф Сидоров?

Сидоров: - Да, вполне! Представь себе, Хламов, почти всё происходит так, как я утверждаю. Негодяй! Он тут бумажки учиться свёртывать, показывает всем своё «очко», а люди страдают. Может быть, ты уже  и «Виагру» глотаешь? Ну, как же! Ты тут со своим очком – звезда! Женщины в восторге. Вот, негодяй!

Хламов: - Успокойтесь, уважаемый! Я только неделю назад увидел «Виагру» на картинке… в журнале.

Сидоров (удивлённо): - А до этого? Что не видел, что ли?

Хламов: - До этого никогда не видел такую вот штуковину и считал, что это лекарство от простуды. Даже не лекарство, а какая-то там… биологически-активная добавка. Почти что, в виде долларов проходимцам… на карман.

Сидоров: - Опять нагло врёшь, экстремист! Впрочем, уже не важно. На зоне тебе «Виагра» не понадобиться. Я тебя уверяю.

Хламов: - Она мне нигде и никогда не понадобиться. Я тебя тоже уверяю.

Сидоров: - Ты ещё смеешь меня оскорблять, нагло намекать, что я импотент? Но… зато я – хороший человек.

Хламов: -  Странная у тебя, Сидоров, профессия – «хороший человек». Но мне всё равно, кто ты, господин Сидоров. Будь хоть снежным человеком! Твоё дело. А меня и мою задницу я оскорблять не позволю… даже перед собственным расстрелом.

Сидоров: - Ты сейчас проявляешь не смелость, а наглость. Но я тебя понимаю, и все тебе прощаю (вздыхает). Тебе, несчастному, такого сейчас накрутят… что всем чертям тошно станет. Тебя, Хламов, в особенности, от надвигающихся новостей будет мутить.

Хламов: - Я понимаю. Конечно, все законы придумали депутаты… подмастрячили их под себя, под воров, чинуш и магнатов. Они, как бы, слуги народа, не из простых людей. Нет в их рядах ни рабочих, ни… Пустота! Объясни, что произошло, Сидоров! Я был доволен, когда ты меня наградил рядом званий, титулов и привилегий. Но когда ты мне… вручил вторую задницу, меня такой факт не порадовал. Мне нужны пояснения! Должен же я знать, в чём мне придётся признаваться на суде.

Сидоров: - Успокойся! Скоро узнаешь. Совсем уже скоро следствие по твоему делу начнут вести знатоки. У нас всегда следствие ведут… знатоки, - и тогда, и сейчас.

Хламов: - А я предполагал, что его должны вести квалифицированные юристы, а не эти самые… знатоки. Объясни мне всё сейчас! Я уже заранее знаю, что знатоки меня сумеют убедить в том, что именно я когда-то, давным-давно, уничтожил Атлантиду.

Сидоров: - Дешёвая и банальная шутка! У Петросяна, в «Кривом зеркале», гораздо лучше штуковины получаются. Ну, ладно! Объясню, как могу. А я могу! Мы же ведь с тобой, Хламов, взрослые люди, и прокололся не только ты, но и я… Хотя бы с твоим ёжиком Пуликом. Мы всё проверили! Тщательно и досконально.

Хламов: - Что вы там проверили?

Сидоров: - Не имелось у тебя в качестве домашнего животного никогда и ни какого ёжика. У вас, с твоей супругой Машей, там, в комнатушке, даже тараканов не наблюдается. Не прижились. Потому, что, выражаясь простонародно, им жрать нечего.

Хламов: - Зато у тебя их, тараканов,  я уверен, несколько дивизий в доме, извиняюсь, в особняке! Я представляю! Но ты скажи, что мне было делать, Сидоров! Ты ведь тут меня достал своими дурацкими вопросами и… проверками. Вот я на ходу и придумал историю про ёжика. И мне теперь очень жаль, что его нет. Не было и нет.

Сидоров: - Только не надо играть на чувствах, гражданин Хламов. Не стоит. Не проявляю к тебе жалости! Я тебя ни коим образом не пожалею! Я выполняю свой гражданский и священный долг! Ты сюда внедрился… к нам. Ясно, с какой целью. Тебе придётся отвечать за всё такое…

Хламов: - Я внедрился? Ну, уж нет, извините! Меня пригласили сюда работать, трудится, не покладая… задницы. Я добросовестно, почти неделю, проходил специальную комиссию, всем желающим и не желающим показывал своё заднепроходное отверстие… И я ещё внедрился? Да я уже душой полюбил эту работу, а ты, Сидоров, пытаешься навесить на меня таких кошек!

Сидоров (рассудительно и спокойней): - Навесить необходимо, пойми. Для общей всенародной безопасности. Тут налицо профилактические меры по борьбе с экстремизмом. Ведь самое-то смешное, что комиссию медицинскую вместо тебя проходил какой-то другой гражданин. Вот почему я говорю, что тут не одна задница по делу проходит, а целых… две.

Хламов: - Ну, надо же! И как ты догадался?

Сидоров: - Очень просто. От врачей не поступало на мой адрес ни каких донесений насчёт того, что у тебя на левой ягодице есть гнусная, антиобщественная наколка с наглыми словами: «Пламенный привет от нищих и бомжей Тульской области депутатам Государственной Думы!». Я такую пакость запомнил наизусть. Тут очень много вопросов возникает.

Хламов: - Каких ещё вопросов?

Сидоров: - Зачем произошла такая антиобщественная выходка с вашей стороны, в виде гнусной словесной татуировки (издевательски), дорогой вы наш Вадим Вадимович? Почему речь идёт о Государственной Думе и нищих, именно, Тульской области? Кому вы передали это письмо? Каким образом?

Хламов: - Раньше, во времена совдепии, наши киношники выпускали киножурнал для ребятишек под названием «Хочу всё знать!».

Сидоров: - Причём тут какой-то киножурнал под названием «Хочу всё знать!».

Хламов: - При том, что ты тоже всё хочешь знать. Но даже философ Сократ не всё знал, и по этой причине находился всегда в подавленном состоянии.

Сидоров: - Не уходи в сторону! Сократы, Платоны, Диогены!.. Им не торчать на зоне вместо тебя! Так что, подумай о своей судьбе, Хламов! Будешь честным и откровенным, тогда, может быть, тебе  скостят срок. Отсидишь, к примеру,  не триста лет, а двести восемьдесят семь.

Хламов: - Вы - очень добрый и отзывчивый человек, господин Сидоров, Варан Гартанович. Очень тёплая… прямо душевность с вас таки и прёт. Хорошо. Я скажу. Этой наколке почти двадцать лет. Мой папа, когда началась перестройка, сделал мне её для того, чтобы отдать в руки добрым людям. Это был пароль, по которому…

Сидоров: - Говорите, гражданин Хламов, говорите! Дело начинает принимать новый оборот. И где же ваш папа?

Хламов: - Он не успел меня, в моём десятилетнем возрасте, никуда и никому передать. Ему срочно надо было бежать… от новых веяний. А моему папе, как я понял, не нужна была искромётная и вдохновенная погоня за ним. Вот он, как бы, исчез. Наверняка, его уже нет на белом свете. Дальше говорю, Сидоров! Слушай! Начался раздел народного имущества, а он, мой папаня,  кое-что уже имел и многое умел… Так вот, я и попал в детский дом. А папа…

Сидоров: - А ваш, извините за откровенность, гнусный папа, исчез с поля зрения наших доблестных правоохранительных органов. Наверняка, сотни раз менял свою настоящую фамилию, имя и отчество. Бросил сына, чтобы спасти свою шкуру. Да, вряд ли, спас. Вы правы. Таких быстро зарывали на обочинах дорог… неизвестные хулиганы.

Хламов: - И сейчас успешно зарывают… и тоже очень не известные хулиганы. Но не стоит тебе, Сидоров, так не лучезарно отзываться о моём папе.

Сидоров: - А что ты мне сделаешь?

Хламов: - Для начала разобью о твою дурную башку монитор от компьютера. Мне ведь какая разница – триста лет торчать на зоне или четыреста.  У меня за этим дело не станет. Я весь в папу. Крутой. Слово дворянина и полковника! Я так и поступлю.

Сидоров (опасливо встаёт с места, выходит на середину кабинета): - Какой ты теперь, к чёрту, дворянин! Ключи от квартиры, особняка, гаража немедленно положите на стол, гражданин Хламов! Всёго вы лишаетесь! Со временем, документы переоформим. На другого человека. На более достойного, чем вы.

Хламов (выкладывает ключи на стол): - Пожалуйста! Можешь засунуть их себе… в ноздрю! Обратите внимание, я сказал, в «ноздрю», а ведь мог посоветовать вам спрятать их гораздо глубже. Культура! Она во мне от папы, который сбежал.

 

      В кабинет входит, счастливая и воодушевлённая, Свардунг. Садится в одно из кресел.

 

Свардунг: - Я всё уладила с ёжиком Пуликом. Нормально. Господа, а почему вы такие пасмурные (с удивлением). Какие-то у вас обоих проблемы? Почему, господа, вы такие серьёзные и озабоченные?

Сидоров (садится, угрюмо): - Проблемы есть. Но успокойтесь, Марионелла Моисеевна. Эти проблемы возникли не у вас, а вот у данного гада и, частично, у меня лично. Теперь я их исправляю.

Свардунг (в растерянности): - Какие-то новые указания поступили от самого… Виталия Тимуровича? Что же произошло, Вадик… Вадим Вадимович? Может быть, хозяину не понравилась ваша мила татуировка на вашей левой ягодице?

Хламов: - Вот именно! Тут Сидоров вешает на меня такое…

Сидоров: - Я ничего не вешаю! Дело в том, что нет ни какого ёжика Пулика в природе!

Свардунг: - Конечно, нет. Если он умер, то, понятно, граф, его больше нет… с нами. Я тоже уже успела привыкнуть к бедному… ежику Пулику.

Сидоров: - Он, этот колючий Пулик, придуман, как одна из сказок «Тысячи и одной ночи». Народный… такой, фольклор, Марионелла Моисеевна. Но не в ёжике заключается самое  главное. Пулик – только присказка, а сказка – впереди.

Свардунг: - Не пугайте меня, господин Сидоров! Скажите быстрее, в чём загвоздка.

Сидоров: - В его вот заднице, точнее, в заднепроходном отверстии, данного негодяя.

Свардунг: - Как? Ведь там всё… неплохо. И рядом тоже.

Сидоров: - Не знаю, как там, и рядом, и не рядом! Но вместо гражданина Хламова медицинскую комиссию проходил другой… уважаемый господин. Очень явный факт, который теперь скрыть просто невозможно. Да и не нужно. Всех экстремистов и нарушителей закона на чистую воду и на зоны!

Хламов: - Он бредит, княгиня! Сидорова, скорей всего, очень часто в детстве били по голове. Теперь он несёт вздор.

Свардунг (озабоченно, хватаясь руками за голову): - Боже мой! Я всё поняла. Совершенно всё! Как же вы могли обмануть нас, Вадим Вадимович! Вместо вас свой производственный… инвентарь показывал специалистам совсем другой человек. А вы… Получается, что вы – экстремист, и теперь мы… не очень скоро увидимся (решительно). Я гневно осуждаю ваш опрометчивый и антиобщественный поступок!

Хламов: - От имени народа?

Свардунг: - Да! От его имени! У меня прадедушка был простым… сапожником.

Сидоров: - Вы ведь помните, княгиня, что подобный случай уже здесь несколько лет тому назад произошёл. Так того мерзавца… экстремиста упекли. На пожизненный срок. Вот так-то!

Свардунг: - Помню, граф. Было такое. И мне больше сказать нечего. Вы правы, как всё это не печально.

Хламов: - И вы туда же, госпожа Свардунг?

Свардунг: - А что вы от меня желали услышать другое, гражданин Хламов. Я теперь не сомневаюсь, что у вас в сумке, у швейцара, в шкафчике, храниться окровавленный топор и, может быть, гранатомёт системы «РПГ». И вы, как-то, сюда всё это… пронесли? Вы опасный человек! Нам с вами не по пути!

Сидоров: - Я и не ожидал от вас, княгиня, другой реакции на происходящее. Вы настоящий гражданин нашей замечательной и пока ещё богатой страны. Думаю, разговор завершён (Хламову). Вставайте, любезный… проходимец и экстремист, и на выход! Там уже, наверняка полиция, прокуратура и понятые… собрались. Надо же нам пересчитать и вписать всё то в реестр, что вы сюда пронесли. Наглым и отчаянным образом!

 

        Всё трое встают с мест. Хламов с грустью почёсывает голову. Он понимает, что это… конец не только его карьеры, но и начало… новой жизни. Но вдруг у него в кармане звонит мобильный телефон. Он достаёт его из кармана, прикладывает к уху. На него осуждающе смотрит Сидоров.

 

Хламов (разражено): - Я же имею права, в конце концов, проститься со своей женой Машей! Может быть, мы не скоро с ней увидимся.

Свардунг: - Пусть проститься. Мы – члены партии «Единая Россия», а значит – гуманисты.

Сидоров: - Да! Пускай прощается! И побыстрей! Нам даже выгодно зафиксировать данный звонок. Наверняка его Маша в сговоре со своим муженьком, отпетым негодяем и наглым… экстремистом.

Хламов (говорит в телефон): - Да, Маша, слушаю (пауза)! Что? Вы не Маша? Не моя жена (пауза). Ну, да. Голос у вас мужской. У моей Маши не такой… бас. Чуть помягче. Но я не давал вам номера своего мобильного телефона (пауза). Понимаю. Для вас всё возможно (пауза). Тогда объясните, Виталий Тимурович, вашему… Сидорову, что я не шпион и не экстремист. А то он тут… понимаешь, уже набил мысленно и с радостью мою дорожную сумку наркотиками и прочими… безделушками (пауза). Разберётесь? Хорошо. Вы ему перезвоните?

 

        Сидоров и Свардунг на цыпочках проходят к столу, садятся в кресла.

 

Сидоров (очень тихо): - Не может быть, чтобы наш Виталий Тимурович лично позвонил этому мерзавцу… то есть, я хотел сказать, нашему дорогому виконту Вадиму Вадимовичу.

Свардунг: - Вполне, может быть. Наш Виталий Тимурович очень демократичен, когда пожелает этого.

Хламов (продолжает телефонный разговор): - Мне очень приятно, что вам понравилась шутка насчёт моего ёжика Пулика. И ещё это… наколка на моей левой ягодице, которую когда-то сделал мой папа. Вам тоже очень понравилась? Я очень благодарен вам за то, что… (пауза). Я ведь не заслужил таких наград. Хорошо. Перечисляйте, Виталий Тимурович (пауза). Чего я хочу? Я сейчас очень хочу, чтобы среди  обнаруженной взрывчатки и прочего в сумке у Сидорова нашли ещё и запрещённую… ну, пока не совсем запрещённую поэму Николая Алексеевича Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?». Вот! Хочу, чтобы его упекли… по полной программе. Я понимаю, что вы заняты. Вы ему позвоните по внутреннему телефону, а потом через пятнадцать минут мне. Хорошо. Согласен! Вы считаете, что меня ждут очень добрые вести. Приятно. До звонка!

 

         Хламов возвращается к столу и садиться в кресло, закидывает ногу на ногу и со злорадной улыбкой смотрит в упор в лицо  Сидорову.

 

Сидоров (не совсем уверенным голосом): - Так я тебе… так я вам, Вадим Вадимович, и поверил. Не может быть, чтобы…

 

       Раздаётся громкий звонок, режущий слух, внутреннего телефона. Хламов жестом показывает Сидорову, чтобы тот снял трубку. Сидоров трясущейся правой рукой дотягивается до аппарата, берёт трубку, прикладывает к уху.

 

Сидоров (упавшим голосом, но подобострастно): - Алло! У телефона начальник отдела… безопасности Сидоров Варан (пауза)… Что? Согласен с вами. Я не Варан, Виталий Тимурович, а баран. Да, конечно. Я баран. Есть немного. Но возраст у меня уже… Сорок лет, не шутка. Мог что-то перепутать (пауза). Так я с этой татуировкой… ошибся, потому что мне не доложили. Понял, Виталий Тимурович, главный врач специальной поликлиники поставил в известность только вас, потому что… Понимаю. Это вы так решили. Что касается… таких вещей, понимаю и преклоняюсь перед всеми вашими желаниями (пауза). Не губите, Виталий Тимурович! Я не хотел… Да! Я согласен! Я баран. Я козёл. Я почти уже осуждённый на пожизненное заключение (пауза)? Конечно. Я понимаю. Теперь моя судьба зависит от настроения и желаний Вадима Вадимовича Хламова. Уловил, осознал, въехал в тему по… полной программе.

 

           Сидоров дрожащей рукой кладёт трубку на массивный аппарат старого образца. Дань нахлынувшей моде в стиле «ретро».

 

Сидоров (заплетающимся языком): - Виталий Тимурович мне изволил сообщить, что при выходе из его замечательного здания обнаружу я при свидетелях в своей сумке не только наркотики, взрывчатку, оружие и прочее, но и… Какой позор! Там будет лежать и книга Некрасова «Кому на Руси жить хорошо?». Меня же осудит вся мировая элита (Хламову). Здесь несправедливость, потому что я уже двенадцать лет, вообще, ничего не читаю. Не губите меня, дорогой и любезный Вадим Вадимович! У меня тоже, как и у вас, есть жена, трое детей. Может быть даже, они - мои родные дети.

Свардунг: - Пожалейте его, господин виконт. Я тоже допускаю, что он растит своих собственных, самых родных детей, которых… сделал сам без вмешательства извне. Не при активном участии, к примеру, того же Виталия Тимуровича. Хотя, вряд ли. Впрочем, не моё дело. Пусть себе растут. Мало ли их на белом свете ребятишек проживает, которых добрые джентльмены запросто считают собственными творениями и свято верят в кристальную чистоту своих… благоверных.

Хламов: - Вы что, госпожа Свардунг, тоже  активно возбудились? Вы сейчас несёте несусветный вздор! О каких-то детях. Дети за грехи родителей отвечать не будут! Я вам гарантирую! Буквально две-три минуты назад вы с этим гадом Сидоровым собирались вести меня на растерзание, а теперь хлопочите за отъявленного мерзавца и, явно, экстремиста. Вы подумайте о своей судьбе (встаёт, выходит на середину кабинета). Какие же вы… все тут мелкие!

Свардунг (с ужасом): - Неужели и я тоже могу пострадать? Неужели наша с вами взаимная привязанность и не скрываемые чувства нежности друг к другу, дорогой Вадим Вадимович, вот так… очень просто забылись вами? Я тоже могу пострадать?

Хламов: - Запросто! Я шутить не намерен! Прямо все дела брошу и начну – шутить!

 

         Сидоров сидит, опустив вниз голову. Свардунг встаёт с кресла, подходит к Хламову.

 

Свардунг (пристально и почти с любовью смотрит Хламову в глаза): - Зачем же так, любезный и славный Вадим Вадимович? Нам ведь ещё вместе с вами предстоит горы свернуть. Ведь у вас, с вашим заднепроходным отверстием, намечаются такие перспективы! Можно сказать, международного значения.

Хламов: - Может,  мне кое-что и предстоит совершить очень важное, но уже без вас, госпожа Свардунг!

Свардунг (в страхе): - А где же я буду?

Хламов: - Не знаю точно. Возможно, вы очень скоро преступите к заготовке высококачественной деловой древесины по сходным ценам для Китайской Народной Республики. Впрочем, не моё дело. Суд даст верное определение и вынесет справедливый приговор. Иначе не бывает... в демократической стране. Он, наш суд, всегда судит справедливо. Только так! Нам всем… вот с такими, не по пути!

Свардунг: - Но я ни в чём…

Хламов: - Был бы человек, а статью под него… подходящую всегда можно подобрать. Дело святое (наставительно). А пока сядьте! Я решу, что с вами делать!

 

      Свардунг садиться в кресло. Но тут с места срывается Сидоров, падает перед Хламовым на колени, подползает к нему, обхватывает руками его  ноги.

 

Сидоров: - Батюшка, барин! Не погуби! Век за тебя молить буду! К самому главному священнику пойду…

Хламов (отстраняясь): - Ты дикарь, Сидоров, если считаешь, что Господь обитает в шикарном особняке самого главного священнослужителя, православного, так сказать, христианина. Бог, он больше по подвалам, по свалкам и трущобам ходит. Он с теми, кого обидели, оскорбили, унизили… бизнесмены, которые в рясах и без них (повелительно). Встань с колен! Ты мне противен. Сядь на место. Ишь, егоза, то есть егозёл! Жить хочет. И не просто жить, а здорово. Халява!

 

    Сидоров со вздохом, возвращается в кресло. Рядом с ними присаживается и Хламов.

 

Хламов (задумчиво, с грустью): - Я совсем недавно предполагал, что я - самый позорный из вас… тутошних. Решился вот показывать собственную задницу за крутые «бабки». Ну, тут, господа, сыграла свою роль моя неуверенность в собственном завтрашнем дне. Не о своей заднице я пёкся. Ведь дети у меня растут… А вот их надо кормить, поить, обувать. Но, всё равно, я совершил грех, ибо представил, как мне и моим близким будет хорошо… за счёт миллионов людей. Да! Пусть я не магнат. Но дегустатор туалетной бумаги. Такая профессия и подобные - страшный нонсенс, кошмар, к которому мы уже пришли. Я мысленно уже давно стал раскаиваться в том, что я – негодяй. Но, оказывается, есть и пострашнее, чем я. Монстры! Это вы! Избави Бог, я вас не стыжу. Бесполезно. Вы не поймёте. Точно так же, с таким же успехом говорил бы я и с куском дерьма и стыдил его за то, что оно – дерьмо. Смешно! Но нет ничего страшней откормленного раба! Он быстро становиться Иваном, не помнящим родства. Тупым и жадным Манкуртом!

Свардунг (почти решительно): - Вадим Вадимович, я в последнее время разделяю точку зрения нашей оппозиции. Уже кое с чем и согласна.

Хламов: - Какой оппозиции, госпожа Свардунг? Настоящая оппозиция в загоне, и многие истинные патриоты  очень скоро будут объявлены преступниками. Сейчас в оппозиции находятся, так сказать, средние, обнищавшие и нищие слои населения. Считайте, что народ в оппозиции. А если вы имеете в виду, к примеру, одного из старых жирных боровов, который только в Москве приобрёл на имя жены и сыны не меньше двадцати квартир, то заблуждаетесь. Тут не оппозиция! Тупая, не скрытая обманка… Ведь не только это… числиться за ним, данным господином оппозиционером. Да и он не один такой соловей… среди них. Имя их – Легион! Полное дерьмо! Это шут… при батюшке царе. Но он очень нужен, позарез необходим монарху, как бы правителя официально не называли, одного из главных «рулевых». Такой двуногий буфер, как дутый оппозиционер, очень удобен. Ведь подобные… оппозиционеры, как бы, от народа. И таких вот господ, страдателей за народ, сейчас немало, которые за счёт его, народа живут, причём, не слабо. Про такую оппозицию вы говорите, госпожа Свардунг?

Сидоров (подаёт слабый голос): - А что, Вадим Вадимович, есть, на самом деле, и другая?

Хламов: - Я же вам только что говорил, Сидоров, что есть… Но вы меня не слушали. Я и раньше делился  с вами своими наблюдениями и соображениями на этот счёт. Но вы меня не слушали, а воспитывали. Вы постоянно подчёркивали, что я своей задницей… намерен грести крутые «бабки». Но ведь это, хоть какой-то, но труд. А вот вы… Впрочем, я решу, что с вами делать. Виталий Тимурович ко мне очень благосклонен. Про наколку на моей левой ягодице он узнал первым и дал распоряжение, чтобы даже вы о существовании её не ведали, не знали. Тут светлая память о моём далёком детстве. Зафиксированы добрые слова и старания папы. Он, когда делал мне эту татуировку, как в воду глядел… Нищих, бомжей и бичей в стране всё больше и больше. Воров тоже. Какие прекрасные слова. «Пламенные привет от нищих и бомжей  Тульской области депутатам Государственной Думы!» (прикрыв глаза, с грустью). Детство, детство! Как ты быстро пролетело.

Сидоров:- Да, прекрасные слова выколоты на вашей… зад… то есть, филейной части тела, виконт. Они западают в душу и сердце.

Хламов: - Заткнись, Сидоров! Ничего тебе в душу не западает.

Свардунг: - Извините, Вадим Вадимович. Я не поняла. Почему вы считаете, что господину Сидорову ничего не западает в душу?

Хламов: - Причина проста. Нет у него души. Даже намёков на неё не наблюдается. Сидящий здесь господин – полная дешёвка, которая приживётся при любой власти и выживет при самых непредвиденных обстоятельствах. Он в жизни гораздо больше раз подставлял задницу, чем я. Такие вот господа не щадят никого, ради собственной выгоды. И он добился своего. Пока добился. Сидоров не понимает, что взлететь, конечно, важно в земной жизни. Но ведь и приземлиться тоже надо уметь…  так, чтобы крылышки не поломать. Если ты – птица, то взлетай, а в том случае, когда ты, всего лишь, воздушный змей – то нет смысла и подниматься в небо. Оно не для тебя, ибо ты – кусок бумаги. Гораздо более никчемной, чем туалетная.

Сидоров: - Я всё понимаю, Вадим Вадимович. Но жизнь такая…

Свардунг: - Да, жизнь нас заставляет… Но я за собой вины не чувствую. Мы ведь не виноваты в том, что у нас такая зарплата и привилегии.

Хламов: - Скоты, которые стали таковыми по чьей-то прихоти, не окончательные сволочи. Правильно. Это жертвы! Поэтому… может быть, я вас и пожалею. Но вы страшны тем, что являетесь, кроме всего прочего, откормленными рабами. Вы забыли, что мать родила вас голыми, и таковыми вы предстанете перед Господом, даже если перед вашим захоронением на вас наденут одежду,  расшитую жемчугами и сапфирами и в гроб вам положат мешок с самой лучшей импортной туалетной бумагой. У меня сейчас  очень большие полномочия. Представьте себе, Виталий Тимурович доверяет мне, как себе.

Свардунг (обидчиво и разражено): - Не скромный вопрос, извините, виконт. Но он назревает. Почему он вам так доверяет? В чём причина?

Хламов: - Причина проста. Ему понравилась моя задница и наколка на ней. Но только в здоровом смысле этого слова… Виталий Тимурович решил заказать мой потрет великому художнику современности… которого объявили таковым ещё во времена совдепии.

Сидоров (оживляется): - Кому закажут писать ваш портрет?  Неужели художнику Силбинкидову?

Свардунг: - Или даже… Марценгедели?

Хламов: - Надо мыслить более глобально, господа! Меня с натуры, точнее, мою задницу с татуировкой на левой её части, будет писать маслом сам… Прохор Прохорович Кондубразаров, лауреат и так далее.

Свардунг: - Он будет писать вашу… задницу? Поэтому вас и полюбил Виталий Тимурович? За ваше доброе согласие. И… Но почему задницу? Хотя, извините, там вы гораздо симпатичней, чем на лицо.

Хламов: - Нуда, я не совсем Аполлон. Но я догадываюсь, почему намерены писать именно мою задницу, а не вашу, Марионелла Моисеевна. Но вам трудно такое понять. Этот портрет… моей задницы, с наколками и всем прочим, что там имеется… рядом, пока ещё не прописанный, не созданный на полотне образ, уже стоит около десяти миллионов долларов. Возможно, Виталий Тимурович, продаст шедевр мирового искусства в один из ведущих художественных музеев Планеты.  Впрочем, нет. Он, наш Виталий Тимурович, не сможет расстаться никогда с этим портретом. Скорей всего… мой портрет... Не буду дальше говорить, потому что слёзы накатывают на глаза.

Сидоров: - Очень странно! Даже для меня… не совсем понятно.

Свардунг: - Вам не понятно, Варан Гартанович, потому что вы никогда и ни в чём не разбирались.

Хламов: - Да, любезная княгиня, вы хоть разбираетесь в туалетной бумаге и в дерьме… Впрочем, и в ценности дерьма вы тоже ничего не смыслите, госпожа Свардунг. Когда народ превращён в дерьмо, то и он тоже… ценит то, что для богачей считается отходами, как и… типа, простые людишки.

Свардунг: - Я понимаю, что вы, Вадим Вадимович, даже при вашем нынешнем великолепном положении, радикал, но не совсем ясно, о чём вы говорите…

Хламов: - Да, я про всё тоже… дерьмо и говорю. Смешно, к примеру, и дико.

Но настоящий дачник, хозяин своего жалкого садового участка в течение недели не на унитаз ходит, а в специальное ведерочко, а потом торжественно везёт собственное дерьмо и членов своей семьи в бидончиках через всю Москву, на электричке, потом на автобусе и попутках… Пусть идёт вонь на всю округу, зато у Иванова, к примеру, на даче вырастет лишний огурец. Так нувориши сейчас живут, грабят народ, прибирают к своим рукам богатства страны, вонь от них идёт на весь мир, но зато у них тоже будет лишний, нет, не огурец, а миллиард евро и долларов.  Деньги не пахнут. Да и уже давно всем безразлично, сколько погубленных человеческих душ  в этом сатанинском наваре. Сколько судеб и жизней людских запросто слито в унитаз. Для них человек - обычный клочок туалетной бумаги. Подтёрся им – и в мусорную корзину!

Сидоров (довольно смело): - Может быть, я не прав. Но мне, кажется, Вадим Вадимович, ваши слова не понравились бы Виталию Тимуровичу. Ведь вы бьёте по устоявшемуся…

Свардунг: - Да, бьёте по устоявшемуся.

Хламов: - Не по устоявшемуся. А по тому, что появилось извне, чужеродно и не понятно всем нам. У меня, господа, такое ощущение, что почти всех нас, основную массу народа давно уже слили в унитаз и горячо и нежно объявили: «А вы не волнуйтесь, граждане. Ведь, всё равно, скоро наступит конец света». Чего уж там, правы наши, как бы, отцы, для многих россиян он уже давно наступил. Я говорю про конец света. Очень огромное «спасибо» чинушам от ограбленной и поруганной страны! Разве же только в Тульской области нищих и бездомных становится всё больше и больше? Ими вся Россия полна! Ещё ведь Михайло Ломоносов сказал: «Если где-то и что-то убудет, то в ином месте прибудет». Так сказал или примерно… так.

Свардунг: - Но ведь вам тоже, извините, виконт, придется работать, пусть теперь за огромные деньги, но дегустировать туалетную бумагу…

Хламов: - Возможно. Но я ведь говорю не о себе и не о таких, как вы с Сидоровым, которые, простите, числятся на электричках кочегарами… за хорошие «бабки». Ведь такое не понятно даже итальянской мафии. Да разве же можно это понять и… простить?

Сидоров (меняя тему разговора): - Я очень верю и надеюсь, Вадим Вадимович, что вы простите мне мою оплошность и позволите мне продолжать трудиться здесь, у Виталия Тимуровича, на любой должности. Я теперь согласен и дворником работать.

Хламов: - Странный вы человек, Варан Гартанович. Вы возомнили, вбили себе в голову, что кто-то спросит вашего согласия или несогласия. Вы не понимаете, что даже при солидных деньгах вы не защищены здесь, в России. До тех пор не защищены, пока народ не вернёт себе то, что у него отняли. Спокойствие, инфантильность российского мужика обманчива. Он не предсказуем в своём поведении, как медведь и не так уж и добр… Кстати, его меньше всего заботит качество и количество туалетной бумаги.

Свардунг: - Боже мой! Давайте оставим такую тему! Лучше поговорим… Что вам ещё ценного, очень интересного сообщил Виталий Тимурович? Нам интересно всё, высказанное этим замечательным человеком. Или тут скрыта какая-то тайна, господин виконт?

Хламов: - Нет, пока тут ни какой тайны. Он говорил странные и сумасшедшие вещи… В духе нашего… рыночного времени, в котором определённая часть боровов только и существует лишь для того, чтобы сытно пожрать и подтереться очень качественной туалетной бумагой. Всё! Весь смысл непутёвой и преступной жизни.

Сидоров: - Хотелось бы узнать поподробней, если вы не возражаете.

Хламов: - Разве вам, гражданин Сидоров, вся эта информация пригодится там, на зоне, где вы будете отбывать пожизненное заключение? Впрочем, не хмурьте свои брови. Я ещё думаю, как с вами поступить. Наглый и тупой субъект!

Сидоров: -- Но туповат я, не скрою, дорогой виконт… Но зачем мне садиться в тюрьму, когда для этого существует много других людей? Выбирайте любого! Всё просто. Та, часть народа, которая подтирает задницу газетами или контрафактной туалетной бумагой, запросто пойдёт… паровозом за любого, замечательного человека. Так сложилось. Исторически.

Хламов: - Нет, уж извините, граф Сидоров. Я считаю, что ваша кандидатура, для отсидки… пожизненного срока в самый раз, Варан Гартанович! Вы такой добрый гражданин. Другие, значит, пусть садятся, а вы – быстренько за чужие спины. Славный вы наш, Варан Гартанович. Сколько таких вот нынче в России-матушке. Пруду – пруди, огород – городи! Такие во все века не только своего, но и чужого не упустят. Впрочем, своего добра у них и не было. Только награбленное и ворованное.

Свардунг: - Вы твёрдо решили насчёт господина Сидорова, Вадим Вадимович?

Хламов: - Ещё не твёрдо. Но продолжу то, о чём начал вам рассказывать, Марионелла Моисеевна.  Сидоров может не слушать. Впрочем, ему вредно такое слушать. Он  гражданин завистливый. Ему, как говориться, в тягость чужие радости.

Сидоров (с грустью): - Почему же? Я сижу вот – и радуюсь за вас.

Хламов: - Так радуетесь, что я слышу скрип ваших вставных челюстей.

Сидоров: - Я не специально ими скриплю. Просто в момент переживаний само по себе так получается.

Свардунг: - Извините великодушно, но я хочу, дополнить, кое-что высказать насчёт портрета задней части вашего тела, если не возражаете. На мой взгляд, это важно, пока еще наш прославленный художник не приступил к работе, и вы не начали ему позировать.

Хламов: - Говорите! Сейчас такое время, что сейчас всё важно.

Свардунг: - Мне кажется, во время позирования вы должны быть в такой свободной, раскрепощённой позе. И обязательно на портрете должно быть отображено не только часть вашего целеустремлённого характера, но и, как бы, подчёркнуто ваше приподнятое, оптимистическое настроение.

Сидоров: - Я безумно уважаю Вадима Вадимовича… с определённых пор. Но, извините, никогда не видел, даже на портретах, чтобы улыбалась задница.

Хламов: - Вы ничего в жизни не видели, а если и видели Сидоров, то просмотрели… Вы не обратили внимания на самое главное, глобальное, эпохальное.

Свардунг: - Но тут, дорогой мой господин полковник Хламов, славный наш виконт Вадим Вадимович, согласитесь, Сидорову не так уж и часто приходилось видеть портреты задниц в художественных галереях и музеях. Ведь, согласитесь, в какой-то степени здесь просматривается полное… новаторство.

Сидоров: - Не думаю, чтобы Сидоров посещал выставки и пассажи такого рода. А если и посещал, то, вряд ли, отличал задницу от лица.  Для него, покормёнка мафии, всё едино.

Сидоров (обиженно): - Но почему же? Отличал. На лице бывают глаза, а на заднице их… отсутствуют.

Свардунг: - Смотря ведь какая задница и какое лицо (пристально смотрит в лицо Хламову). Но я уже тут немного… намекала по данному поводу. Но, понятно, чтобы нарисовать чей-нибудь улыбчивый зад, художнику надо очень постараться. Правда, улыбаться, есть чем. Я о специальном отверстии рассуждаю, которым вам, Вадим Вадимович, предстоит работать, не жалея сил своих. Но мы так и не услышали, что вам ещё сказал наш замечательный и уважаемый Виталий Тимурович. Очень важно и… любопытно.

Хламов: - Вы интересный народ! Спрашиваете, но не слушаете. Перебиваете. Я понимаю, вас интересует собственная судьба. Скажу о том, что помню. Мне Виталий Тимурович сообщил, что в честь меня названа недавно открытая планета в созвездии Орион и, возможно, там есть жизнь.

Сидоров: - Не так уж и плохо. Что там есть… жизнь. Но вам же за это не заплатят.

Свардунг: - Тут вы не правы. Положен господину виконту и полковнику Хламову за использование его имени… в космических и астрономических целях какой-то гонорар. Так или не так, Вадим Вадимович?

Хламов: - Не знаю, не интересовался. Кроме того, меня избрали почётным академиком одного из ведущих университетов Мира, в честь меня назвали только что построенный ледокол… Так что, будем с ним вместе лёд колоть.

Свардунг: - Ведь и приятно. Наверняка, на ледоколе под громким и крылатым названием «Вадим Хламов» имеется очень большой запас качественной туалетной бумаги. Всё, получается, взаимосвязано.

Сидоров: - Не хорошо это, но я завидую вам, Вадим Вадимович, белой завистью. В честь меня даже не назвали ни одной резиновой лодки на подмосковных речках и озёрах.

Свардунг: - Белой зависти не существует в природе, Варан Гартанович, а только – чёрная. Если бы у вас имелось очень чувствительное заднепроходное отверстие, то вы тоже могли бы преуспеть в жизни. Но вот вам бог не дал.

Сидоров: - Зато я – граф, а господин Хламов – только лишь виконт. И это уже… немного меня утешает.

Хламов: - Вы, Сидоров, такой же граф, как я балерина Большого театра. Ну, ладно… Вот ещё вспомнил. Присудили мне какую-то очень большую республиканскую премию в области, вроде бы, литературы. Оказывается, я когда-то написал отличное школьное сочинение на тему «Взял бы ты Железного дровосека в разведку?». Теперь моя работа объявлена микророманом, в котором поднят вопрос о высокой морали и нравственности Эпохи Рыночной Экономики. Намечается несколько изданий и экранизация книги, многие утверждают, что очень… бессмертной вещи. Там уже и название другое. Роман-фэнтези – «Железный Давило». Но театры, само собой, уже  навострились… инсценировать. У них – бизнес! Понятное дело, есть и… культура. Так люди говорят.

Свардунг: - Наши демократические театры очень обожают в последнее время иносказательно стонать  о судьбе раздавленного кузнечика, не замечая такого явления, как человек. И ещё – давно уже голая задница на сцене сделалась, как бы, философским откровением. А вот про туалетную бумагу – ни слова! Обидно.

Хламов: - Уверен, что тут будет об этом сказано не навязчиво, вскользь… Подправят, отредактируют кое-что с моего согласия в романе. Вопрос стоит и об экономии туалетной бумаги для всего… народа.

Сидоров: - Каким образом?

Хламов: - Очень простым. Железный дровосек никогда и ничего не ест, и не пьёт, кроме машинного масла, а значит… Короче, он не ходит на унитаз. Колоссальная экономия туалетной бумаги получается. К этому надо нам вести основные массы народа. Лес и даже картонные коробки – наше богатство. Туалетную бумагу – для избранных и звёзд шоу-бизнеса… по карточкам! Не всё покупается и продаётся! Я бы сказал, ура, господа!

Сидоров: - Похвально. Но для того, чтобы всего этого вам достичь, необходимо числиться в членах Союза Писателей, и не в простых, а таких, которые умело прогибаются между властью и непризнанными гениями. Они, как мне сообщили, кроме доносов на своих товарищей, ничего путного не пишут. Так было, так есть.

Свардунг: - Прямо скажем, что у таких господ на свете есть… блат. Он ему и брат, и сват, и папа, и мама. Увы, круговая порука. Для этого не обязательно уметь грамотно писать, а просто достаточно… числиться и, как бы, руководить.

Хламов: - Какие вы нетерпеливые, чёрт возьми! Разумеется, меня уже приняли в члены Союза Писателей. Там, правда, за всё время существования Союза, в основном, пишущих почти не наблюдалось. Отстой… полный. Но не так важно. Зато я, например, согласно полученным документам, могу писать и считаться писателем. Я имею полное право написать книгу о том, например, какой вот  ты, Сидоров, негодяй.

Сидоров: - Я спокоен на этот счёт. У вас, виконт, не найдётся для всяких писаний свободного времени. За вас всё напишут… Как надо. А вы будете показывать и применять на практике собственное «очко».

Свардунг: - Опять начинаете завидовать, Варан Гартанович? Не хорошо. Господин Хламов будет делать то же самое, что и все люди нашей прекрасной планеты – хорошо кушать, ходить в туалет и тщательно подтираться. Но только, в отличие от других, Вадиму Вадимовичу за это будут хорошо платить. А вы…

Хламов: - Ладно. Больше ничего не скажу, хотя и мог бы. Просто, боюсь, что Сидоров от нахлынувшей зависти вот-вот превратится в кучу отборного дерьма.

 

          Звонит мобильный телефон  в кармане у Хламова. Он достаёт его, прикладывает к уху.

 

Хламов (в телефон): - Да, слушаю. Я понял, Виталий Тимурович, что это вы (пауза). Хорошо, я выйду в коридор, чтобы нас с вами не слышали.

Сидоров: - Мы можем сами  выйти, Вадим Вадимович,

Хламов (делает жест левой рукой, давая пронять, что им следует остаться в кабинете, в телефонную трубку): - Да всё, Виталий Тимурович, выхожу в коридор. Никто нас не услышит.

 

       Хламов выходит за дверь. Свардунг и Сидоров очень многозначительно переглядываются.

 

Сидоров: - Мне всё происходящее не очень-то нравится.  Для нас такая их близость не в жилу… Чем там ещё Виталий Тимурович ещё порадует этого наглого выскочку?

Свардунг: - Вы бы, любезный, лучше бы помолчали и не отзывались при мне очень плохо о Виталии Тимуровиче и о славном Вадиме Вадимовиче. Не хорошо такое говорить. Я, конечно, личность очень скрытная и молчаливая. Но в данном случае, долг мой гражданский непременно заставит меня говорить, говорить, говорить…

Сидоров: - Уж от вас я не ожидал такого, госпожа Свардунг, молчунья вы наша.

Свардунг: - Чего не ждали? Вы, действительно, граф туповаты. Ведь это, на самом деле, мой гражданский долг вовремя сигнализировать и довести до сведения определённых лиц и служб то, что надо. Впрочем, я почти уверена, что вас закроют… на пожизненный срок. Не меньше.

Сидоров (тяжело вздыхает): - Верой и правдой служил вот Виталию Тимуровичу, а может получиться, что… И ведь против лома нет приёма. С кем тут спорить и как?

Но я надеюсь, что…

Свардунг: - Правильно. Даже кролик, который уже в пасти удава, надеется, что всё идёт здорово. Но вот… ошибается.

Сидоров: - Бросьте вы свои… иностранные штучки-дрючки, Марионелла Моисеевна! Вы должны меня поддержать в трудную минуту, а вот… юродствуете.

Свардунг: - Ни кому и ничего я не должна! Если бы у вас имелось уникальное заднепроходное отверстие, то я, господин Сидоров, боролась бы за ваше существование, как могла. Но такого явления у вас не просматривается, его попросту нет, и, получается, вы ничтожество.

Сидоров: - Почему вдруг я ничтожество, княгиня?

Свардунг: - Потому, что  на должность начальника охраны и отдела безопасности можно найти любого гражданина, даже вытащить с городской свалки городской. Побрить, помыть, активно сходить в туалет и тщательно подтереться. Как водится, из грязи – в князи. А вот уникального одарённого человека с чувствительным заднепроходным отверстием не отыщешь даже в высших эшелонах власти. Там нет таких. Там союз… потребителей.

Сидоров: - Крамольные слова.

Свардунг: - Я ничего не сказала крамольного. Всё так и есть. Они ведь ничего не производят, даже идей путних… у них нет.

 

        В кабинет входит Хламов. Задумчивый и немного даже расстроенный. Садится рядом с Сидоровым и Свардунг.

 

Хламов: - Всё идёт своим чередом. Как и следовало.

Сидоров (привстаёт с кресла, берёт в правую руку связки ключей и протягивает их Хламову): - Дорогой наш Вадим Вадимович, возьмите назад все эти ключи. Произошло недоразумение. Не по моей вине. А по той причине, что меня не информировали. Надеюсь, я прощён?

Хламов: - Уголовное дело заводить я на вас не буду. Но надвигающиеся перемены вас, господин Сидоров, не порадуют. Вам придётся где-нибудь… работать. В другом месте. Впрочем, вы уже достаточно накопили дармовых денег. Точно так же и вы, Марионелла Моисеевна. Подыскивайте себе место новой работы.

Свардунг: - Неужели надвигается революция? Боже мой! Как всё несвоевременно!

Хламов: - Не в моей компетенции такие вещи. Но в отдельно взятом районе нашего мегаполиса, славного и огромного города, намечаются прогрессивные перемены. К счастью, они теперь в моей власти.

Сидоров (улыбчиво): - Если вы из тайной полиции, господин Хламов, и даже большой генерал, то вам тут… ничего не получится изменить. Проще слону научиться играть на губной гармошке или научиться подтирать задницу туалетной бумагой.

Свардунг (её осеняет): - Так вы, Вадим Вадимович, отказываетесь трудиться здесь, не покладая заднепроходного отверстия, дегустатором туалетной бумаги? Так я поняла?

Хламов: - Всё вы правильно поняли. Я, в память своей покойной матушке, да и, вообще, как гражданин России, должен совершить что-то доброе. Обязательно.

Свардунг: - А что случилось с вашей мамой?

Хламов (с грустью): - Когда от нас сбежал отец, а я попал в детский дом, то моя мама просто не выдержала… такой жизни. Оказалась слабой. Просто, сбичевалась и погибла, где-то, на одной из городских помоек. Следы затерялись. Десятки миллионов людей были тогда… убиты. И это продолжается. Вот и вся комедия. Всё, о чём я вам так долго говорил, совсем не смешно.

Сидоров: - Не в вашей власти что-то изменить.

Хламов: - Если каждый второй крупный вор в стране поступит так же, как и я, то перемены назреют. Вторая часть из великого жулья, просто, останется на дохлом долларе. Всё можно сделать и без баррикад.

Свардунг: - Ну, извините, дорогой господин Хламов! Я понимаю, что у вас великолепное «очко», но… У вас явная мания величия. Неужели вы полагаете…

Хламов: - Да, полагаю. Вот этот огромный особняк можно превратить в прекрасный детский дом, настоящий дворец, для беспризорников. А представьте другое. Ведь у Виталия Тимуровича очень много всякой  недвижимости, заводы, фабрики, крупные накопления. Ведь всё это можно продать государству и проследить за чиновниками, проконтролировать их, чтобы не грели лапы… С таким условием. Да и пора бы в шесть или семь раз сократить число… жирующих нахлебников. Награбленные деньги должны принадлежать тем, у кого их отобрали жулики. Тут многие постарались…

Сидоров: - Но вы в этой жизни распоряжаетесь только своей задницей. Не больше! Извините, Вадим Вадимович. Пусть я…

Хламов: - Вы – полное дерьмо, Сидоров! Шлак! Если бы вы были клочком туалетной бумаги, то я побрезговал бы употреблять вас по назначению.

Сидоров: - А вы?

Хламов: - Может быть, и я тоже… дерьмо. Потому, что чуть не пошёл ради денег на то, чтобы осваивать новую, позорную специальность… для господ, каких ещё свет не видывал. Но я, всё равно бы, одумался. Лучше быть нищим, но не рабом. Мне с Машей и с детьми много не надо. Небольшой домик, старенькую машину, иномарку… «Запорожец» ведь иномарка тоже. Оставлю себе немного денег. По-справедливости, ибо нефть, золото, лес и всё, что есть в России, принадлежит народу, а не тем, кто подтирает жирные задницы продегустированной туалетной бумагой. Даже если каждого негодяя убьёшь семь раз, то и это… не окупится.

Сидоров: - Знакомый лозунг: «Грабь награбленное!». 

Хламов: - Не грабить надо народу, а возвращать своё… Вот и всё! Горстка мелких лилипутов сидит на хребтах великанов и считает, что их что-то может спасти. Нелепица! Чушь! Блеф!

Свардунг: - Допустим, так и будет когда-нибудь. Но вы-то что лично выгадаете?

Сидоров: - Что вы поимеете, Вадим Вадимович, с этого?

Хламов: - Очень многое. Тогда я обрету Бога и поверю в него. А пока… мне не приятен жалкий лепет о справедливости и демократии. Смешно, всё это, дико, бессовестно и не прикрыто.

Свардунг: - Это так важно, поверить в Господа?

Хламов: - Очень важно, ибо тот, кто не видит света даже за гробом своим, не найдёт и дороги, по которой надо идти. Мы ведь люди, а так похожи… на шакалов.

Сидоров (машет рукой): - Мне уже терять нечего. Так что, скажу. Вы глупый мечтатель и фантазёр, господин Хламов! Отныне и навсегда всё останется так, как есть. Я сразу обратил внимание на то, что у вас не всё в порядке с головой. То вы одно говорите, то - другое. И вот, наконец, вас осеняет. Вы, оказывается, радикал!

Хламов: - Я всегда был таким и  верил в добрые перемены.

Сидоров: - Вы, дорогой мой, с такими мыслями были бы миллиардером, но только на пять минут, от силы, на год-два. Ваши пожертвования никогда не перешли бы в руки страждущих и голодных. Найдутся всегда ведь чиновники, фонды и ушлые господа, которые смогут положить их в себе в карман. Тут такие цепкие, «мохнатые» лапы, такая круговая порука, что не один президент… будь он семи пядей во лбу… Я ведь не со всем дурак, и всё понимаю.

Хламов: - Странно. В России все и всё понимают, но никто не стремится к добрым переменам, к установлению истинной демократии и справедливости. А так… всем и всё понятно. Какие понятливые! Лапушки. Особенно, ворьё. Вот я лично и сделаю всё то, чтобы в России не существовало таких профессий, как дегустаторы туалетной бумаги! Приложу все усилия… Не стоит нормальному человеку подставлять перед кем-то свою задницу даже за большие деньги. Чревато последствиями и опасно. Опасно не для отдельно взятых граждан, а для всей Державы!

Свардунг: - Дорогой вы мой, Вадим Вадимович, одумайтесь, пока не поздно! Придите в себя! Спокойно работайте дегустатором туалетной бумаги и радуйтесь жизни! Такие господа, как Виталий Тимурович, были, есть и будут всегда. А значит, будут и такие, которые станут подставлять не только свою задницу, но и родных, близких и знакомых. За несколько центов продадут самое святое, то, что никогда не принадлежало им. Душу и совесть! Всё находится на земле и в её недрах! Так было. Я ведь тоже не глупая. Я только претворяюсь дурой. Так мне выгодно. Заметьте, я всего лишь на секунду сейчас сняла с лица маску. Но только для того, чтобы вы одумались и жили для себя, своих родных и близких. А не для народа, который плевать хотел на вас и ваши старания! Увы, так! За ваши добрые помыслы и начинания и таких как вы, найдутся и самые святые, и страждущие, которые обмажут вас дерьмом. Не ототрёшься никакой туалетной бумагой.

Хламов: - В чём-то вы и правы, Марионелла Моисеевна. Но мне уже стыдно быть… богатым дегустатором туалетной бумаги среди многих миллионов нищих и обездоленных. Стыдно и… грешно.

Сидоров: – Не спорьте, уважаемый господин Хламов! Марионелла Моисеевна полностью права. Всё естественно. Такова природа человека. Человек человеку – волк.

Хламов: - Если бы это было так. Волки очень умные и порядочные животные и заботятся друг о друге, о стариках своих, и подрастающем поколении. Нам пока далеко до законов волчьей стаи. Нам бы… хоть подобием людей стать. До волков далековато.

Свардунг: - Как? Каким образом вы собираетесь что-то изменить?

Хламов: - Очень простым. Виталий Тимурович Горлов, а по настоящему, Егор Петрович Хламов, мой родной отец. Он только что завещал мне всё, что имеет. А это десятки миллиардов долларов. В ценных бумах, в недвижимости и прочем.

Свардунг: - И вы…

Хламов: - Да, я наследник! Мне выпало отмаливать грехи за родного папу! Скоро ему, кроме манной кашки, ничего не понадобиться. А он, сердечный, мечтал о том, как бы утроить, увеличить, свой, пардон, не свой, а украденный им, капитал. Глупо и… страшно. Мой папа – полное ничтожество. Я ему уже это сказал… по телефону.

Сидоров: - Вроде бы, и местами смешно, но хочется волком выть. Ну, и дурак же ты, братец! Если всё так, как ты говоришь, то до моих мозгов такое твоё поведение не доходит.

Свардунг: - Я тоже вас не понимаю, Вадим Вадимович.

Хламов: - Для меня главное, чтобы не вы меня поняли, а люди! А вы то… просто жалкие существа, возомнившие себя таковыми. Вы даже и в церковь ходите, потому что это… модно и уже общепринято. В отличие от таких, как вы, я выбрал себе в попутчики Господа Бога.

Свардунг: - Блеф! Откуда вам знать, что на уме у Господа? Не берите на себя много, виконт! Не стоит. Хорошо бы вам сейчас встать на броневик с клочком туалетной бумаги и продолжать держать пламенную, но глупейшую речь. Вы нелепы и смешны. Пусть меня выгонят отсюда с треском и я никогда не найду работы, но я говорю это… отвечая за свои слова.

Хламов: - У вас достаточно сбережений. Хватит на триста лет безбедной жизни. Не пропадёте. Вы всё сказали, Марионелла Моисеевна?

Хламов: - Пожалуй, что да. Но эта точка очень скоро будет переправлена на запятую. Тут только начало, господа! А если я ошибаюсь, то прозрачные и чистые реки и ручьи скоро станут красными по цвету.

Сидоров (с усмешкой): - Надо полагать, что они покраснеют от человеческой крови?

Хламов: - Нет! От планктона, который будет пожирать сырое мясо! Рекам, ручьям, озёрам будет стыдно за нас, непутёвых и грешных, не верующих в Истинного Бога и в настоящую Вечевую Россию. В ней-то, как раз, рабам не место. Значит, и господам тоже. И даже небо покраснеет от стыда!

Свардунг: - Не верю я вам, Хламов! Никак не верю!

Сидоров (с сожалением): - Вы, дорогой Вадим Вадимович, жертвою пали в борьбе роковой.

Хламов (с гордостью): - Мне осталось сделать всего один шаг!

Свардунг: - Там, в пропасти, куда вы скоро шагнёте, очень много таких, как вы. Там белеют кости романтиков, революционеров и радикалов. Жаль мне вас, как человека. А ведь с такой прекрасной задницей  вы со временем могли бы стать не самым последним человеком… даже в правительстве.

Свардунг: - О чём вы?

Сидоров: - Госпожа Свардунг говорит только о том, что стремительно развивающийся процесс дегустации туалетной бумаги вам, Вадим Вадимович, не остановить. Он давно уже пошёл… этот процесс, и мы в нём не самые последние люди. Процесс пошёл с лёгкой подачи того, кто думал не о народе, а только о собственной заднице. Да  здравствуют активные потребители самой высококачественной туалетной бумаги!

 

                      

                                                З А Н А В Е С

 

 

 

           СИНДРОМ СУСАНИНА

              (комедия-диагноз в двух действиях)  

                                                                                                (стихи автора)

 

 

                             Действующие лица:

    

Роман Павлович Крюков, врач-психиатр,40-45 лет;

Раиса Федотовна, учитель истории, его жена, примерно, того же возраста,

 

События происходят в наши дни в гостиной   обычной городской квартиры.

 

                             ДЕЙСТВИЕ  ПЕРВОЕ

 

   Обстановка проста: небольшая тахта, два кресла, журнальный столик, на нём, на самом краю стопка газет; чуть в стороне тумбочка, на которой телефон; рядом, прямо, на полу,- большой цветок. Возможно, шкаф, телевизор, компьютер…

 

      На стене (на ковре или прямо на панно) – шестиструнная гитара

 

    Раиса Федотовна, в спортивном костюме, сидит на коврике в позе лотоса. Тут же, на полу стоит портативный магнитофон, из которого негромко звучит  медитационная тантрическая музыка. Она, поднимая вверх руки, начинает громко ругаться:

  - Какого чёрта тебе не сиделось дома! Ну, надо же! Какой умный, блин! Отправился за грибами! На кой хрен сдались нам эти грибы  (подражает голосу сына)! «Мама, я уже взрослый самостоятельный, мне уже двадцать лет!» Птенец... ощипанный! (начинает причитать). Мальчик мой, Федя! Вот уже восьмые сутки, как ты ушёл за… сыроежками! Разве можно собирать грибы восемь дней и восемь… ночей? Чёрт возьми! Хоть бы позвонил по мобильному телефону! (вскакивает на ноги, выключат магнитофон, ставит его в сторону, хватает со стола мобильник, нажимает кнопки, кричит):

   - Алё! Алё, сыночек! Чёрта с два! Ни ответа – ни привета! Абонент временно не доступен. Он уже восьмой день временно недоступен. Ушёл за грибками, блин, ещё в минувшую субботу, и для меня, родной матери, недоступен. Милый мальчик, Федя! Бедный ребёнок! Ты, наверное, собираешь грузди и рыжики не в корзинку, а в железнодорожный вагон. Тебя, наверное, сожрали медведи или… волки! Сволочи! Им бы всё жрать и жрать! (встаёт, ходит по комнате). Надо что-то делать, надо что-то думать, надо действовать…Тоска в ожидании, и ожидание… в тоске! Но есть гитара. Она помилует и спасёт!

 

      Раиса Федотовна снимает со стены гитару, садится с ней на тахту. Берёт несколько аккордов и поёт:-

 

 

                        1.

 

      Через рощу напрямик

      По грибы пошёл старик.

      Только вот, одна оказия,

      Заблудился, безобразие.

      Брёл он долго, еле-еле,

      Дни и месяцы летели.

      И однажды в утро раннее

      Дед пришёл – а тут Германия.

 

                      РЕФРЕН:

 

      Он старухе пишет,

      Что, как в масле сыр.

      Был когда-то нищим,

      А теперь банкир.                

      Чистил он штиблеты

      Местных воротил,

      Мелкие монеты

      В марки превратил.

      За тобой, Маланья,

      Выслал самолёт.   

      В общем, до свиданья.

      О, майн либер гот!

      

                      2.

  

      Бабка к самолёту жмёт,

      Рядом движется эскорт.

      С ней в машине представители,

      Тех земель руководители.

      Ей игриво улыбаются:

      «Вы есть русская красавица!».

      Бабка стала, как молодушка,

      Деньги будут и свободушка. 

     

                 РЕФРЕН.                                    

 

                       3.

   

      Наш совет вам – от судьбы

      Уходите по грибы.

      Будьте умными, проворными,

      Словно дедушка, упорными.

      Только, чтоб достигнуть больше,

      Проходите мимо Польши.

      Может, к вам придёт везение

      В утро раннее, осеннее.

   

                    РЕФРЕН.

 

     Раиса Федотовна кладёт гитару на тахту (вздыхает). Резко звонит телефон на тумбочке. Подбегает, хватает трубку. Прикладывает трубку к уху, с волнением говорит:

    - Алё! Кто там, на проводе? Милиция? Слава богу, девушка! Вы нашли моего мальчика, Федю? Нашли! Господи, как я вам благодарна. Нет! Я понимаю, что это ваша работа, что ваша служба и опасна и трудна, но я всё равно… очень благодарна. Купите ему, хоть колбасы. Приеду – рассчитаюсь за всё. Куда я денусь? Нет. Я ни куда не денусь. Он же ничего не ел… восемь суток. Что? Он хочет манной каши. Боже мой, у него нервное расстройство. Извините, что? Он утверждает, что зовут его Вася! Бедный мальчик! Сорвало крышу! Да я это так… по-народному выражаюсь. Сейчас еду! Вы говорите, что он в пятый раз… обмочил штаны, и ему требуются запасные колготки. Этого ещё не хватало! Плохо ходит! Нести на руках? Но восемьдесят пять килограммов я не в состоянии унести на руках Я не портовый грузчик, а всего лишь… учитель истории. Вы утверждаете, что он весит не больше семи-восьми килограммов. Что вы мне сказки рассказываете? Извините, моему Феде, моему мальчику, не три года, а двадцать лет. Ошиблись? Ничего, бывает. Нуда! Не в те данные посмотрели? Верно, я Крюкова, но не Мальвина Сидоровна, а Раиса Федотовна. Как это, какая разница? Разница… имеется. Я так полагаю. Я понимаю, что воскресенье. Но искать надо. Поймите, он не может пойти на дискотеку и находиться там восемь суток в резиновых сапогах и с корзиной. Да. Буду ждать. А чего мне ещё остаётся (убегает в соседнюю комнату). Где мои таблетки? Чёрт возьми! И сердце, и давление, и… желудок!

 

      Уходит. Появляется Роман Павлович. Он возвратился, счастливый и бодрый, из длительной командировки. С маленьким чемоданчиком  руке, который ставит в сторону. К нему выбегает из соседней комнаты Раиса Фёдотовна, бросается на шею. Обнимает. В растроганных чувствах. Он тоже её обнимает.

 

Роман Павлович: - Я понимаю, Раенька, милая соскучилась, истомилась…без мужика. Физиология. Я долго был в командировке… Но это… надо. Профессиональная необходимость. Сейчас схожу на кухню и выпью… супу какого-нибудь и – сразу же  у нас с тобой начнётся активный постельный режим. Займёмся этим, допустим, эротикой. Мне в командировке, в Красноярске, прямо в гостинице, коллеги-врачи, показали…. то есть рассказали об одной просто удивительной сексуальной позе.

Раиса Федотовна:- Какая, к чёрту, поза! Я и так уже… в такой дикой позе, что ты… не поверишь. У нас с Федёй, с нашим мальчиком, не всё очень… благополучно.

Роман Павлович: - А ты ему давление мерила?

Раиса Федотовна: - Рома, ты псих или врач-психиатр? Кому я буду мерить давление, если нашего Феди восьмые сутки нет дома?

Роман Павлович:- Я понимаю, что тебе… хреново. Но смотрю (показывает рукой на музыкальный инструмент), ты на гитаре играешь.

Раиса Федотовна:- Она и спасает меня. Она есть, значит, я не сойду с ума! Ты же сам такой! Мы же с тобой в клубе бардовской песни и познакомились, «когда мы были молодыми»…

Роман Павлович:- Да. Помню. Гитара спасёт и всегда… поддержит (переходит к сути дела). Если ты не мирила Феде давление, то таблетки какие-нибудь дала…

Раиса Федотовна:- Очнись, Рома. Какие таблетки! Нашего сына нет дома восьмые сутки…

Роман Павлович: - Не понял (садиться в кресло, перед журнальным столиком). Повтори ещё раз. Что ты там говоришь про… восьмые сутки?

Раиса Федотовна: - Объясняю ещё раз… для самых гениальных! Сегодня воскресение. А наш мальчик не вчера, а в предыдущую субботу, поехал за грибами с Савёловского вокзала, куда-то, к чёртовой матери, на станцию Водогон. Уехал, ты знаешь, на Бутырском поезде, который до Питера не ходит,  тащится, как  черепаха с симптомом хронического геморроя. Он поехал не один, а с Ваней…

Роман Павлович: - Успокойся и конкретизируй. С каким Ваней?

Раиса Федотовна:- С Ваней Сусаниным.

Роман Павлович: - Ага! С Сусаниным, значит. С Ваней? Замечательно то в данной истории, что я один из ведущих психиатров столицы. Поэтому медицинская помощь к тебе придёт стремительно… прямо сейчас. Причём, скажу тебе так, я специалист по выявлению, определению и поисков психических патологических синдромов. Об этом я и говорил в Красноярске на закрытом симпозиуме практикующих и учёных… психиатров. Ответь мне на такой вопрос. А ехал ли с ними в одном вагоне Бонапарт Наполеон?

Раиса Федотовна: - У меня тоже… верхнее образование, причём, университетское, и не надо мне, Рома, тереть уши! Речь идёт о жизни нашего сына, Феди. А ты тут будешь долбить меня своими медицинскими терминами.

Роман Павлович: - Всё объяснимо, Раисонька. Ты – историк, оттуда и берёт свои корни… заболевание. Я бы сказал, что у тебя, пока вяло текущий, синдром Гиперболизации Внешней Среды.

Раиса Федотовна: - Это у тебя вяло текущий или… вяло стоящий!.. А Ваня Сусанин –  наш сосед, из четвёртого подъезда, сантехник в жилищном управлении. И он совершенно не виноват в том, что Господь Бог дал ему такую фамилию, а родители – имя. Ты живёшь в этом доме с грудных лет и не можешь запомнить ни одной соседской физиономии. Вот у тебя, мой дорогой, не синдром, а вечный склероз.

Роман Павлович: - Ну, тогда я спокоен. Всё не так запущено. Но у меня нет ни какого склероза! Ты напрасно…



<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу: [1] [2] [3]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама