историческая литература - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: историческая литература

Семенова Мария  -  Поединок со змеем


Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]



(славянские мифы)

                      У России, как у большого  дерева,  большая  корневая
                 система и большая  лиственная  крона,  соприкасающаяся  с
                 кронами других деревьев. Мы не знаем о себе самых простых
                 вещей. И не думаем об этих простых вещах.
                                                               Д.С.Лихачев



                             В САМОМ НАЧАЛЕ

     В самом начале была только Великая Мать, и новорожденный мир лежал на
ее теплых коленях,  а  может  быть,  у  груди.  Как  звали  Великую  Мать?
Наверное, Жива-Живана, ибо от нее пошла всякая жизнь.  Но  об  этом  никто
теперь не  расскажет.  Наверняка  ее  имя  было  слишком  священно,  чтобы
произносить его вслух. Да и какой новорожденный зовет мать по  имени?  Ма,
Мама - и все...
     Когда юный мир немного окреп  и  возмог  сам  за  собой  присмотреть,
Великая Мать удалилась. Надо думать, ее призывали иные миры, тоже  ждавшие
любви и заботы. По счастью,  Боги  и  первые  Люди  еще  успели  запомнить
Великую Мать и ее божественный лик: ясное чело,  уходившее  в  надзвездную
вышину, очи, подобные двум ласковым солнцам,  брови  и  волосы,  схожие  с
добрыми летними облаками, льющими живую  воду  дождя.  Она  была  нигде  и
везде, ее лик был зрим отовсюду, а взор проникал в  самые  тайные  уголки.
Недаром и много веков спустя, когда Солнце было завещано  совсем  другому,
юному Богу, его по-прежнему называли Всевидящим Оком.  А  символом  Солнца
сделали крест, обведенный кругом - ради севера,  юга,  запада  и  востока,
четырех сторон белого света, куда Око устремляет свой взгляд.
     А еще Великая Мать посадила Великое Древо, с тем,  чтобы  оно  обвило
корнями исподние глубины Земли, а ветвями обняло запредельную  высь  Неба,
связывая их воедино. И когда ее  воля  исполнилась,  в  мире,  похожем  на
большое яйцо, обособились и проснулись  две  сути:  мужская  -  в  Небе  и
женская - в Земле. Проснулись и удивленно раскрыли глаза: тотчас вспыхнули
тысячи звезд и отразились в родниках и лесных озерах... Земля и  Небо  еще
не ведали своего назначения, не знали, для чего рождены. Но потом  увидали
друг друга, одновременно потянулись друг к другу -  и  все  поняли,  и  не
стали спрашивать ни о  чем.  Земля  величаво  вздымалась  к  Небу  горами,
стелила роскошную зелень лесов, открывала  стыдливые  ландыши  во  влажных
ложбинах. Небо  кутало  Землю  теплой  мглой  облаков,  проливалось  тихим
дождем, изумляло жгучими молниями. Ибо в  те  времена  грозу  не  называли
грозой, потому что ее никто не  боялся.  Гроза  была  праздником  свадьбы:
золотые молнии возжигали новую жизнь, а гром звучал торжественным  кличем,
призывным кличем любви.
     И что за веселая, шумная, весенняя жизнь тогда хлопотала повсюду, под
ласковым взглядом Великой Матери Живы! Зимы, мертвящих морозов не было и в
помине. Земля расцветала без  страха,  щедро  дарила  плоды  и,  чуть-чуть
отдохнув, опять принималась за свой род, а с Мирового Древа,  похожего  на
раскидистый дуб, слетали к ней семена всех деревьев  и  трав,  соскакивали
детеныши всех птиц и зверей.
     А когда приходил срок какому-нибудь украшению  леса,  могучему  ясеню
или сосне  -  можно  ли  сказать,  что  они  умирали?  Окруженные  молодой
порослью, выпустившие тысячу побегов, они просто роняли  старый,  тронутый
гнилью ствол, и он ложился в мягкие мхи, снова делался плодоносной землей,
а Жизнь - Жизнь никуда не исчезала...
     Вот как Великая Мать урядила эту Вселенную, прежде, чем удалиться.
     Посередине, поддерживаемая Мировым Древом, раскинулась Земля, и ее со
всех сторон окружал Океан-море. С исподу легла  Ночная  Страна;  переплыви
Океан, как раз там и окажешься. Ночную Страну еще называли Кромешной -  то
есть отдельной, опричной, особенной, не такой.  А  выше  Земли  начинались
девять разных небес: самое ближнее - для туч и ветров, другое - для  звезд
и луны, еще одно - для Солнца. Днем Солнце плывет над Землей с востока  на
запад; потом переправляется через Океан и  с  запада  на  восток  измеряет
нижнее небо, светя в ночной, Исподней Стране. Поэтому  и  Солнечный  Крест
рисуют катящимся то в одну сторону, то в другую.
     Седьмое же  небо  сделалось  твердью,  крепким  прозрачным  дном  для
неисчерпаемых хлябей живой  небесной  воды.  Мировое  Древо  проросло  его
зеленой макушкой; и  там,  под  раскинутыми  ветвями,  в  хлябях  небесных
родился остров. Его назвали ирием - несокрушимой  обителью  Жизни,  Света,
Тепла. А еще его называли островом Буяном, за плодоносное  буйство  Жизни,
за то, что там стали жить прародители всякой твари - животных, птиц, рыб и
змей. Недаром, знать, говорят  познавшие  счастье:  как  на  седьмое  небо
попал!



                                СЫНОВЬЯ НЕБА

     У Неба с Землею было три сына, три молодца: Даждьбог, Перун и Огонь.
     Сказывают, у Даждьбога была величавая поступь  и  прямой  взгляд,  не
знающий лжи. И еще  дивные  волосы,  солнечно-золотые,  легко  летящие  по
ветру. А у Перуна - иссиня-черные кудри, вечно  взъерошенные,  непокорные,
клубящиеся, как туча. Спокойного величия брата не было даже в  подобии,  -
лихая, непогасимая удаль. А Огонь родился  огненно-рыжим,  вьющиеся  пряди
торчали, как ни приглаживай. И только глаза у всех троих были  одинаковые,
синие-синие, как чистое небо в солнечный полдень, как  промоина  в  черных
грозовых тучах, как синяя, нестерпимая сердцевина костра.
     Когда они возмужали, отец с матерью доверили Даждьбогу величайшее  из
сокровищ: Солнце, сияющий золотой щит. Начал сын Неба возить чудесный  щит
на  легкой  колеснице,  запряженной  четверкой  белоснежных  коней,  начал
озарять красы и дивные  дива  Земли:  поля  и  холмы,  высокие  дубравы  и
смолистые сосновые боры, широкие озера, вольные реки,  звонкие  ручейки  и
веселые родники-студенцы. Радовалась о сыне Земля, радовалось  Солнцу  все
дышащее: соловьи пели ему песни,  цветы  поворачивали  головки  вослед,  а
ящерицы и добрые змеи выползали погреться на валуны. Надобно молвить,  все
змеи в те времена были добрыми и безобидными, как теперешние ужи, и  умели
просить у Неба дождя, когда его  не  хватало.  Все  тянулось  к  небесному
страннику Даждьбогу, все под его взглядом  цвело  и  плодоносило:  недаром
само его имя значило - Дающий Бог, Податель всего.
     Иногда Солнце опускалось вниз, посветить Исподней Стране.  Тогда  над
Землею смеркалось, и  приходила  Ночь,  налетала,  как  птица  с  большими
мягкими крыльями, отворяла на небе  звезды  -  живые  глаза  душ,  еще  не
родившиеся в земных телах или, наоборот, уже вознесшихся обратно в ирий.
     На берегу Океан-моря, на самом западе, Даждьбога ждала добрая лодья и
стаи птиц - лебедей, гусей, уток -  готовых  впрячься  и  переправить  его
вместе с конями в небо Исподней Страны. Там он пробегал свой ночной  путь,
и лодья, запряженная птицами, вновь перевозила его через светлый  утренний
Океан. Вот почему, когда были созданы Люди, у них скоро появились  обереги
- голова конская, тело утиное. Люди верили, что Бог Солнца всегда  выручит
их из беды, где бы он ни был.
     В те времена Даждьбог кружил в небесах, как ему  хотелось,  в  Нижнюю
Страну заглядывал нечасто и ненадолго. Там не росло ничего,  там  не  было
красоты. Оттого ночи всегда были теплыми и короткими, как теперь по весне.
     Перуну тоже досталось сокровище по душе  и  по  сердцу  -  сверкающая
золотая секира. Только крепкой руки сына  Неба  слушался  чудесный  топор,
только ему был он по могуте; недаром трижды по семь лет  Земля-мать  поила
его своим молоком, возрос - сильней не бывает. И когда  принимался  играть
Перун  топором,  начинал  подбрасывать  и  ловить  его  для   потехи   или
размахивать над головой, радуясь собственной нерастраченной мощи  -  то-то
пылали, летя во все стороны, огненные  снопы  молний,  то-то  катился  меж
небесами веселый, ликующий гром и целовали Землю струи  доброго  ливня!  И
всюду, куда били молнии, расцветали невиданные  цветы,  возгоралась  новая
жизнь. Секира Перуна была золотой от кончика древка до острия, не для  боя
- с кем драться, кому угрожать? Кто  враг  светлым  Богам,  сынам  Неба  и
Земли?..
     Перун ходил тогда в тонкой белой рубахе, скроенной из летнего облака.
И крылатые жеребцы, мчавшие его в поднебесье, были белей лебединого  пуха,
белей морской пены и молока - храбрые  кони  с  глазами,  что  драгоценные
камни, с теплым дыханием и золотистыми гривами.
     И каких только забав не придумывал  молодой  Бог!  Собирал  облака  в
стадо и пас, точно коров, доил наземь дождем. Вот  почему  передовые  тучи
грозы посейчас еще называют быками... А то представал пахарем, пряг  коней
в соху и вспахивал небесную пажить, разбрасывал всхожие семена... Или слал
облака в полет белыми лебедями, сам же примеривал  сизые  орлиные  крылья,
пускался вдогон, а верные кони летели вослед,  и  кто  скорей  поспевал  -
неведомо никому.
     А порою, задумавшись, тихонько гладил и ласкал мягкое руно облаков  и
пальцами, способными дробить камни, неуверенно, робко лепил из них девичий
стан и лицо. Но скоро смущался, развеивал собственное творение без остатка
и снова мчался по небу, хмелея от бешеной скачки, и гром рассыпался из-под
копыт жеребцов.
     Говорят еще, в те далекие времена в чистых северных реках было дна не
видать из-за раковин, корявых чашуль. Они не умели ходить и  держали  свои
створки открытыми, надеясь,  что  в  них  попадет  какая-нибудь  съедобная
мелочь. Перуновы молнии пугали смирных жительниц  дна,  и  они  при  грозе
поспешно захлопывались; но нередко  бывало,  что  зарево  молнии  успевало
проникнуть сквозь воду  и  отразиться  в  зрачках.  Проморгавшись,  чашуля
обнаруживала в своих створках маленькую жемчужину. Вот почему эти раковины
до сего дня так и называют - жемчужницами.
     А братец Огонь поспевал, как умел, за старшими: где пожарче  пригреет
Даждьбогов солнечный луч - Огонь тут  как  тут,  вертится  любопытно.  Где
высечет искру Перунова золотая секира - там тотчас  и  его  рыжая  голова,
увенчанная прозрачным дымком.



                                   ЛЮДИ

     Молодечество кипело в крови  у  юных  Богов,  искало  дела  по  силе.
Затевали, случалось, Даждьбог  и  Перун  скачку-забаву  на  весь  день  от
утреннего  Океана  до  самых  закатных  пределов.  Мчался  высоко  в  небе
Солнце-Даждьбог, золотым огнем сиял его щит, вились гривы коней,  мелькали
спицы колес. Летел в тучах  Перун,  когда  верхом,  когда  в  колеснице  -
задорно гремел катящийся гром,  звенели  на  ветру  хвосты  скакунов:  где
пометут ими - тотчас луг расцветет,  где  скоком  скакнут  -  озеро,  либо
колодезь, либо гремячий родник. Когда один, когда другой успевал первым  к
закату. То величественно-прекрасный Даждьбог в золотом  плаще  и  расшитых
одеждах,  то  Перун  с  его  рыжей  вздыбленной  бородой,   босоногий,   с
продранными локтями. И не сказано, чтобы хоть раз  братья  поссорились.  А
следом прибегал запыхавшийся Огонь.
     И вот как-то Даждьбог и Перун уселись  на  ласковые  колени  Земли  и
придумали мериться: кто скорее докинет рыжего братца  до  того  трухлявого
влажного пня, Солнце  своим  палящим  лучом  или  Гроза  рдеющей  молнией.
Позвали Огонь, а он и не откликается. Наконец  сыскали  мальца.  Взял  он,
оказывается, звонкую радугу - тугой лук  брата  Перуна,  -  обвил  льняной
тетивой деревяшку, вложил острым концом в пустой сучок на другой - и  знай
себе крутит. И уже кудрявый дымок  завивается  там,  где  дерево  касается
дерева.
     - Горячо, - потрогал и удивился Даждьбог.
     - Дай-ка мне, - сказал Перун.
     В его сильных руках дело быстро пошло.  И  вот  уж  Огонь  глянул  на
братьев из щели между поленцами, едва не сжег тетиву.  И  тут  капля  пота
упала со лба Перуна прямо на деревяшки,  и  показалось,  будто  они  сонно
шевельнулись в руках...
     - Самое первое пламя, -  сказал  задумчиво  Даждьбог,  -  возгорелось
между нашими Матерью и Отцом, когда  они  полюбили  друг  друга.  Из  того
пламени мы все родились, оно сияет и в Солнце.
     - Из него же все мои молнии, недаром в них жизнь, - ответил Перун.
     И тут уж они не стали тягаться, кому  первая  честь:  разом  вскинули
ясный щит и золотую секиру, в два голоса  вымолвили  заклятие,  и  двойное
сияние на миг ослепило  даже  их,  Богов.  А  потом  увидели  братья,  как
разогнулись два корявых сучка, становясь двумя  стройными  нагими  телами,
зашевелились, раскинули руки, впервые вздохнули, потягиваясь и просыпаясь,
медленно раскрыли глаза...
     - Мужчина и Женщина, - сказал тихо Огонь. - Какие красивые!
     - И как похожи на нас, - добавил Даждьбог. - Это не звери, не  птицы,
не рыбы... назовем их Людьми.
     А Перун притянул к себе меньшого братца,  широкой  ладонью  пригладил
огненные вихры:
     - Пора и тебе приниматься за дело. Даждьбог - всему миру светлое око.
Я лью дожди и затепливаю жизни. А ты стань самым главным для  этих  двоих.
Будь им Огнем Любви, Святым Огнем Очага. Гори между ними, пока стоит  этот
мир.
     На  том  порешили,  и  рыжекудрый  остался  с  Мужчиной  и  Женщиной,
изумленно глядевшими друг на друга... А Перун и Даждьбог  снова  поспешили
на Небо, к своим застоявшимся скакунам: не дело  замирать  Солнцу,  негоже
клокотать на одном месте могучей грозе. Но говорят, Перун потом  пробовал,
не получится ли с чем-нибудь еще, как с деревяшками. И один  раз  повезло:
попался в руки кусочек кости Земли, желвак бурого  кремня.  Мигом  треснул
крепкий камень в пальцах Бога Грозы, вылетела искра, явился быстрый Огонь.
От тех половинок кремневого желвака тоже повелся род  Людей,  и  они  даже
числят себя старше древесных, ведь  камни  старше  деревьев.  Два  племени
частью смешались, слились, как дерево и валун, прижавшиеся друг  к  другу.
Но в иных слишком прочно  засело  родство  с  камнями  и  скалами,  и  так
появились первые Великаны. Вот почему иногда бают, будто в прежние времена
Люди были куда больше и сильнее теперешних, а о рослом да  крепком  поныне
скажут: ишь вымахал великан!
     А те, чье племя пошло от дерева, до  сих  пор  возводят  себя  кто  к
сосне, кто к дубу, кто к белой березе. Бывает, слабых детей несут  в  лес,
расщепляют крепкий ствол и трижды проносят ребенка в рану насквозь:
     - Забери, деревце, немочь, поделись статью и силой!
     Потом стягивают  расщеп,  и  выздоровевший  всю  жизнь  заботится  об
избавителе, советуется с ним, ухаживает,  поливает.  А  старцы  на  склоне
дней, случается, просят светлых Богов превратить их в  деревья,  и  те  не
отказывают, коль заслужил человек. Оттого слывут иные деревья  праведными:
подле них оставляют людей недуги, возвращается душевный покой.



                              РОД И РОЖАНИЦЫ

     И вот еще какое диво посчастливилось увидеть юному миру. Земля и Небо
так сильно любили друг друга, что их любовь ожила как отдельное существо -
и тоже, подобно им самим  некогда,  тотчас  распалось  надвое,  на  Любовь
Женскую и Мужскую, ибо одной недостаточно - любящих всегда двое.
     Бог Род, Мужская Любовь,  стал  даровать  приплод  и  потомство  всем
дышащим  тварям,  и  Люди  скоро  выучились  его  почитать:  стали  делать
изображения и  вкладывать  в  свадебные  заздравные  чаши,  на  счастье  и
многочадие новой семье. Это Род,  говорили,  выращивает  деревья,  это  он
грудами мечет с небес кремневые камешки,  из  которых  родятся  упорные  и
сильные Люди. Это он  -  Свет  Небесный,  без  которого  Солнце  плыло  бы
одиноко, как звезда в черноте. И сколько всего нареклось его именем  -  не
перечесть: урожай, народ, родина, роды...
     Богиня Лада стала Женской Любовью. По  ней  прозвались  мудрые  жены,
умеющие сладить семью, завести в доме лад. Великой  Богине  была  по  душе
верная супружеская любовь, и мужья с женами величали друг друга  почти  ее
именем:
     - Лада! Ладо мое!..
     Помолвку тогда  называли  -  ладами,  свадебный  сговор  -  ладинами,
девичье гадание  о  женихе  -  ладуваньем.  И,  говорят,  Люди  слыхом  не
слыхивали, чтобы кто-то брал в жены немилую либо насильничал, тащил  девку
замуж за постылого, за нелюбого, за неровню...
     Великая  Лада  -  Дедис-Лада,  Дид-Лада,  как  звал  ее  один  народ,
возникший из кремня, - нипочем не простила бы подобного святотатства...
     Она объезжала засеянные поля в зеленой одежде,  благословляя  будущий
урожай, и шерстка ее коня отливала спелым золотом, как  налитой  колос.  А
мужчины и женщины, держась за руки, шли вслед за нею  в  поля,  где  можно
обняться вдали от чужих глаз. Люди ведали:  их  любовь  дает  добрую  силу
хлебному полю. А поле отдаривало Людей голубыми цветами и обещало  вернуть
посеянное сторицей. Говорят, будто жито росло тогда стоколосым - по  сотне
тугих, тяжелых колосьев на каждом стебле!
     Ладу еще называли Рожаницей, в честь родящего поля и молодых матерей,
которых она незримо обвивала своим поясом, помогая разрешиться от бремени.
Собственных сыновей у Лады было двенадцать - по  числу  месяцев  года,  по
числу великих созвездий,  что  предрекают  судьбу-нарок  всему  сущему  на
Земле. Недаром спрашивают доныне:
     - Под какой звездой был зачат? А под какой родился?
     Звезды, братья-Месяцы и сама Рожаница Лада дают каждому человеку Долю
- или Встречу, как ее еще называют, - маленькое Божество, которое  следует
за хозяином до могилы, трудится и хлопочет,  помогает  ему.  Доли  у  всех
разные, смотря по тому, какая звезда верховодила на небосклоне. И  до  сих
пор случается - один человек всю жизнь палец о палец  не  стукнет,  гуляет
себе, на бел свет зевает, и все равно: что людям тын да помеха,  ему  смех
да потеха, вечно у него по два сома в одной верше, по два гриба в ложке. А
иной до рассвета уже в трудах и поту, на  вешней  пахоте  шапка  с  головы
свалится - не оторвется поднять, а все - корка  на  корке,  ни  пышки,  ни
мякиша. Это оттого, что у одного Доля умница да  работница,  у  другого  -
лежебока-лентяйка. В сердцах ругнется бессчастный:
     - Знать, сиротской ночью я появился на свет!
     Что тут добавить? Нельзя наново родиться, переменить ту льняную нить,
пряденую нитку Судьбы, которой повили когда-то пуповину младенца, накрепко
привязав его к Доле...
     Много тех, кто, отчаявшись, живет как придется и  больше  не  пробует
что-нибудь изменить. Но еще больше иных, не скоро сдающихся,  кто  однажды
поймал свою нерадивую Долю за шиворот и запер в погреб, чтобы не мешала. А
то, оттрепав за уши, вразумил  косорукую  тонко  прясть  и  мелко  молоть,
заставил лежебоку вскакивать до свету и не жалеть плеч!
     ...А еще у великой Лады, у  матери-Лады  была  юная  дочь.  Звали  ее
просто Доченька - Леля, Лелюшка, Полелюшка. Недаром любимое детище до  сих
пор не просто растят - лелеют, колыбель зовут люлькой, а само дитя нет-нет
да покличут нежно лялечкой. И ласка, и оберег именем прекрасной Богини.
     Подросла Леля и стала гулять по лугам, по густым  тенистым  лесам,  и
шелковая мурава сама льнула ей под ноги, чтобы распрямиться еще зеленее  и
гуще. А минуло время - начала Леля вместе с матерью обходить  и  объезжать
поля, тянуть за зеленые ушки едва проклюнувшиеся всходы, и  Люди  увидели,
что никогда прежде не было на Земле таких урожаев. Стали они славить  Лелю
наравне с матерью и чтить как Рожаницу, называть Весной-кормилицей. У Лады
стали просить разрешения закликать-зазывать в гости Весну,  а  когда  Мать
позволяла - готовили Дочери дерновую скамью,  проросшую  травами,  ставили
подношения:  хлеб,  сыр,  молоко.  Это  был  девичий   праздник,   мужчин,
любопытных парней близко не подпускали. Жгли  в  честь  Матери  с  Дочерью
огромный  костер,  окруженный  двенадцатью  другими,  поменьше,  в   честь
Месяцев, и с пеплом того костра смешивали семена, умывали им лица,  давали
больным. И никто, говорили, не помнил, чтобы не помогло.
     А охотники баяли вот что:
     - Зверь, позволивший забрать у себя пушистую шкуру и  горячую  плоть,
тотчас уходит на небо, в светлый ирий, и там рассказывает старшему в своем
роду, по чести ли с ним поступили. Не  оскорбили  ли  напрасным  мучением,
повинились ли перед вылетевшей душой, хорошо ли благодарили.  И  если  все
совершилось по Правде земной - Мать с Дочерью скоро шьют зверю новую шубу,
мастерят птице пестрый наряд, облекают  рыбу  радужной  чешуей.  Позволяют
опять родиться в глубокой норе,  в  теплом  гнезде,  на  речном  дне,  под
широким солнечным Небом...
     Вот почему и самих Рожаниц рисуют порой в виде двух красавиц лосих.



                                  ЯРИЛА

     Однажды Люди встретили в только что засеянном поле босоногого,  очень
красивого юношу-Бога верхом на  белом  коне,  украшенном  колокольцами,  в
белом плаще и венке из трав и цветов. В левой руке он держал пучок  спелых
колосьев, конь же под ним так и играл, а  порой  поднимал  голову  и  ржал
громко, призывно, высматривая молодых кобылиц.
     - Ишь ты! - удивились Люди коню и  еще  пуще  юному  седоку.  -  Куда
ступит ногою, там жито копною, куда взглянет, там колос зацветает!
     Действительно, именно так все и было. Потом Люди присмотрелись:
     - Э, а что это у тебя в правой руке? Никак череп?..  Вот  страх-то!..
Да кто ты таков?..
     Юный Бог назвался Ярилой - неудержимой силой взошедших семян и нежных
побегов,  способных  взломать  тяжелые  камни,  ярой  силой  живой  плоти,
вдохновением сбывшейся любви. Это его имя трубят  олени  в  лесу,  угрожая
соперникам и зовя к себе оленух, это его громко  славят  лебеди,  мчась  к
родному гнездовью. Яровой, ярый, яркий  и  яростный  -  это  тоже  о  нем,
возникшем из солнечного жара и земного тепла.
     - А для чего ж тебе череп? - спросили любопытные Люди.
     - Сами поймете, - улыбнулся юноша и  поскакал  себе  прочь,  а  Людям
помстилось,  будто  за  время  короткого   разговора   его   мальчишеский,
ломавшийся голос окреп по-мужски.
     Другой  раз  его  встретили  несколькими  днями  попозже.   И   вновь
удивились: ехал на коне уже не безбородый юнец - взрослый парень, сажень в
плечах, золотые кудри что  хмель.  Девчонки  тогда  оглянулись  тайком  на
ребят, и те вдруг показались им похожими на Ярилу. Такие же статные, такие
же ярые на работу, на пляску и на поцелуи. Женихи!
     Спустя время Ярила приехал зрелым мужчиной, уже  чуть-чуть  никнущим,
уже с сединою в полбороды... и наконец - дряхлым старинушкой  с  погасшими
глазами и сердцем, с трясущимися руками, не  сохранившими  даже  памяти  о
былой силе. И конь под ним еле ноги переставлял.
     - Похороните меня в Земле, - прошептал старец-Ярила  и  повалился  на
руки Людям, рассыпаясь в прах на лету.
     Люди выполнили  его  просьбу.  Погребли  во  влажной  земле,  напекли
румяных блинов,  собрались  помянуть.  Но  отчего-то  никому  не  хотелось
плакать и горевать на  этих  похоронах;  старики  и  те  знай  по-молодому
шутили, расправляли согбенные плечи, а молодежь и вовсе играла,  точно  на
свадьбе. Плясали, подначивали друг дружку, соперничали,  кое-где  вставали
грудь в грудь. И вдруг не то  из  огня  костров,  не  то  из  самой  Земли
послышался знакомый юношеский голос:
     - Чему удивляетесь, Люди? Вы хороните в землю  зерно,  но  разве  оно
умирает? Оно прорастает высоким стеблем и дает новые семена.  Нет  смерти,
пока рождаются дети, пока не прерывается род! Я снова приду по весне ярить
все живое на свете. Да не погаснет ярое пламя, да не переведется Жизнь  на
Земле!
     ...Всякий год с той поры встречают и  провожают  Ярилу,  и  никто  не
думает плакать, развеивая его тело по полю. Заплакали бы, если бы  однажды
не довелось его хоронить. И вот еще  что  заповедал  Людям  Ярила.  Велел,
чтобы в память о нем сеяли жито-хлеб одни  только  мужчины,  не  подпуская
женщин и близко. Чтобы нагими вступали  на  теплую,  ждущую  пашню,  чтобы
выносили семя-зерно в особых мешках, скроенных  из  старых  портов.  Тогда
совершится меж ними и полем священный, таинственный  брак,  совсем  такой,
как между Землею и Небом в самом начале времен. И молнии  Перуна  скрепили
этот завет.
     Вот почему хлеб священен, вот почему, спасая его от пожара,  Люди  по
сей день не жалеют собственной жизни, словно защищая дитя.
     Все благое, что ныне делают Люди, уже было впервые сделано кем-нибудь
из Богов на рассвете Вселенной. Все, что сквозь поколения пришло к нам  от
пращуров, было дано пращурам самими Богами. Этим заветом мир держится,  им
он крепок, вечен и свят. Вот почему так недоверчивы Люди  ко  всему  вновь
обретенному - вплоть до новой формы горшка. Вот почему во все  века  корят
старые молодых:
     - Не отеческим законом живете! Не по-Божески!..
     Но и Богам следует помнить: все, что они совершают, потом повторяется
у Людей. Доброе и дурное, правое и неправое.
     Однако тогда в мире еще не было неправды и зла...



                                ОГОНЬ ОЧАГА

     Рыжекудрый Огонь между тем исполнил наказ старших братьев-Богов: стал
для Мужчины и Женщины, для всего их рода святым огнем очага.  Вокруг  него
собиралась семья, и он гнал прочь тьму ночи и жадных,  хищных  зверей.  Он
варил и пек пищу, и Люди, садясь к трапезе, не забывали  попотчевать  свой
Огонь. Всякий гость, обогревшийся у очага, причастившийся еды,  становился
за своего, никто не смел обидеть его, прогнать из-под крова. А когда  Люди
ссорились, при Огне  невозможно  было  молвить  бранного  или  нескромного
слова:
     - Сказать бы тебе... да очаг в доме, нельзя!
     Люди поняли: этот Огонь не должен угаснуть. Переходя в новый дом, его
непременно брали с собой. Так доставался он  внукам  от  дедов  и  был  не
простым  пламенем,  суетящимся  в  расколотых   дровах.   Ему   показывали
новорожденных, чтобы Огонь узнал новую душу и не отказался беречь и холить
дитя. Свахи протягивали ладони к Огню, прося его покровительства. Невеста,
входя к мужу в дом, первым долгом кланялась очагу и  бросала  в  него  три
своих волоска. А когда доводилось идти назад с похорон, все старались  без
промедления заглянуть в  хлебную  квашню  и  коснуться  рукой  очага.  Так
очищались от прикосновения смерти, не пускали беду через порог.
     В начале времен Люди мыслили свои души подобными душам  птиц,  рыб  и
зверей. Ощутив, что жизнь на излете, начинал гадать человек:
     - Кем предстоит мне родиться? Оленем, вепрем, малым воробушком, юркой
уклейкой?
     Тогда умерших хоронили в земле и клали набок свернувшимся, как дитя в
материнской утробе. Верили Люди: Земля  всех  родила,  она  подарит  новую
жизнь. Позже открылись деяния славных  Богов,  забрезжило  таинство  Неба.
Стали Люди поручать мертвых Огню, да не простому - добытому, как  когда-то
огонь человеческой жизни, из двух трущихся деревяшек. Его так и называли -
живым. Теперь Люди не удивлялись глазам Неба,  горящим  огням  звезд.  Это
были глаза умерших дедов и прадедов, приглядывающих за родней.



                                   БЕДА

     Поистине то было счастливое утро Богов и Людей. Еще не  восстало  меж
ними неодолимых стен, не легло великих обид и  неправд,  и  небеса  стояли
открытыми, слушая людские молитвы. Стоило женщинам в жаркие дни  совершить
чародейство - воздеть над головами чары с  водой,  призывая  замешкавшийся
дождь, или полить кормилицу-Землю из двойных кубков без донца  -  тут  как
тут на резвых конях являлся Перун,  пригонял  облачные  стада,  раскатисто
хлопал громовым бичом, щедро доил своих коров на поля.
     Но вот пришел срок одному созвездию передавать главенство другому. Ни
Боги, ни Люди не знали еще,  как  опасно  это  сумежное,  ничейное  время,
время-безвременье, когда всякое чудо возможно - и доброе, и дурное.
     Однажды Солнце-Даждьбог с  братом  Перуном  вместе  путешествовали  в
Исподней Стране, оставив Землю наслаждаться ночным покоем. И вот тут из-за
края Вселенной, из немыслимых чужедальних миров явила себя  темная  звезда
без лучей, с длинным кровавым хвостом. Ярко вспыхнула - и прянула вниз!
     Не иначе, насмерть сразила бы крепко спавшую Землю - муж-Небо  поспел
на подмогу: заслонил любимую,  закрыл  собой,  принял  жестокий  удар.  Но
совсем отвести беду не сумел. Над всей Землей пронеслось хвостатое чудище,
сжигая леса страшным, невиданным доселе пожаром, и наконец  грянуло  оземь
где-то у дальнего края, больно ударило, обожгло, и Мировое Древо со стоном
вздрогнуло от корней до макушки, высящейся над светлым ирием...
     ...Братья-Боги едва не загнали борзых коней, летя на  восточный  край
Океана. Когда же пересекла его лодья, влекомая белыми лебедями, и крылатые
жеребцы снова взвились - Даждьбог в ужасе закрыл руками лицо и  еще  много
дней не смел глянуть вниз светло и ясно,  как  прежде.  Ибо  поперек  всей
Земли протянулась обезображенная, мертвая полоса,  и  там  в  черном  дыму
метался перепуганный, ничего не понимающий Огонь. А из ран  Неба  потоками
хлестала наземь вода, затопляя низины, губя и смывая все,  что  уцелело  в
пожаре...
     Молодые Боги раздумывали  недолго:  кинулись  спасать  мать  и  отца.
Спасать свой мир, покуда он снова не стал бесформенным комком,  каким  был
до рождения. Перевязывали раны  Неба  белыми  полосами  облаков,  влажными
пеленами  туманов.  Успокаивали  Огонь.  Зажигали  радугу  над   немногими
выжившими Людьми, указывали дорогу к спасению...
     Братья-Боги совсем не заглядывали в ирий и ведать  не  ведали,  какая
тревога поселилась в доме Матери Лады.  Когда  упала  чужая  звезда,  юная
Богиня Весны была внизу, на Земле. И не  вернулась  домой  ни  поутру,  ни
после. Птицы, вестницы Лады, не сумели найти Бога  Грозы  в  густых  тучах
гари и пыли, носившихся меж  Землею  и  Небом.  Но,  видно,  так  уж  была
когда-то выпрядена  для  самого  Перуна  льняная  нитка  судьбы.  Летя  на
взмыленных жеребцах над потопом, он разглядел  далеко  внизу,  под  собою,
среди вздувшихся волн, почти залитый островок. А на островке -  девушку  в
знакомом светло-зеленом наряде и  жмущихся  подле  нее  осиротелых  лесных
малышей: волчат, оленят, малых птенчиков из  разметанных  гнезд.  Конечно,
Богиня бросить их не могла.
     Сын Неба направил коней вниз, к самой воде:
     - А ну, живей полезайте!
     И сам поднял на колесницу заплаканную, перемазанную Богиню  Весны.  И
вот диво: лишь только взмахнули  крылами  могучие  скакуны,  Леля  вытерла
слезы, отряхнула волосы и рубаху - и вмиг осыпалась  грязь  и  улетела  по
ветру, а растрепанная коса легла шелковиночка к шелковиночке.  Вот  с  тех
пор и ведется: весною - ведро воды, ложка грязи. А осенью наоборот: воды -
ложка, грязи - ведро...
     Улыбнулась Леля - и Даждьбог послал в  ответ  тонкий  солнечный  луч,
разрубил, как мечом, клубившуюся мглу... и тоже, видно, поверил, что будет
все хорошо.
     Бог Грозы привел колесницу в ирий и  с  рук  на  руки  передал  дочку
Матери Ладе. А лесных малышей выпустил в густую  траву,  на  ветви  всегда
зеленого Древа:
     - Играйте-ка здесь... еще вам не время рождаться.
     И наконец братья возмогли  перевести  дух,  вытереть  пот,  разогнать
смрадные тучи. Посмотреть, что же осталось.
     Вот тогда и увидели у дальней кромки  Земли  горы,  которых  не  было
раньше, горы, похожие издали на чудовищные облака. Крепко вплавились они в
тело Земли, вросли - захоти, не поднимешь, не выбросишь из  Вселенной,  не
ранив опять. Осторожно  направили  Боги  к  тем  горам  своих  скакунов...
Оказалось, горы были железными. Раскаленные, они успели остыть,  и  острые
вершины дышали нездешним черным морозом,  сбереженным  где-то  внутри,  на
глазах обрастали снегом и льдом. Никогда прежде молодые Боги  не  видывали
подобного... Хорошо еще, большая часть этих гор провалилась вниз, за  край
Исподней Страны, от века безжизненной,  и  лишь  один  безобразный  хребет
осквернял собой лик зеленой Земли. Увидели Боги:  все  живое  пятилось  от
Железных Гор, все  бежало  от  мертвящего  холода  -  леса,  реки,  травы,
цветы...
     - Неладно это, - нахмурил брови Даждьбог.
     Они осторожно объехали Железные Горы  и  в  одной  глубокой  пропасти
обнаружили путь сквозь Землю, до самого  Нижнего  Мира.  Брошенный  камень
летел бы туда двенадцать дней и ночей, но сверкающие  колесницы,  конечно,
были проворней. Скоро братья оказались в Исподней Стране, впервые  миновав
западный Океан-море и лодью, запряженную птицами. И когда Даждьбог  поднял
огненный щит, озаряя половину Вселенной - они тотчас увидели два существа,
отчаянно заслонявшиеся от света, мужчину  и  женщину,  похожих  больше  на
жуткие сны, чем на Людей или на Богов...
     Говорят, тогда-то Перуну в самый первый раз захотелось взмахом секиры
не возжечь жизнь, а истребить.
     - Это вы посмели обидеть Небо и Землю?!..  -  прогремел  разгневанный
Бог Грозы, подлетая на крылатых бурях-конях. Мужчина и женщина  повалились
перед ним на колени, трусливо прячась друг за друга:
     - Пощади! Пожалей!..
     И Перун остановил жеребцов, опустил руку с занесенным топором. Он еще
не выучился быть беспощадным и разить, когда встают на колени.
     - Вы кто  таковы?  -  спросил  он  незнакомцев.  Женщина  указала  на
мужчину:
     - Его прозывают Чернобогом...
     Он вправду был весь точно в саже, только усы  будто  заиндевелые.  Он
кивнул на подружку:
     - А ее кличут Мораной.
     Перуну показалось в диковинку, чтобы кто-то не мог назвать  сам  свое
имя, но пришлых Богов его недоумение перепугало до дрожи:
     - Никогда не говори: я такой-то, если не хочешь  беды!  Мало  ли  кто
подслушает и сглазит тебя, порчей испортит!
     - Порча? - спросил Перун. - Что это такое?..
     А про себя почти с жалостью рассудил: должно быть, эти двое  спаслись
из какого-то очень  страшного  мира,  отвыкшего  от  доверия  и  добра.  И
Даждьбог, милуя странников, усмирил свое пламя,  прикрыл  огненный  светоч
краем плаща.
     Чернобог и Морана выглядели не только напуганными, но и голодными,  и
братья поделились с ними едой.
     - Нашего отца, - рассказал им Даждьбог, - называют Сварогом, то  есть
попросту Небом, или по-другому Стрибогом, это значит  Отцом-Богом.  Оттого
Люди своих дядьев по отцу зовут еще стрыями. А мать, Землю, рекут  Макошью
- Матерью судеб, Матерью снятого урожая. От нее все богатство - и зерно  в
коше, и серебро в кошеле, и овцы в кошаре...
     Пришлые Боги слушали, уплетая разделенное угощение, кивали  головами,
мотали на ус. Расстались не то чтобы друзьями, но  все-таки  поклялись  не
чинить друг другу беды. Даждьбог поклялся щитом, а Перун - верной секирой:
     - Пускай она выпадет из руки, если я нарушу обет.
     Знать бы еще братьям Сварожичам, что все клятвы  Мораны  и  Чернобога
стоили не больше горсточки снега, тающего, если сжать его в кулаке.
     И снова минуло время,  и  оправившаяся  Земля  не  раз  еще  принесла
урожай, и все было мирно и тихо. Только Даждьбог рассказывал  дивные  дива
об Кромешной Стране, где позволили поселиться  пришлым  Богам.  Там  стоял
теперь такой лютый мороз, что случайно  влетевшие  облака  тотчас  опадали
наземь белыми хлопьями, и даже Океан-море  покрылся  вдоль  берега  льдом.
Однажды Перун отправился с  братом  -  взглянуть,  правду  ли  говорит.  И
оказалось, что правду: пришлось Богу  Грозы  сверху  легкой  белой  рубахи
вздевать мохнатую серую  безрукавку.  Здесь  не  к  месту  был  его  гром:
безмолвная, мертвая, белая гладь расстилалась внизу. Даждьбогу тоже всякий
раз делалось не по себе, хоть с недавних пор и завел он обычай заглядывать
сюда каждые сутки ради присмотра. Он старался скорей  миновать  неприютное
небо, не выезжал высоко...
     - Никогда мне здесь не нравилось, а теперь и  подавно,  -  молвил  он
брату. - Все кажется - не к добру!
     Но тому легла на ладонь игольчатая  снежинка,  тоненькое  колесико  о
шести тающих спицах:
     - Смотри! Она похожа на знак, которым призывают меня Люди - знак Неба
и Белого Света, громовое колесо!
     И не видели братья пристальных глаз, устремленных, как  копья,  им  в
спину из глубокой пещеры в Железных Горах, не  слышали  шепота  Чернобога,
шепота ночной ведьмы Мораны:
     - Век не видеть бы вашего Белого Света, не слышать вашего смеха!  Вот
ужо вам, удальцы!..



                                КУЗНЕЦ КИЙ

     Бог Грозы стал навещать  Богиню  Весны,  вновь  гулявшую  по  зеленой
Земле. Сказывают,  сначала  он  очень  смущался  своего  огромного  роста,
зычного голоса, гривы иссиня-черных волос  и  рыжей,  вечно  всклокоченной
бороды. Но потом Люди заметили:  куда  первые  жаворонки,  вернувшиеся  из
ирия, туда и темная туча, рокочущая громами. Так вместе и странствовали по
свету. А когда начинали наливаться плоды и Дочь уступала Матери заботы  об
урожае, вместе возвращались на небо, и громы Перуна звучали все неохотнее,
постепенно смолкая - до новой весны.  Вот  почему  праздник  Перуна  стали
отмечать в двадцатый день месяца липня, по-теперешнему июля, когда  цветут
душистые липы и гудение пчел часто смешивается с раскатами дальнего грома.
Пчелы хорошо знают, пройдет гроза мимо или прольется шумным дождем, знают,
стоит ли спешить прочь, прятаться в родное дупло.
     В те давние времена каждый год из лесу в Перунов день выбегали  олени
и могучие, длиннорогие туры и сами  отдавали  себя  под  жертвенные  ножи.
Влагу их крови Люди изливали в круглые каменные алтари, утвержденные перед
изваяниями Перуна, а мясо варили и ели всем родом  на  священном  пиру.  И
каждый, зачерпнув в свой черед из котла, клал ложку наземь чашечкой  вверх
- затем, чтобы между пирующими незримо угостился и Бог.
     Однажды, идя по лесу вместе  с  Богиней  Весны,  Бог  Грозы  нечаянно
встретил двоих Людей: парнишку-подросточка и  с  ним  кудрявую  девочку  в
детской рубашонке.
     Парень поклонился Перуну низко, почтительно, но безо всякого  страха.
А девчушка, спрятавшаяся было за его спиной, бочком подошла к Леле и робко
протянула ей перепечу, сотворенную в образ птахи  из  сладкого,  на  меду,
пряного теста. Богиня Весны с улыбкой взяла приношение, и в ее руках птаха
немедленно ожила, звонким жаворонком взвилась в небеса.
     - Как звать тебя? - спросил Перун паренька. Тот отмолвил:
     - Отец зовет Кием - Молоточком.
     Он, видно, вправду был рукодел: еще первый  пух  не  проклюнулся  над
верхней губой, а на ладонях уже твердели мозоли, и у пояса висел в  ножнах
хорошо отбитый, острый каменный нож. Ибо в те времена Люди все  делали  из
кости, камня и дерева: ножи, топоры и даже серпы, вставляя кусочки  кремня
в изогнутые корневища.
     Перун кивнул на девочку:
     - Сестренка твоя?
     Парень залился отчаянной краской:
     - Не... мы с ней поженимся... когда она подрастет!
     Бог Грозы повернулся к Леле и увидел на ее  щеках  ответный  румянец,
ибо Отец Небо с Матерью Ладой уже сговаривались породниться. И он сказал:
     - Что подарить тебе на счастье, жених? Чего желаешь, проси.
     Кий оказался  впрямь  не  из  робких.  Он  шагнул  вперед  и  бережно
прикоснулся к узорчатому, звонкому золоту чудесной секиры:
     - Мне бы, господине, выучиться делать такие.
     - Ну, молодец! - расхохотался Перун. - Да ты  знаешь  ли,  какой  это
труд?
     - Знаю, господине Сварожич, - ничуть не смутился Кий. Вытянул нож  из
хороших кожаных ножен и протянул честно, рукоятью вперед: - Погляди, я сам
его сделал.
     Костяная рукоять завершалась искусно сработанной  головкой  красавицы
лосихи. Перун вернул нож и поднял голову к Небу:
     - Поможем ему, отец?
     И Небо ответило. Прямо из синевы пала слепящая молния, клубок пламени
ринулся в подставленную ладонь  Бога  Грозы.  Кудрявая  девочка,  пискнув,
вновь спряталась за безусого жениха. А тот, проморгавшись, увидел в  руках
Перуна кузнечные клещи. Вишневый накал медленно покидал их, сменяясь серым
блеском железа. Кий не сразу понял, что это такое,  ведь  кузнечного  дела
никогда прежде не было у Людей. Он знал только - сбылось чудо и осияло всю
его жизнь, никогда уже она не потечет, как допрежь.
     Клещи остыли, и Перун протянул их парнишке:
     - Поднимешь?
     Тот закусил губы, натужился и с трудом, но удержал.
     Богиня Весны поднесла Кию в ладонях воды,  зачерпнутой  из  гремячего
родника:
     - Испей.
     В воде мелькали, переливались радужные  искры.  Кий  послушно  выпил,
снова взял клещи и легко  взмахнул  ими  над  головой,  радуясь  и  дивясь
нахлынувшей силе.
     Вот почему и до сего дня по весне,  во  время  первой  грозы,  многие
спешат испить и умыться из родника, а всего лучше с золота или с  серебра:
тотчас прибывает от этого силы, здоровья и красоты...
     Перун выучил Кия искать в земле рудные залежи, плавить красную  медь,
делать косы, ножи и колокольцы-ботала, чтобы  не  терялась  скотина.  А  о
железных клещах сказал так:
     - Это тебе на потом.
     Отец Кия сначала был очень недоволен  делами  сына,  построившего  на
краю селения кузницу и днями напролет пропадавшего в ней:
     - И на что нужна твоя медь, одна зелень с нее! Деды наши  палицами  и
каменьем довольствовались, и нам хватит того. Бросай баловство,  пора  уже
тебе брать мотыгу да в поле идти, хлеб сеять! Ишь вымахал  дармоед!  Я  уж
седой - до каких пор кормить-то тебя?
     А тут еще маленькая невеста повадилась  лепить  из  податливой  глины
разные формочки и лить в  них  блестящую  медь,  начала  дарить  подружкам
узорчатые  запястья,  витые  колечки  к   налобным   повязкам,   маленькие
перстеньки-жуковинья... Сором! Не девичье дело!
     Но охотники вскорости поняли,  что  стрелы  с  медными  и  бронзовыми
головками настигали  зверя  куда  верней  прежних,  увенчанных  кремнем  и
костью. Стали они приносить Кию пушистые шкурки, вкусное  мясо.  А  взамен
просили не только ножи да наконечники для копий и стрел,  но  и  украшения
женам и любимым невестам. А женщинам  сразу  приглянулись  тонкие,  острые
иглы, легко пронзавшие холст и прочную кожу.
     Не сеял Кий хлеба, не возделывал репища-огорода, а голоден не  ходил.
Нес в дом хлеб, а часто и мясо для щей. Делался понемногу кормильцем семьи
не плоше братьев, не плоше самого отца...
     А потом было вот что. Как-то по весне шел молодой кузнец  мимо  поля,
которое Люди мотыжили, рыхлили под хлеб. Глянул Кий, какой пот струился  с
их лиц, с привычно согнутых спин... А за полем, на вольном  лугу,  паслись
налитые праздной силою кони. Играли, носились, метали из-под  копыт  комья
земли.
     Люди приветствовали Кия, хвалили  удобные  мотыги,  но  он  будто  не
слышал. Ему вдруг подумалось: а если  того  пустопляса-коня  да  заставить
тянуть полем мотыгу? Большую мотыгу,  по  силушке?  Сбоку  привесить?..  А
ежели приспособить, чтобы не одним плечом, обоими налегал?
     Дома Кий вылепил из глины конька и весь вечер так и этак ладил к нему
длинные палочки.  Братья  стали  смеяться:  потянул,  мол,  за  девчонкой,
игрушками занялся. Но  утром  над  его  кузницей  заклубился  густой  дым.
Любопытные  парни,  зашедшие  глянуть,  в  чем  дело,   приставлены   были
раскачивать тугие меха. И когда наконец Кий вывел  коня  и  запряг,  сзади
оказалась не повозка, не волокуша - острый  рог,  нацеленный  в  землю,  и
удобные рукояти для пахаря.
     - Какая сохатая! - сказал кто-то,  поглядев  на  окованный  блестящей
медью рог. Так и повелось с тех пор звать рогатую соху - сохой.
     Послушный конь взмахивал хвостом  и  оглядывался,  ожидая  хозяйского
слова. Старики сперва хмурились: не обидится ли Земля? Но  вот  отец  Кия,
помолясь, взялся за рукоятки и повел самую первую борозду.  И  вдруг,  сам
того не заметив, уже сделал столько, над чем  еще  вчера  трудился  бы  до
заката.
     - Диво! - изумленно ахнули Люди. А кто-то складно примолвил:
     - У матушки сошки - золотые рожки!
     С тех пор потянулась за Кием слава вещего  мастера,  любимого  Богами
умельца и чуть ли не вещуна. Стали поговаривать, будто мог молодой  кузнец
выковать не только вилы или топор, но даже  и  слово,  даже  судьбу,  даже
старость и хворь на здоровье перековать...



                               ДВА ВОЛОСКА

     Вот что, к примеру, рассказывали про Кия. Будто однажды заехал к нему
удалец по имени Вострогор, попросил наконечников к стрелам и еще меч.  Его
род жил на севере, у самых Железных Гор, и там давно уже  никому  не  было
доброй судьбы. Слепой  отец  Вострогора  сам  благословил  младшенького  в
дорогу, велел искать счастья на стороне. Подобных скитальцев год  от  году
делалось больше. А меч был нужен затем, что  Люди  сделались  разными,  не
обязательно добрыми, надо же уметь за себя постоять.
     Войдя в кузницу Кия, Вострогор, как баяли,  тотчас  заметил  под  его
молоточком два тонких волоса, серебряный и золотой. А заметив - больше  не
мог отвести глаз.
     - Что такое куешь? - поздоровавшись, спросил он умельца.
     - Судьбу - кому на ком  жениться,  -  отвечал  будто  бы  Кий.  Тогда
Вострогор не удержал любопытства:
     - Чью же ладишь теперь?
     - Да вот твою как раз, -  с  усмешкою  отмолвил  кузнец.  Затрепетало
сердце в груди удальца, еле-еле осмелился выспросить о  невесте,  о  своей
суженой. И кузнец, глядя в вещее пламя, сказал ему так:
     - Вижу твою невесту, живет она у  далекого  моря.  С  рождения  лежит
бедная в гноище, вся-то кожа в коросте, что в еловой коре...
     Застонал Вострогор-удалец, обхватил руками  буйную  голову,  едва  на
ногах устоял. Не спросил более ни о чем. Насилу дождался, пока сделает ему
Кий обещанный меч и наточит как следует. Да с тем и уехал.
     Долго ли странствовал, коротко  ли...  Ни  к  какому  морю,  понятно,
старался и на сто верст не  подъезжать,  только  от  судьбы  не  ускачешь.
Вывела его дороженька, тропка лесная, к самому  берегу.  Увидел  он  серые
волны от окоема до окоема и лодку, вытащенную на песок. А  под  соснами  -
бревенчатую  избушку,  сети  развешанные.  Спрыгнул  с   коня   Вострогор,
постучался.
     - Входи, добрый молодец,  гостем  будь,  -  отозвался  милый  девичий
голос. Растворил удалец скрипучую дверь, стянул шапку с кудрей - кланяться
Огню  в  очаге  да  добрым  хозяевам...  сам   высматривает   -   где   же
девка-красавица,   что   с   ним   ласково   говорила?   -   только   нету
девки-красавицы, лежит на лавке страшное  страшило:  лица  в  коростах  не
видно, все тело что еловой корой обросло... тут и встали у храброго  парня
русые волосы дыбом, язык к небу присох. А девка и спрашивает:
     - Не видал ли ты,  молодец,  где-нибудь  моего  суженого  Вострогора?
Скоро ли ко мне припожалует?
     Ни слова не смог вымолвить удалец.  Не  боялся  он  ни  медведей,  ни
свирепых волков, стаями рыскавших у Железных Гор - а тут оплошал, струсил.
Закрыл руками лицо, отвернулся...
     - Стало быть, ты и есть мой жених? - сказала тихо девица.  -  Что  ж,
вижу, в обиду тебе жениться на такой жене, хворой да некрасивой. Не то что
в уста целовать, глядеть даже не можешь. Убил бы уж, жених ласковый, затем
что не быть нам с тобою поврозь, а и вместе, видно, не быть...
     Будто вихрь завертел тогда Вострогора. Сам не ведал в  отчаянии,  что
руки творили. Схватил свой тяжелый, отточенный  меч  и  ударил  с  размаха
невесту прямо в открытую грудь. И кинулся бежать прочь,  словно  обронивши
рассудок...  Опамятовался  неведомо  где,  в  черном  лесу,  перемазанный,
изодранный в кровь о колючие ветви.  Открыл  глаза  -  верный  конь  рядом
стоит, губами мягкими трогает, жалеет  хозяина.  Сел  на  него  Вострогор,
заплакал и поехал куда придется, проклиная свою непутевую Долю, пришедшую,
знать, к его колыбели все с тех же сумрачных гор...
     Долго еще странствовал молодой удалец. Ехал по заросшим  холмам,  где
уходившее Солнце щедро золотило лесные макушки,  а  меж  сосен  наливалась
багряным медом брусника. Ехал берегом тихих озер, где  безмятежно  дремали
белые кувшинки, и плакучие ивы спускали  зеленые  косы  к  самой  воде,  к
густым, тихо шепчущим тростникам... И думалось Вострогору - век вечный  не
позабудет он полные муки глаза страшила-невесты, век будет звучать в  ушах
тихий голос:
     - Убил бы уж, жених ласковый...
     Клял Вострогор свою трусость и, кажется, сам себя готов был убить, да
вот незадача - меча-то с собою не прихватил, там же и бросил.
     Но вот минуло время,  и  прошлое  начало  заплывать,  зарастать,  как
покинутая могила, травою-быльем. Вышел Вострогор к  Людям  из  лесу,  речь
человеческую припомнил помалу.  А  еще  погодя  надумал  построить  дом  и
жениться. Начал приискивать себе ровнюшку-невесту, непременно разумницу да
красавицу.
     Что ж, нашли ему добрые Люди душу-девицу.  Сказывали,  допрежь  гнала
она всех женихов, а тут засобиралась  немедля.  И  только  что  увидал  ее
Вострогор - в тот же миг влюбился без памяти,  не  стал  даже  выпытывать,
умна ли. Честь честью сладили  им  свадебный  пир,  трижды  обвели  вокруг
священной ракиты на берегу, вокруг свидетеля-Огня в очаге. Уложили в клети
держать опочив... обнял жену Вострогор, да тогда и заметил у ней на  белой
груди, как раз против сердца, маленький рубчик.
     - Али не узнал, суженый? - засмеялась  краса  ненаглядная.  -  Больно
быстро ты убежал тогда, не дождался, пока опадут коросты, корки  еловые...
Предал ты меня смерти, а хватило бы поцелуя. Довольно ли теперь хороша?
     Тут и понял все молодец, в самом деле спознал, что  своей  судьбы  не
минуешь. Кинулся на колени перед женой, взмолился простить...
     Сказывают, до смертного часа помнил он о двух волосках, скованных  на
наковальне. А девки стали ходить к кузнецу:
     - Скуй и мне свадебку, Кий!



                                ГОЛОС НЕБА

     Давно уже Земля оправилась  от  потопа,  давно  зажила  рана  Неба  -
остался лишь опаленный широкий след, по сию пору ясно видимый  в  звездные
ночи. Люди еще называют его Млечным Путем и говорят, что этим  путем  идут
праведные души в ирий. Казалось, все стало как прежде. Но  из-за  Железных
Гор налетали холодные ветры, зловещие, настоянные на дурном колдовстве.  И
вот с чего началось.
     Люди, всегда жившие в послушании  Роду  и  Матери  Ладе,  стыдившиеся
матерей, сестер и невесток, пуще глаза  хранившие  честь  чужих  подруг  и
невест - иные из этих самых Людей вдруг как позабыли, что  есть  на  свете
Любовь, предались мерзкому блуду, стали водить по нескольку жен,  посягать
на любую девку и женщину, силой брать, какая понравится.  Не  отставали  и
жены: бесстыдно искали объятий красивых  мужчин,  рожали  детей,  сами  не
ведая, от кого. Подрастали нелюбимые дети и становились такими же, как  их
горе-матери, горе-отцы...
     Достигла слава о людском непотребстве слуха Богов.
     Вспыльчивый Перун готов был нагромоздить тучи и новым  потопом  смыть
дерзких с лика Земли, оставить разве что Кия и его род. Даждьбог-Солнце не
хотел больше светить им,  задумал  совсем  отвратить  благое  сияющее  око
прочь...
     - Нет, - сказал Отец Небо, Сварог. - Стыд вам, сыновья! Гоже ли из-за
горсточки блудодеев губить всех подряд? Надо  установить  им  Закон.  Дать
Правду, чтобы знали, как жить. Чтобы держала боязнь, коли ума не хватает и
совесть уснула. И карать тех, кому закон не закон. Я произнесу его им.
     А надобно молвить - допрежь того дня Земля и Небо ни разу не говорили
в полный голос с  Людьми.  Боялись  напугать:  слишком  велики  были  оба,
слишком могучи. Меньше всего хотелось Богам, чтобы кто-то боялся Земли под
ногами и Неба над головой... оттого, если бывала нужда,  они  приходили  в
человеческом  облике,  Сварог  -  мужчиной,   Земля-Макошь   -   женщиной,
помощницей в женских работах. И вот теперь Небо  впервые  провестилось,  и
его слово слышали все, кто жил тогда на Земле.
     - Люди! - пригнул вековые дубы, сорвал крыши с домов  огромный  голос
гневного Неба. - Вам уставляю закон: единой жене  идти  за  единого  мужа,
единому мужу водить единую жену!  Тот  не  сын  мне,  кто  осквернит  себя
блудом. Не светить ему - палить его станет Солнце,  не  греть  -  сожигать
преступившего станет Огонь!
     Люди в ужасе лежали ниц, правые и неправые.  Никто  не  смел  поднять
головы. Это очень страшно, когда  вдруг  содрогается,  уходит  из-под  ног
надежнейшее из надежных - Земля. Страшней всемеро,  когда  отверзает  уста
Небо, вековечный молчальник.
     - Больше не стану говорить им, как ныне, - отворотясь от  не  смеющих
подняться Людей, уже не для их слуха горько молвил Сварог сыновьям. -  Это
еще непотребней распутства. Что же за честь, коль ее от бесчестия  спасает
только боязнь! А и мне наука: вижу теперь, на страхе далеко не уедешь...
     Однако воротить сделанное не под силу даже Богам. И вот с тех-то  пор
пришел к Людям страх. Страх перед Небом, ужас наказания  за  грехи.  Стали
Люди придерживать нескромные речи у очага не из одного уважения к  святому
Огню, но еще из боязни: как бы не разгневался да не спалил  всей  избы,  и
ползли слухи - дескать, бывало. Начали  класть  богатые  требы,  замаливая
содеянное... и тотчас все повторять.
     И, питаясь неправдой  людской,  понемногу  крепли  в  Железных  Горах
Чернобог и злая Морана.
     А Люди, задумавшие беззаконное дело, старались теперь  совершить  его
ночью, когда уходит с неба Даждьбог, исчезает  всевидящий  огненный  глаз.
Ибо это  ему,  Солнцу,  поручил  Отец  Небо  приглядывать  за  Людьми.  Но
вскорости оказалось, что и у самих Богов кривды не меньше...



                              ДЕННИЦА И МЕСЯЦ

     Была у троих  Сварожичей  возлюбленная  сестра  -  Денница,  Утренняя
Звезда. На исходе ночи, когда кони Солнца  брали  разбег  и  взвивались  с
восточного  берега  Океана,  она  всегда  горела  дольше   других   звезд,
приветствуя славного брата. Она первая проглядывала меж туч, когда стихала
ночная гроза. А  пришло  время,  сыскался  деве-звезде  справный  жених  -
молодой Месяц.
     Стал он гулять об руку с Денницей в утреннем  небе,  стал  поезживать
вместе с Даждьбогом на солнечной колеснице, а потом  начал  один  смотреть
вниз по ночам, покуда Даждьбог светил Исподней Стране.
     - Только к Железным Горам близко не подъезжай, - строго  наказал  ему
брат девы-звезды. - Странные Боги там поселились: со мной ласковы, с тобою
- как еще знать!
     Ибо сыновья Неба не  раз  уже  крепко  задумывались,  не  те  ли  два
скрюченные существа, поселившие в Нижнем  Мире  снег  и  мороз,  оказались
причиной злочестия в Людях. А Чернобог и Морана  словно  учуяли:  радушнее
некуда принимали троих могучих Сварожичей, когда те их навещали...
     Молодой Месяц дал слово Даждьбогу и долго держал  его,  но  один  раз
все-таки не совладал с любопытством. Направил белых  быков,  возивших  его
колесницу, к Железным Горам. Мог ли он знать, что оттуда за ним давно  уже
зорко следили жадные очи!
     Медленно проплывали внизу отточенные вершины, облитые молочным светом
Месяца,  языки  снежников,  бездонные   пропасти   и   ущелья,   окутанные
непроглядной тьмой. Спустился Месяц пониже, еще и  нагнулся,  высматривая:
где-то здесь, сказывали ему, был тот знаменитый лаз в Нижний Мир,  которым
прошли некогда Даждьбог и Перун...
     И  внезапно  из  глубочайшей  расщелины  взвилось  какое-то   грязное
покрывало, опутало склонившийся Месяц, помрачило его  серебряную  красоту!
Забился он в испуге, но не стали слушаться ни руки, ни ноги,  хотел  звать
на выручку - ан и голоса нет. Не простой  -  колдовской  была  та  грязная
пелена, а метнула ее злая Морана, давно заприметившая  красивого  молодца,
чужого любимого жениха...
     Не дождалась милого Утренняя Звезда, кинулась за помощью  к  братьям.
Переглянулись Сварожичи... и во весь скок пустили коней к Железным  Горам.
Сразу догадались, что виною всему было запретное любопытство.
     Знакомым путем устремились Даждьбог и Перун в бездонную пропасть... а
Люди, сидевшие по лесам, только видели, как гневно-алое Солнце садилось  в
черную, трепещущую молниями тучу, окутавшую ледяные вершины.
     Глубоко под землей нашли братья  пещеру,  всю  выложенную  сверкающей
медью. Прошли, не оглядываясь. Вступили  в  другую,  серебряную,  усеянную
дорогими камнями. И здесь никого. А третья пещера горела жарким золотом, и
тут остановились Сварожичи. Увидели стол, весь залитый  красным  медом  из
опрокинутых  кубков,  заваленный   поломанными,   надкусанными   пирогами,
обглоданными косточками. Только-только отбушевал за тем столом разгульный,
хмельной пир, разошлись гости,  кого  и  под  руки  увели.  Один  Чернобог
смотрел на братьев пустыми глазами, утопив в луже браги усы.
     - Где Месяц? - грозно спросил хозяин огненного щита.
     - Вот... свадебку справили, - икнул темный Бог  да  и  повалился  под
стол. Стали братья оглядываться и  приметили  низенькую  дверь  в  уголке.
Потянули - но дверь,  знать,  была  заложена  изнутри  засовом.  В  четыре
могучих руки выломали ее Боги... и увидели Месяц,  бесстыдно  храпящий  на
ложе, а рядом - нисколько не испуганную Морану.
     Умела коварная ведьма прикинуться ненаглядной  красою:  личико  белей
молока, губы что маки, волосы - небо ночное, только  звезд  не  видать.  И
лишь глаза, как две дыры. Глаза не обманывают, в них смотрит душа.
     - Так-то  ты  любишь  невесту,  верный  жених!  -  полыхнул  Даждьбог
небывалым огнем, схватив Месяц за плечи и встряхивая, чтобы  проснулся.  -
Вставай, ответ будешь держать! Как Деннице в очи посмотришь?
     - А ну ее, гордую, - неверным языком пробормотал  Месяц  и  потянулся
обнять снова Морану. - Подумаешь, невеста. Как любил, так  и  разлюблю,  а
вас обоих знать вовсе не знаю!
     ...Вот когда в самый первый раз  страшно  прозвучал  раскат  Перунова
грома! Взвилась золотая секира - да и рассекла надвое изменника-жениха...
     Злая Морана схватилась было за левую половину, где сердце, поволокла,
- братья-Боги не дали, отняли. Не сладко пришлось бы и ей, но успели они с
Чернобогом обернуться двумя змеями и юркнуть в трещину железного  камня  -
ни солнечному лучу, ни молнии не достать. Положили Сварожичи  тело  ясного
Месяца в колесницу, увезли домой.
     Денница едва не упала с неба от горя, увидев, что с ним приключилось.
А когда опамятовалась, стала просить у отца  живой  и  мертвой  воды.  Все
знают: мертвая вода сращивает разъятые  члены,  изгоняет  порчу  и  сглаз,
убивает злой яд, впитавшийся в плоть. И только потом  живой  воде  достоит
смыть мертвую, вернуть жизнь, приманить душу  назад.  Вот  и  Месяц  скоро
начал потягиваться и тереть глаза, оживая:
     - Как же крепко спал я, Денница! Ой, а что мне приснилось -  будто  я
не в небе, будто бреду в снегу по колено, среди каких-то острых  камней...
Да куда ты?
     Утренняя Звезда вдруг горько заплакала  и  кинулась  из  дому.  Хотел
Месяц вслед за невестой, но Сварог, Отец Бог, его удержал:
     - Еще бы долго ты спал,  молодец,  если  бы  не  ее  любовь  к  тебе,
недостойному. Припомни-ка, что было с тобою, с кем веселые  пиры  пировал!
Ты умер, а не заснул, потому что мои сыновья тебя наказали. И умер во зле,
и твоя душа отправилась уже зимовать в Исподней Стране, не умея  взлететь.
Так и с другими будет отныне, кто платит злом за добро!
     ...Одни говорят, Денница и Месяц до сих пор все в  ссоре,  но  другим
кажется, что они помирились - и то, бывают же они  вместе  на  небосклоне.
Правда, Месяц так и не смог  отмыть  с  лица  пятен,  причиненных  грязным
покрывалом Мораны и ее поцелуями. Он теперь далеко не столь яркий и ясный,
как  прежде,  и  вид  у  него,  если  хорошо  приглядеться,  испуганный  и
печальный. Но главное - с тех самых  пор  начал  он,  раскроенный  секирой
Перуна, уменьшаться на небосводе и совсем пропадать,  потом  снова  расти.
Так  отозвалась  ему  давняя  измена,  давний  сором.  Люди   верят,   что
истончившийся, старый Месяц надеется умереть и снова  родиться  -  чистым,
как прежде, обрести полноту лика и не терять ее больше. Но не  может.  Вот
почему про начавший убывать Месяц так и говорят  -  перекрой.  Вот  почему
новорожденное дитя непременно показывают растущему Месяцу,  чтобы  справно
росло, и новый дом начинают строить при молодом Месяце, а не  при  ветхом,
когда видно, что его надежда опять не сбылась. А  вот  лес  для  постройки
рубить лучше всего в новолуние, чтобы не велась гниль,  чтобы  не  ел  его
червь.
     ...Злая Морана и беззаконный Чернобог еще немало  времени  хоронились
во мраке сырых пещер, не смея высунуться на свет, сбросить змеиные  чешуи.
Поняли, что светлые Боги умеют быть грозными, умеют наказывать.
     А Перуну, уже созывавшему гостей на желанный свадебный пир с  молодой
Богиней Весны,  пришлось  надолго  все  отложить.  Ведь  он  залил  кровью
священную золотую секиру, осквернил,  оскорбил  ее  видом  Землю  и  Небо.
Оставил Перун замаранную колесницу, выпряг крылатых коней, пешком пришел в
кузницу Кия, давнего друга. И целый год  махал  молотом,  не  разговаривая
почти ни с кем, не вкушая общей еды. Вот так пришлось ему очищать себя  от
скверны убийства, хоть Месяц и возвратился к живым. Смерть получает власть
над пролившими кровь, хотя бы даже свою. Подле них истончается грань между
мирами умерших и живых, клубится невидимый водоворот -  затянет,  если  не
оберечься!  Вот  почему  боязливые  дети  со  всех  ног   разбегаются   от
поранившегося в игре, и только твердят - мы не видели, не знаем, мы тут ни
при чем. И воины, вернувшиеся из похода, подолгу не смеют сесть в доме  за
стол, обнять жен, пойти в святилище молиться Богам. Убивший -  нечист.  Он
висит между мирами, и нужно много омовений в бане и  долгий  пост,  прежде
чем живые возмогут опять считать его своим.



                                ОБИДА РУЧЬЯ

     Мимо дома кузнеца Кия бежал говорливый ручей. Он  тек  из  болота,  с
ягодных мхов, нес темную торфяную воду, за что и прозван был Черным. Таких
ручьев и речушек много на свете, столько же, сколько болот,  а  пожалуй  и
больше. Ручей падал в реку, а река -  в  широкое  море:  там,  при  устьи,
построили город, стали ходить заморские корабли, повелся прибыльный  торг.
Отец Кия нередко ездил туда, продавал сделанное  мастером-сыном  и  всегда
возвращался довольный. Под старость он многие заботы  переложил  на  плечи
выросших сыновей и даже начал похаживать к ручью,  посиживать  с  удочкой,
прикрыв от горячего Солнца  седую  голову  шапкой,  сплетенной  из  еловых
тоненьких корешков.
     Самому Кию некогда было надолго бросать наковальню, но и от его кузни
вела тропинка  к  ручью.  Приходил  набрать  в  деревянные  ведерки  воды,
ополоснуть копоть с  лица,  отмыть  сажу  и  пот.  И  никогда  не  забывал
поблагодарить добрый ручей, низко поклониться  ему.  Весной,  когда  ручей
выплескивался из берегов, Кий дарил  ему  свежего  масла  полакомиться,  а
осенью, когда Земля, принеся плоды, отдыхала, умытая дождями  -  жертвовал
гуся. И никогда не упоминал вблизи воды  зайца,  чего,  как  известно,  не
любит ни один Водяной, ибо прыткий заяц подобен Огню.
     И вот однажды отец Кия сидел на зеленом  травяном  берегу,  вполглаза
приглядывал за удочкой и размышлял, куда бы это могла подеваться вся  рыбы
в ручье. И наконец припомнил  запруду,  недавно  построенную  в  низовьях.
Единственный проход оставили в той запруде, и там бывало не видно воды  за
рыбой, спешившей на нерест. А уж тут как тут  поджидали  ее  сети,  верши,
остроги...
     - Не оскудеет небось! - ответили удивленному старику беспечные  Люди,
выстроившие запруду. - Вон сколько рыбы в реке!
     Теперь отец Кия досадливо косился на пустую плетенку,  приготовленную
для улова:
     - Видать, оскудела! А если самую реку кто-нибудь перегородит?..
     И только сказал - отколь ни возьмись подошел к нему малый мальчонка:
     - Здрав будь, дедушка.
     И замолк, словно бы хотел о чем попросить.
     - И ты гой еси, внучек, - честь честью ответил  старик.  А  про  себя
посетовал, что не вынул ни рыбки, порадовать мальца. Потом  пригляделся...
рубашонка-то на нем буро-черная, как есть в торфяной воде вымоченная, а  с
левой-то стороны водица кап да кап наземь! Пригляделся  еще  -  в  волосах
зеленые водоросли впутались, на плечо стрекозка присела, а  между  пальцев
босых ног - перепоночки!..
     Оробел отец Кия, понял, не простой мальчонка пожаловал, и  кто  здесь
кому за внучка сойдет - это  как  посмотреть.  Еще  дед  старика  у  ручья
свадьбу играл, и дедов дед... А мальчонка уж за руку тянет:
     - Пойдем, покажу, где рыба стоит.
     И точно - привел к заводи, к белым звездам кувшинок  в  черной  воде,
сам рядом сел, ноги в воду спустил, а траву кругом словно  кто  тотчас  из
ведерка облил. Закинул удочку старец и мигом натаскал полную плетенку рыбы
- запыхался с крючка отцеплять.
     - Как же отдарить тебя? - спросил он мальчонку. Тот  глянул  голубыми
глазами:
     - А вот как, дедушка. Поедешь в город на торг, увидишь  там  матерого
мужа в синих портах и синей рубахе, в синей шапке высокой. Да ты его сразу
узнаешь, то дядька мой. Ты так передай ему, дедушка:  Черный,  мол,  Ручей
славному Морскому Хозяину челом бьет, низко кланяется  и  просит  сказать,
запрудили его запрудой, сил нет!.. Закол от берега  до  берега  учинили!..
Рыбу начисто вывели, и не то что кишок назад в воду  не  кинут  -  вся  на
берегу протухает, от жадности ловят, что и не съесть!..
     Шмыгнул носом и показал порванное плечо:
     - Я там щукой плавал,  у  запруды-то,  рыбу  спасти  хотел,  так  они
острогой меня! Передай, дедушка, Морскому Хозяину, как, мол, прикажет, так
оно и будет!..
     С тем прыгнул в заводь, и встречь  поднялся  огромный  усатый  сом  -
вскочил на него верхом и вмиг умчался мальчонка. А отец Кия поехал на торг
и все выполнил, как обещал.
     - Острогой, значит? - свел брови дородный, одетый в синее человек.  -
Что ж, снеси, дед, Черному Ручью поклон  от  Морского  Хозяина  да  скажи,
пускай слезы-то вытрет. Не было доселе никакой запруды да и не будет!
     Ушел, и за ним протянулась цепочка мокрых следов.
     Знай погонял старик запряженную в тележку кобылу.  Вернулся  домой  и
немедля вышел на берег:
     - Поклон тебе от Морского Хозяина, кормилец Черный  Ручей!  Велит  не
горевать: не было, мол, прежде запруды да и не будет!
     В этот раз не показался  ему  мальчонка.  Лишь  выметнулась  из  воды
большущая щука, плеснула громко хвостом.
     А ночью расходилось  великое  море,  ринулось  на  берег,  вздыбилось
косматыми  волнами!  Далеко  вокруг  разнесся  тяжелый  грохот  прибоя   -
проснулся отец Кия и рассудил было: гроза! Потом  вышел  во  двор,  увидел
ясные звезды, начал смекать.
     Пошла зыбь по реке до самых верховьев,  где  припадал  к  ней  Черный
Ручей. Выбежали хозяева запруды,  напуганные  небывалым  ревом  воды...  и
только успели увидеть, как поднялись гневные волны и  живо  снесли  закол,
разметали  жерди,  вывернули  неподъемные  бревна.  Затихли  и  отступили,
сердито ворча.
     Сказывают, у тех Людей хватило умишка: уразумели правый гнев Морского
Хозяина, повинились перед Черным Ручьем  и  не  калечили  его  больше,  не
жадничали, довольны были тем,  что  сети  да  удочки  приносили.  И  рыбьи
внутренности всегда возвращали воде, чтобы не скудела река. Говорят еще  -
многим все же пошла наука не впрок, повадились пакостить от Моря вдали  да
бахвалиться: здесь, мол, никакому Хозяину, хоть и дядке всех Водяных,  нас
не достать. Оно, может, и так, но на второй, на третий ли  год  изумляются
загребущие пришлецы: а рыба-то где? Куда вся подевалась? Где же им  знать,
что их Водяной нажаловался-таки Морскому Хозяину, и  тот  не  пустил  рыбу
наверх, отправил в другую реку на нерест. Вот и сидят голодные Люди, плюют
в реку со злости  и  сочиняют  всякие  небылицы:  в  кости,  мол,  Водяной
проиграл рыбу соседу... и ведь ни за что не сознаются - сами, мол, во всем
виноваты!



                                РЕЧНОЕ ДИТЯ

     А вот что однажды было со старой матерью Кия.
     Шла она из лесу домой с полной корзинкою  ягод,  присела  передохнуть
возле быстрой, порожистой речки, возле гудящего падуна. В том падуне скоро
год назад утонула красавица девка: поскользнулась на камешке - и не видели
больше, даже рукой не взмахнула, не отыскали потом. И вот, едва припомнила
- будто из земли вырос добрый молодец,  собою  статный,  пригожий,  только
вода с него льется и подпоясан  не  ремешком,  водорослями  какими-то.  Не
успела мать Кия перепугаться, как добрый молодец  бухнулся  перед  ней  на
колени:
     - Выручи, матушка! Жена моя молодая рожать собралась...
     - Да где ж она?  -  всполошилась  добрая  женщина.  Быстро  повел  ее
молодец - сама не заметила, как ступила в омут за падуном, ушла с головой.
Но не задохнулась, не захлебнулась в воде, дышала, как на берегу,  столько
по сторонам вместо елок и сосен встала колеблемая водяная трава,  а  рядом
закружились рыбешки.
     Вот спустились они на самое дно...
     - Пришли! - сказал Водяной. Распахнул дверь. И кого же разглядела  на
лавке Киева мать? Да ту самую девку-красавицу, что утонула по осени в яром
потоке. Крепко, знать, полюбил ее Водяной, раз похитил, увел  к  себе  под
воду. А в должный срок и дитя запросилось на свет...
     Старая женщина скоро успокоила молодую, стала  сказывать,  какое  там
без нее житье-бытье наверху. Велела Водяному взять жену под руки и  водить
посолонь, потом поворачивать с боку  на  бок  на  лавке.  Наконец  приняла
мальчишку, приложила к материнской груди, перетянула пупок крепкой зеленой
травинкой, обрезала раковиной - будет, как и отец, хозяином  над  потоком.
Приговорила:
     - Расти умницей!
     Вынес ей обрадованный Водяной дорогие каменья  и  самородное  золото,
намытое его рекой за века с начала Вселенной. Раскатил  жемчуга,  выросшие
от Перуновых молний между корявых створок жемчужниц. От  всего  отказалась
мать  кузнеца:  не  ради,  мол,  серебра  бегом  бежала  на  помощь.  Лишь
попросила:
     - Пускал бы ты, батюшка, нас на ту  сторону  невозбранно.  Больно  уж
ягода хороша на том берегу, да страшненько по камешкам прыгать.
     - Чтобы мне высохнуть, - поклялся Водяной. Честь честью вывел на волю
добрую женщину, положил ей в корзинку  славную  кумжу,  поклонился  земным
поклоном... и ушел - только по воде пузыри.
     Резвый сынишка его потом как-то забрался в сеть рыбакам. Те не поняли
сперва ничего, снесли в избу, переодели в сухое. Но  мальчишка  томился  и
плакал у очага, а когда выпустили - со всех ног побежал  обратно  к  реке,
забрался в воду, повеселел, начал играть. Тогда Люди смекнули  -  попалось
им детище Водяного. Вернули отцу сынка. И с тех пор у лесной реки все было
тихо и мирно, никто не жаловался ни на засуху, ни на безрыбье.



                                 ОМУТНИК

     А  самому  Кию  пришлось  как-то  раз  ополаскивать  руки   у   омута
неподалеку, и к нему незаметно приблизился седенький старец.
     - Эх, и я был таким, - вздохнул он завистливо, глядя на сильные  руки
юного кузнеца, на его широкие плечи. - Теперь ведь не  то,  теперь  всякий
может обидеть...
     - Экое безлепие, старика обижать! - нахмурился Кий. - У нас  здесь  и
не слыхивали про такое! Да ты кто будешь, дедушка? Не видал я тебя раньше,
нездешний, знать?
     - Оттого не видал, что мне нужды не было казаться, - отвечал  дед.  -
Я-то тебя вот таким еще помню. Я Омутник здешний,  хозяин  этого  омута...
был хозяин, а теперь сам не ведаю, куда с горя податься...
     - Кто обидел тебя? - спросил кузнец. Дед ответил:
     - Да свой же брат, Омутник. Жил он у Железных Гор, пришлось, говорит,
оттоль убираться, напросился в гости ко мне. А только он  и  сам,  видать,
дурного  набрался:  надумал  совсем   меня   выселить...   Поможешь   мне,
Кий-Молоточек? Али плохо я тебя всегда умывал?..
     - Как не помочь, дедушка Омутник,  -  пообещал  Кий.  -  Что  делать,
скажи!
     - А вот что, - приободрился старик. - Приходи сюда ночью да молоток с
собой не забудь. Увидишь, как побегут по омуту две волны одна  за  другой.
Это я гостюшку погоню. Ты уж бей по первой волне,  он  как  раз  в  ней  и
будет, а я во второй, не зашиби смотри!
     - Дедушка, - сказал Кий. - У меня ведь помощник есть - сам Перун свет
Сварожич! Слышишь, в кузнице ковадлом постукивает?  Хочешь,  с  собой  его
позову, он твоему обидчику и без драки путь-то покажет...
     - Что ты! Что ты!.. -  замахал  руками  старик  и  с  молодой  прытью
нырнул, потом наново высунулся: - Он - огненный Бог, страшусь я его!  Один
приходи, коли уж взялся помочь.
     На том порешили.  Ночью  засел  Кий  с  молоточком  на  берегу.  Стал
глядеть, как плывет над омутом Месяц, плывет высоко, куда  выше  прежнего,
стыдится грязных пятен на серебристом лице,  да  и  побаивается...  совсем
было засыпать начал кузнец, когда вдруг забурлило в омуте,  закипело  -  и
точно, побежали к берегу две волны, одна за другой, прямо на Кия.  Обождал
Кий, нацелился - да как хватил молотом по первой волне!
     Что тут стало! Взвыл кто-то дурным голосом так, что долго еще  гудело
по лесу. И вроде бы выскочил из воды препротивный, обрюзглый голый старик,
в тине весь, с длинной растрепанной бородой и  рачьими  глазами...  убежал
куда-то, шлепая перепончатыми лапами, а впрочем, в  потемках-то  много  ли
разглядишь.
     Вышел старый Омутник на берег, начал благодарить Кия:
     - А пуще всего за то спасибо тебе, кузнец,  что  помощничка  сюда  не
привел...
     Прямо по имени так ведь и не назвал - боялся.



                                  БАННИК

     А все-таки и Перуну в то лето, что он работал у Кия и не появлялся на
небе, досталось раз явить свою силу.
     Был у Кия сосед - брат троюродный, и у соседа баня.  А  в  бане,  как
всегда водится - банный дух, Банник. И за  что-то  невзлюбил  этот  Банник
соседову молодую жену. Уж она и веничек ему оставляла, и  воду,  и  добрый
пар - все равно: едва она за мытье, непременно плеснет на  ногу  кипятком,
либо горячий камень расколет, так в нее и метнет. А один раз вовсе чуть не
сгубил: ухватил - сила-то немереная, даром что ростом  не  вышел  -  да  и
начал затаскивать меж стеною и  каменной  печкой,  жечь  почем  зря,  кожу
сдирать. Хорошо, на крики жены вовремя подоспел муж-крепыш, отстоял, вынес
еле живую, насилу водой отпоил.
     Зашел как-то  этот  сосед  в  кузницу  Кия  полюбоваться  работой  да
починить ножницы овечьи. И обмолвился в разговоре, какие недобрые  дела  у
них повелись. И обереги, мол, не оберегают. А хлеба краюшку злому  Баннику
положили - и ту не  принял,  всю  перемял,  истоптал...  Этого  уж  Перун,
качавший молча меха, стерпеть не сумел.
     -  Хлеб  истоптал?  -  спросил  негромко,  но  по  стенам   зазвенели
молоточки, сверла, подпилки. Отошел от мехов,  и  сосед  вытаращил  глаза:
меха продолжали качаться, ибо внуки Неба-Стрибога, быстрые Ветры, во  всем
слушались Бога Грозы и помогали ему. Откуда же мог знать Киев родич, какой
такой черноволосый молодой исполин ходил в работниках у кузнеца. Все  его,
молчаливого, называли  Тархом  Тараховичем  или  просто  Балдой,  то  есть
Большим Молотом, а дальше не любопытничали.
     - Эта служба как раз для меня, - молвил Перун. И  помстилось  соседу,
что волосы его заклубились грозовой тучей,  а  в  глазах  заплясали  синие
молнии, и глухо пророкотало где-то вдали. Испугался землепашец, не хуже ли
еще Банника окажет себя этот Балда...  но  делать  нечего,  заварил  кашу,
расхлебывай.
     В  тот  же  вечер,  не  мешкая  долго,  истопили  баню.  Жена  соседа
показалась с мужем в предбаннике, потом тихо вышла, а Перун шагнул внутрь.
И сосед, желая позлить Банника, еще крикнул следом, как сговорились:
     - Шевелись там, жена!
     Уж очень Банник не любит, когда кого-то торопят. Тотчас плеснул он  в
вошедшего целый ковш вареной воды,  ждал  крику,  но  где  там!  Может  ли
кипяток повредить Богу Грозы, родному брату Солнца, родному брату Огня! Он
из горна поковки голой рукой под молот бросал и держал крепче  клещей.  Не
успел опомниться Банник, как ухватило его что-то - а что, не понять,  лишь
два глаза во тьме и в глазах свирепое пламя! Как начало  макать  голого  в
крутой кипяток да и мыть им, что ветошкой, полки, стены и пол! Как  начало
прямо над каменкой воду из бороды выжимать!..
     Сосед с женою в предбаннике напугались, выскочили  наружу:  решили  -
сейчас баня развалится, раскатится по бревнышку. Но нет.
     - Будешь кипятком шпариться? - спросил Перун  Банника,  когда  тот  и
вопить уже перестал, всхлипывал только. - Будешь камни кидать? За  горячую
печку будешь утаскивать?
     - Не буду!.. - заверещал Банник, засучил кривыми короткими ножками. -
Ой, не буду, только помилуй!
     - А хлеб пинать?
     - Не буду, бородою клянусь, пусть с нее вся плесень отмоется!
     Выпустил Перун Банника и молча ушел, так и не показавшись. Да  тот  и
не больно смотрел, был рад-радешенек, что уцелел. Долго потом  сидел  тише
воды, ниже травы, скуля, зализывал ссадины и все думал, кто же это  с  ним
справился? Да еще и  клятвой  связал?..  Ничего  не  придумал  -  навыкнув
шпарить исподтишка кипятком, ума палату не  наживешь.  А  потом  как-то  в
сумерках увидал хозяйскую серую кошку, приметил, как  сверкнули  ее  глаза
при выплывшем Месяце... и без памяти юркнул обратно за дверь, еле-еле  дух
перевел.
     И вот, когда  заглянула  туда  осмелевшая  молодая  хозяйка,  пузатый
голенький старичок высунул из-под  полка  конец  бороды,  позеленевшей  от
плесени:
     - Скажи, хозяюшка, а что ваша кошка? Жива ли?..
     - Жива, - не растерялась смышленая женщина.  -  Как  не  жива!  Вчера
только еще семерых таких принесла.
     - Ой, горе! - не в шутку напуганный, разохался Банник. - Ты уж  сюда,
сделай милость, не допускай ее!
     На том поладили. С тех пор жены ходят  в  баню  рожать,  и,  говорят,
Банник им помогает. И все Люди, напарившись, благодарят его и не  забывают
оставить душистый веничек, лоханку чистой воды. И никогда не моются больше
трех пар подряд - Банник этого не любит по-прежнему:
     - Не в свой пар не ходи!



                       ОГНЕННЫЙ ПАЛЕЦ И ЛЕДЯНОЙ ГВОЗДЬ

     Целый год Перун провел  на  Земле,  в  закопченной  кузнице  Кия.  Но
наконец  зафыркали  у  ворот  крылатые  скакуны,  впряженные  в   чудесную
колесницу, настало время прощаться.
     - Ты меня научил всему, господине, -  молвил  Кий.  -  Вот,  прими  в
подарок на память...
     - Что это? - удивился Перун.
     - Это огненный палец, - ответил кузнец. - В нем  частица  сути  Огня.
Все, чего он коснется, должно немедля ожить, если  только  оно  не  всегда
было мертвым. Испробуй!
     - Не откажусь, - сказал  Бог  Грозы.  Вытянул  из  поленницы  дубовый
обрубок, примерился и чиркнул огненным пальцем. Метнулось, на миг ослепило
белое пламя... и вот диво: давно высохшее  полено  в  руке  Перуна  тотчас
стало  расти,  выпускать  зеленые  ветви,  потянулось   к   земной   влаге
толстенькими корешками.
     - Хороша ли работа? - улыбнулся кузнец. Перун  засмеялся  впервые  за
целый год:
     - Совсем кудесником стал!
     Кий разгреб землю, делая ямку, и  сын  Неба  бережно  опустил  в  нее
деревце:
     - Пусть растет.
     Дубок принялся и за одно лето вымахал в могучее, стройное дерево. Его
так и прозвали - Перуновым дубом, стали чтить, оставлять на  ветвях  когда
пестрые лоскутки, когда обыденные - вытканные за день - полотенца, прося о
чем-нибудь Бога Грозы. Обнесли оградкой. Кончилось тем,  что  Кий  надумал
перенести кузню подальше. Начал облюбовывать место, и тогда вновь явился к
нему Перун:
     - Покажу, где ставить... Пора уже тебе железо ковать.
     Он  научил  Кия  искать  по  болотам   руду   -   первородную   кровь
Земли-матери. Научил плавить ноздреватые крицы железа  и  крепко  бить  их
молотом на наковальне, очищая огнем.  Выучил,  наконец,  готовить  упругую
сталь и сочетать ее  с  вязким,  мягким  железом,  чтобы  не  гнулись,  не
тупились и не ломались  лемехи  и  клинки...  Многими  невиданными  прежде
искусствами овладел кузнец. И все  это,  конечно,  под  воркотню  старцев,
давно успевших забыть появление медных ножей на смену палицам и каменьям и
собственное тогдашнее недовольство:
     - Знай все новенькое придумываешь! Не отеческим законом живешь...
     Но Кий знай упрямо ковал, и вот диво - железные ножницы  и  серпы  на
торгу расходились куда проворнее медных.  И  стихло  мало-помалу  ворчание
стариков.
     Однажды в  темное  новолуние  Кий  припозднился  с  работой  и  ковал
заполночь, когда снаружи долетел женский голос:
     - Кузнец, отвори! - и опять, сквозь звон молота: - Кузнец, отвори!
     - Входи, кто там, - отмолвил занятый умелец. Он и в мысли  не  держал
замыкать, запирать запорами дверь: от кого бы? В  других  краях,  ближе  к
недобрым Горам, появлялись вроде нечистые на руку Люди, но здесь...
     - Кузнец, отвори!.. - долетело в третий раз,  и  Кий,  вытерев  руки,
открыл дверь. Незнакомая женщина ступила  через  порог,  и  вместе  с  нею
ворвался такой ледяной холод, что даже пламя, плясавшее  весело  в  горне,
как будто испуганно съежилось. Но почти сразу Огонь выпрямился и  взревел,
и теперь уже женщина отшатнулась прочь, закрываясь рукой...
     Кий усадил нежданную гостью и заметил, что она была на  диво  хороша:
волосы - вороново крыло, сама - вбеле румяна, вот только глаз Кий никак не
мог рассмотреть, все  потупливалась.  Но  зато  ресницы...  Вздохнул  Кий,
вспомнил  молоденькую   невесту,   вовсе   невзрачную   рядом   с   этакой
раскрасавицей... устыдился и  покраснел.  А  та  уже  вынула  из  корзинки
мертвую птаху - комочек серого пуха, тонкие торчащие лапки:
     - Разное о тебе бают, кузнец. Вот первая служба: сделаешь  ли,  чтобы
мой соловушка снова запел?
     - Попробую... - нахмурился Кий. Сжег в горне  окоченевшее  тельце,  а
невесомую толику пепла бросил в кипящее молоко и прошептал  над  ним,  как
научил Перун. И тотчас взвился из молока оживший соловушка - но к  хозяйке
почему-то не полетел: в  ужасе  заметался  по  кузне,  потом  выпорхнул  в
приоткрытую дверь. Женщина прянула было поймать, но под  взглядом  кузнеца
промахнулась, Кию же вдруг причудилось, будто зловеще вытянулись ее пальцы
и скрючились, точно хищные когти... Но только на миг. И вот все  миновало,
и прежняя раскрасавица извлекла из  корзинки  жестоко  задушенного  кем-то
котенка:
     - Сослужи и вторую службу, кузнец.
     И все повторилось, и серый котенок тоже в  руки  к  ней  не  пошел  -
запищал и всеми коготками вцепился в Киев кожаный передник, не оторвать.
     - А вот и третья служба, - молвила женщина. И подняла наконец  глаза,
и глаза были, что две дыры - ни света, ни дна: - Сделай мне ледяной гвоздь
- что ни кольнет, все чтобы непробудным сном тотчас засыпало! А  тебя  так
награжу, как тебе и во сне ни разу не снилось...
     Подошла раскрасавица и уж руки протянула - обнять  оторопевшего  Кия,
наметилась устами в уста. Но кузнец опомнился:
     - Какой гвоздь? Кого уколоть?..
     - Реку, чтоб не шумела, - отмолвила, ступая следом,  злая  Морана.  -
Птицу, чтобы поутру не пела. Тучу грозную, чтобы дождь не  лила.  А  тебе,
Кию, старейшиной быть над всеми Людьми! Мужи, с кем ныне не ладишь, по шею
в топком болоте руду станут копать! А жены, самые гордые, самые  красивые,
только слово скажи...
     Но Кий уже дотянулся до наковальни  и  схватил  большой  молот-балду,
сделанный когда-то нарочно для Перуна, одному ему по могуте:
     - Пропади, негодная! Сгинь!..
     И молот, помнивший десницу Бога Грозы, послушался  молодого  кузнеца,
взвился в его руках высоко и брызнул золотыми искрами громовой секиры:
     - Я служу Солнцу, Молнии и Огню, а не смерти и холоду! Пропади!..
     Миг - и вместо красавицы оказало себя перед  Кием  когтистое  чудище.
Еще миг - и грянул молот в пустое место, где оно только что стояло.  Молот
ушел глубоко  в  землю  и  там  крепко  застрял,  а  от  сбежавшей  Мораны
сохранилась в кузне корзинка. Кий осторожно взял ее  клещами  и  бросил  в
огонь,  и  добрая  лоза,  из  которой   она   была   согнута,   благодарно
распрямлялась, сгорая. Когда же рассыпались угли, стал виден не то камень,
не то неведомый самородок. Свирепое  пламя  горна  так  и  не  смогло  его
раскалить. Кий отнес самородок подальше и закопал под  валуном,  не  забыв
промолвить заклятие - из тех, что всегда  произносят  над  кладами:  чтобы
лежал смирно и глубоко и никому не давался, только зарывшему...
     Утром, умываясь в ручье, Кий заметил у себя на висках седину. А потом
осмотрел дверь и понял, почему злая Морана не смела войти, пока он сам  ее
не впустил. Мешала ей железная полоса, скрепившая доски,  мешали  железные
петли, железный засов, не заложенный, но касавшийся ушка на ободверине.  С
радостным удивлением догадался Кий, что нечисть  боялась  железа.  Недаром
Чернобог и Морана оказались словно заперты  Железными  Горами  в  Исподней
Стране, изникали через единственный лаз...
     С тех пор и до сего дня Люди стараются  взять  в  руку  железо,  если
опасаются порчи и надеются отогнать невидимого врага. Так и говорят:
     - Подержись за железо, чтобы не сглазить!
     И до сего дня у злых сил первый враг -  умелый  кузнец.  Самая  лютая
нежить вовек не сумеет одолеть его или заморочить. А все потому, что  Кий,
самый первый кузнец,  когда-то  выдержал  испытание,  отказался  мастерить
оружие Злу.



                               СОБАКА И ХЛЕБ

     - Дура! - сказал Чернобог, когда еле  спасшаяся  Морана  вернулась  в
Кромешный  Мир,  в  подземные  ледяные  чертоги.  -  Неужели  ты   вправду
помыслила, что побратавшийся с Огнем станет тебе помогать?
     - Не произноси этого слова! - затряслась  Морана.  -  От  него  стены
обтаивают!..
     Сделали они наковальню из гладкого куска льда, раздули морозное пламя
метели, попробовали ковать...
     - Кому там они поклоняются, эти Люди, - качая меха, шипела Морана.  -
Какой-то Великой Матери Живе! Грязной Земле!.. Я им  покажу,  кто  достоин
поклонения, великих жертв! Я сделаю их мир похожим на  наш  -  снежинка  к
снежинке... В нем будет порядок, а меня назовут Матерью!
     - А небо станет черным, - поддакивал Чернобог.  -  Таким,  какое  оно
здесь, когда у них день!
     Злые, стылые ветры неслись из мехов, рассеивали непотребство по всему
белому свету...
     Между тем в Верхнем Мире как раз совершался праздник  Перуна,  и  все
добрые Люди угощались  жертвенным  мясом  близ  святилищ  Бога  Грозы,  на
веселом пиру, угощали славного сына Неба, незримо пировавшего  среди  них.
Все - кроме  нескольких  беззаконных.  Не  почтили  они  Сварожича,  вышли
работать. Зарокотал было  над  ними  тяжким  громом  гневный  Перун...  но
отступился, ради праздника не стал никого пугать. А может, припомнил,  как
когда-то дал волю гневу и год ходил по Земле...
     И все бы ничего, но одна бесстыдная баба-гулеха взяла с собой в  поле
дитя, рожденное невесть от кого. Оставленное под  кустом,  дитя  вскорости
обмарало пеленки и мало не  надорвалось  криком,  пока  горе-мать  подошла
наконец. Но лучше бы и не  подходила:  распеленала  ведь  -  и  со  злости
вытерла обмаранное дитя житными колосьями!
     Этого уже не вынес Перун, целое лето бережно растивший  хлеба.  Такой
грозой грянул над виноватой головушкой, что перепуганной бабе помстилось -
падают, рассыпались все девять  небес.  Чуть,  говорят,  не  окаменела  на
месте. Но главный страх был еще впереди:  увидели  Люди,  как  неожиданный
вихрь начал втягивать оскверненное жито, уносить его вверх, вверх, прямо в
черную тучу... Кинулись хватать руками колосья, накрывать шапками - те  не
давались, обиженные.
     И, верно, вовек бы не вспоминать нечестивым святого хлебного запаха -
но тут со всех четырех резвых лап подоспела к полю Собака.
     - Перун! Перун! - пролаяла  она  звонко.  -  Я  это  поле  от  косуль
стерегла, оленей в лес прогоняла! Оставь  мне  на  еду,  сколько  в  зубах
унесу!
     Услышал разгневанный Бог мольбу голодной Собаки, не знавшей от хозяев
награды, кроме пинков, - и тряхнул вороными клубящимися кудрями,  позволил
забрать, что поместится в пасти. Убежала Собака с пучком спелых  колосьев,
и Люди - делать-то нечего - пришли к ней по весне, начали просить  в  долг
зерна для посева. Клялись кормить Собаку и весь ее род, обещали  и  внукам
то заповедать. Добрая Собака не стала поминать зла  и  не  пожадничала,  и
поле было засеяно, но Люди долго вздыхали - не  тот,  что  когда-то,  стал
урожай. Не росло больше по сотне колосьев  на  каждом  стебле,  только  по
одному. А и плакаться не на кого, сами виновны.
     Вот почему все отворачиваются от того, кто выгонит  из  дому  Собаку.
Вот почему изображения Собак сделались оберегами,  обороной  посевов.  Так
прославили Люди храброго зверя, посредника меж ними и разгневанным  Богом.
Говорят еще, одному псу даны были крылья,  чтобы  проворней  сновал  между
Землею и Небом. Этого пса  Люди  прозывают  Семарглом.  Сказывают  -  если
весной пробежит он по хлебному полю,  можно  смело  ждать  урожая.  Оттого
Семаргла зовут еще Переплутом -  покровителем  корешков,  переплетенных  в
Земле. Ведь если бы не Собака...



                                ЗМЕЙ ВОЛОС

     Так устроено Зло, что само по себе оно ничего не может родить. Доброе
дерево,  умерев,  вновь  становится  плодородной  Землей,  дающей  питание
семенам; сама его Смерть становится Жизнью. А  Зло  никогда  и  не  ведало
настоящей живой жизни, оно от века мертво. И, бесплодное, способно  только
калечить и убивать, но не творить. Вот и стремится оно  обратить  себе  на
службу все, что только ни зацепит его когтистая  лапа.  Разум  так  разум,
силу так силу. Кого обещанием, кого уговором, кого принуждением.  И  почти
всегда - выдавая себя  за  Добро.  Своей  совести  нет,  так  чужую  салом
залить...
     Долго не удавалось Моране и Чернобогу выковать ледяной гвоздь. Такой,
чтобы все непробудным сном усыплял, птицу  и  зверя,  человека  и  звонкий
ручей, даже небесную тучу. Не слушался лед:  он  ведь  тоже  был  когда-то
живой, журчащей водой, и злой воли слушаться не хотел.
     - Нужен нам могучий помощник, - сказал  наконец  Чернобог.  -  Думай,
разумница!
     И Морана начала думать, а потом снова дождалась кромешного  новолуния
и пробралась на спящую Землю, украла змеиное яйцо из гнезда.
     Уже было сказано, что Змеи в те времена не жалили ядовито, не  губили
неосторожных Людей, были добрыми и безобидными, как теперешние ужи.  Перун
жаловал Змей, всегда посылал по их просьбе дождь наземь. А  Люди  жили  со
Змеями в мире, селили их у себя в доме, поили парным молочком. И когда для
моления  Ладе-Рожанице  делали  из  глины  с  хлебными   зернами   образки
беременных жен  -  самое  святое  и  уязвимое,  чрево  и  грудь,  обвивали
изображениями добрых Змей, Хранительниц-Змей. Вот как было.
     Долго горевала ограбленная Змея,  лишившаяся  детища...  Но  если  бы
знала, что из него выйдет - живая навеки в Землю зарылась бы.  Потому  что
Морана  обвила  яйцо  длинным  волосом,  вынутым  из   растрепанной   косы
беспутной, загулявшейся бабы, той самой, что дитя  колосьями  обтирала.  И
долго творила мерзкие заклинания,  чтобы  прижился  волос,  чтобы  впитал,
высосал живую суть из яйца. И это сбылось. Когда скорлупа опустела, вместо
бабьего волоса родился небывалый змееныш - слепой, тощий и  слабый,  но  с
пастью шире некуда, прожорливый и жадный. Стали звать его Волосом,  а  еще
Сосуном  -  Смоком,  Цмоком.  И  каких  только  яиц  не  перетаскала   ему
обрадованная Морана: змеиных,  ящеричьих,  птичьих.  Оттого,  когда  Волос
подрос, оказалось у него змеиное тулово, одетое  разом  в  мех  и  пеструю
чешую, короткие когтистые лапы, голова ящерицы и  перепончатые  крылья.  И
разума - никакого. Кто поведет, за тем и пойдет. И на зло, и на добро.
     А Морана все приживляла  к  изначальному  волосу  новые,  звериные  и
человечьи. Все, какие могла подобрать.  Потерянные  медведем  и  волком  у
водопоя, неосторожно состриженные и выметенные из избы... Лишь много позже
поняли горько наученные Люди, как опасно бросать ногти и  волосы,  поняли,
что подобный сор нельзя беспечно мести вон на потребу злым колдунам - надо
тщательно собирать его полынными вениками и сжигать в чистом  огне...  Что
поделаешь: никто не научил их, пока было время. Ведь Боги сами были  тогда
доверчивыми и молодыми и не ведали всех путей и хитростей Зла.
     Змей же вырос, как на дрожжах. Повадился выбираться за Железные Горы,
в широкий солнечный мир. Летал меж облаков, ходил в облике человека, бегал
зверем прыскучим, носился  по  лугам  вихорем,  столбом  крутящейся  пыли.
Превращался во все, что угодно, лишь стоило пожелать. Было в нем без числа
сутей, - порою сам забывал, что родился все-таки Змеем. Памяти ему, как  и
разума, досталось едва-едва. Зато силушки - невпроворот.
     Пришлось с ним помучиться самой Моране, вскормившей  его  ради  злого
служения. Как-то приказала она подросшему Волосу:
     - Слетай на вершину неприступной горы, принеси  иголку  синего  льда,
самого холодного, какой сумеешь найти.
     Ибо открылось злодейке: лишь из этого льда можно выковать  усыпляющий
гвоздь. Но Волос заупрямился:
     - Не хочу!
     Поймал клубок ниток, покатил по полу, затеял игру. Озлилась Морана  -
да как огрела его поперек спины прялкой, на  которой  ночами  пряла  Людям
несчастья:
     - Кому сказано!
     Заплакал  обиженный  Змей,  пополз  вон  из  пещер,  на  ходу  утирая
огромными лапами слезы. Взмахнул жесткими крыльями, взмыл  в  небо  повыше
горных вершин... но увидал колесницу Даждьбога, сияющее Солнце -  и  мигом
забыл все наказы хозяйки. Подлетел поближе, залюбовался:
     - Какое блестящее! Подари, а?
     Величавый сын Неба  улыбнулся  юному  чудищу,  заглянул  в  радужные,
лишенные смысла глаза. И ласково молвил:
     - Как же я подарю тебе Солнце? Оно  не  мое,  не  твое,  оно  каждому
поровну светит.
     Ничего не понял Змей Волос и начал выпрашивать:
     - Да я не насовсем - поиграю и принесу...
     - Нет, - покачал золотой  головой  могучий  Сварожич.  -  Ищи  другие
игрушки.
     Тогда Змей распахнул пасть,  показывая  тьму-тьмущую  кривых,  острых
зубов:
     - А я тебя укушу!
     Понял Даждьбог - надо Змея уму-разуму научить.  И  повернул  огненный
щит прямо на Волоса:
     - Кусай!
     Вскрикнул Волос, будто кто хлестнул его по глазам,  кувырком  отлетел
прочь, прикрылся лапами и вновь заскулил:
     - Клубок покатать не дали, побили... и ты тоже дерешься...
     - Я бы не дрался, когда бы ты не кусался, - усовестил его сын Неба. И
смягчился, не привыкнув долго сердиться: - Да ты, вижу, не  знаешь  совсем
ничего. Давай лучше дружить, я тебе обо всем сказывать стану.
     Змей обрадовался:
     - Давай!
     Целый день они вместе летели высоко в небесах, от восхода к закату, и
Податель Благ рассказывал  Волосу  о  зеленой  Земле,  о  лесах,  лугах  и
полноводных реках, о рыбах морских и гадах болотных, о  птицах,  зверях  и
Людях. Рассказывал о светлых Богах и о  малой  силе,  живущей  повсюду:  о
Домовых,  Водяных,  Леших,  Болотниках,  Банниках,  Омутниках,   Русалках,
Полуднице...
     Что запомнил из этого Змей с бестолковыми радужными глазами,  что  не
запомнил - нам знать неоткуда. Говорят,  однако,  что  вечером,  у  берега
западного Океана, он разогнал уток  и  лебедей  и  сам  впрягся  в  лодью,
играючи перевез в Нижний Мир коней с  колесницей.  Распрощался  и  полетел
домой.
     Морана встретила его помелом:
     - Почему лед не принес, скользкое твое брюхо?
     - Какой лед? -  искренне  изумилось  чудище.  Злая  Морана  принялась
охаживать его по бокам:
     - Будешь помнить, беспамятный! Будешь помнить, что тебе говорят!
     Съежился Змей в темном углу, в третий раз залился слезами:
     - Улечу от тебя на небо, к Даждьбогу! Он добрый!..
     Вот когда страшно сделалось  лютой  ведьме  Моране.  Поняла,  что  не
превозмогло ее мертвое зло добрых живых начал, из которых создан был Змей.
Ведь и та гулящая баба не такова родилась. А  ну  вправду  переметнется  к
Сварожичам...
     Вмиг сменила Морана  гнев  на  милость,  приголубила  Волоса,  налила
ведерную чашу теплого молока,  сбила  яичницу  из  сорока  яиц,  заправила
салом. Вылакал Змей молоко, досуха облизал сковородку... забыл все  обиды,
разлегся вверх животом, глаза блаженно прикрыл. А злая Морана его зубастую
голову на колени к себе уложила, принялась под подбородком чесать:
     - Ты меня слушайся. Я тебя научу, как у Даждьбога  игрушку  блестящую
отобрать.
     Змей обрадовался:
     - Правда научишь? - но тут же сунул в перемазанный молоком рот  палец
со страшенным отточенным когтем,  наморщил  узенький  лоб,  тщетно  силясь
что-то припомнить: - А он говорил...  ни  твое,  ни  мое...  Всем  поровну
светит...
     - Всем поровну? - усмехнулась Морана. - Ему, жадному, просто делиться
не хочется. А ты, глупый, и слушаешь.
     - Я думал, он красивый и добрый, - огорчился легковерный Змей.  -  Он
мне рассказывал...
     - Теперь я буду рассказывать, - перебила Морана. - Говорил ли он тебе
о золоте и серебре, о дорогих блестящих каменьях? Это  занятнее,  чем  про
луга и леса. А про девок красных хочешь послушать?
     - Хочу! - закричал Змей на всю пещеру. - Хочу!..



                                  ЛЕШИЙ

     Беспутная баба, чей волос украла злая Морана,  так  и  не  сведала  о
пропаже. Гулехе не было дела даже до собственного дитяти -  все  бы  пиры,
все бы наряды, все бы дорогие бусы на грудь. Так и  подросла  ее  девочка,
никогда  не  сидевшая  на  отцовских  коленях,  подросла   неухоженная   и
нелюбимая. Только слышала от матери - отойди да отстань. И вот как-то  раз
наряжалась та для заезжего друга, для гостя богатого. А девочка, на  беду,
все вертелась подле нее, тянулась к  самоцветным  перстням,  к  заморскому
ожерелью... и нечаянно уронила на  пол  шкатулку.  Мать  ей  в  сердцах  -
подзатыльник:
     - Да что  за  наказание!  Хоть  бы  Леший  тебя  увел  в  неворотимую
сторону!..
     И только сказала, как будто холодный вихрь прошел по избе. Сама собой
распахнулась дверь, и девочка, вскочив, побежала:
     - Дедушка, погоди! Дедушка, я с тобой, погоди!..
     Известно же, материнское слово - нет его крепче, как приговорит мать,
все сбудется. Благословит  -  так  уж  благословит,  проклянет  -  так  уж
проклянет. Даже Боги, бывает,  перед  ее  властью  склоняются.  И  вот  не
подумавши брякнула  горе-мать  тяжелое  слово,  да  не  в  час  и  попала.
Опамятовалась, кинулась следом:
     - Стой, дитятко! Стой!
     Куда там. Бежала  девочка,  словно  кто  ее  нес,  лишь  пятки  резво
мелькали:
     - Дедушка, погоди...
     Кто-то был вблизи на  коне,  хлестнул,  поскакал.  Но  и  конному  не
далась. Скрылась детская рубашонка у края опушки, затих в лесу  голосок...
поминай, как звали! Пала наземь глупая баба, завыла, стала  волосы  рвать.
Да поздно.
     Тут припомнили мужчины-охотники, как ходили в тот  лес  за  зверем  и
птицей и как порой не могли отыскать тропинку  назад,  плутали  кругами  и
выходили к одной и той же поляне... Как  отзывалось  эхо  лесное  знакомым
вроде бы голосом, и  человек  бежал,  спотыкаясь,  между  обросшими  мохом
стволами, не ведая, что уходит все дальше, а под ногами  злорадно  чавкала
болотная жижа, и чей-то насмешливый хохот слышался то близко, то далеко...
И наконец смекал заблудившийся, что это обошел его Леший. Обошел,  положил
невидимую черту - не переступить ее, не выйти из круга. Хорошо  тому,  кто
сумеет отделаться, кто знает,  что  надобно  вывернуть  наизнанку  одежду,
переменить сапоги - правый на левую ногу, левый на правую.  Сгрызть  зубок
чесноку или хоть помянуть его,  а  самое  верное  -  выругаться  покрепче.
Бранного слова Леший не переносит, затыкает уши, уходит... Пропадет  морок
- и окажется, что охотник метался чуть не в виду жилья, в трех  соснах,  в
рощице ближней!..
     Стали вспоминать девки и бабы: ходили ведь за грибами, за ягодами,  и
бывало - встречали в лесу кого-нибудь из добрых знакомых, вроде соседского
дядьки, затевали беседу, уговаривались идти  вместе  домой.  И  вот  идут,
идут, вдруг спохватятся - ни тропы, ни соседского  дядьки,  болото  кругом
непролазное или крутой овраг впереди, и уже Солнце садится...
     Жутко!
     Но если по совести, бывало так большей частью с теми, кто плохо  чтил
Правду лесную. Не оставлял в бору первую добытую дичь Лешему в жертву.  Не
приносил в лес посоленного блина в благодарность за ягоды и грибы...
     Совсем другое дело - те, кто, лесом живя, умел с  ним  поладить.  Вот
хотя бы Киев отец. Как-то, едучи с торга домой, услыхал в чаще  стон.  Что
делать? Призадумаешься! Ведь учен был, как все, в детстве  родителями:  не
ровен  час,  доведется  услышать  в  лесу  детский   плач   или   жалобный
человеческий  крик  -  беги  прочь  без  оглядки.  Это  Леший  заманивает,
притворяется. Решишься помочь, сам пропадешь. Вот и выбирай. И страшно,  и
совесть, того гляди, без зубов загрызет. Все  же  слез  с  телеги  старик,
привязал послушную лошадь и побрел туда, откуда слышался стон.  А  надобно
молвить, как раз накануне гудела в  лесу  свирепая  буря,  роняла  вековые
деревья, и Люди  судили:  не  иначе,  Лешие  ссорятся.  Старец  и  вправду
вскорости вышел к великому буревалу.  Лежали  гордые  сосны,  вырванные  с
корнями, лежали  стройные  ели,  не  успевшие  сбросить  красные  шишки...
Едва-едва перелез через них отец кузнеца. Прислушался - стон вроде  ближе.
Стал смотреть и увидел в кустах  доброго  молодца,  крепко  связанного  по
рукам и ногам. Распутал его старик, принялся трепать  по  щекам,  обливать
ключевой холодной водицей, а сам думает: как же до телеги-то донесу?..
     Наконец молодец зашевелился, раскрыл глаза - зеленые-презеленые, ярко
горящие в лесных потемках! Тут и пригляделся старик:  всем  парень  хорош,
только почему-то у него левая пола запахнута за правую, не  наоборот,  как
носят обычно, и обувь перепутана, и пояса нет... Решил было  старый  -  от
Лешего уходил человек. Но пригляделся еще - батюшки! - волосы-то  у  парня
пониже плеч и зеленоватые, что боровой мох, а на  лице  -  ни  бровей,  ни
ресниц, лишь бородка, и ухо вроде только одно - левое...
     Совсем струсил старик, понял:  не  человека  избавил,  самого  Лешего
выручил из беды. Что делать?.. А Леший встал, отряхнул порты и  поклонился
до самой земли:
     - Спасибо, старинушка! Из чужих лесов находники-Лешие  меня  одолели,
побили втроем, связали да бросили. От самых Железных Гор, слышно, явились.
Хотели, чтоб я, связанный, угодил под грозу, сделался  навек  росомахой...
Чего желаешь - проси!
     - Да я ведь... - оробел Киев отец, - я же  не  за  награду...  я  так
просто...
     А сам боком, боком - к телеге. Не заметил, как и валежины перемахнул.
Леший захохотал вслед, засвистел весело:
     - Добро, старинушка!  Будет  твоя  скотина  сама  ходить  в  мой  лес
пастись, сама возвращаться, ни один зверь не обидит!
     Тогда, говорят, оглянулся старик и увидел, как вышел из чащи  великий
медведь. Молодой Леший вскочил на мохнатую бурую  спину,  поехал,  что  на
коне...
     И действительно, с того самого дня весь род старика  не  знал  больше
заботы с коровами, норовящими разбрестись в березняке, уйти в  непролазную
глушь  волкам  на  потребу.  Никто  не  пугал  дочек  с  малыми  внучками,
собравшихся по грибы, вышедших лакомиться смородиной и румяной  брусникой.
Никто не морочил охотников, не отводил им глаза. Наоборот: ягодные  поляны
так и распахивались перед  добытчицами,  зверь  будто  сам  шел  навстречу
честной стреле и скоро снова рождался, отпущенный из ирия... Но и Люди  не
забывали про хлеб-соль для Лешего, не забывали поблагодарить Диво  Лесное,
поднести блина-пирожка. Не ругались под деревьями и всегда тушили  костры:
Лешему не по нраву горячие головешки, может обидеться...
     А пришлые Лешие, что связали зеленоокого молодца, поселились в другом
лесу, опричь Киева рода. Выиграли, говорят, у прежнего хозяина  в  свайку.
Вот из них-то один девочку и увел.



                           КУЗНЕЦ И ЛЕСНОЙ СТРАХ

     Плакала, плакала горе-мать, сама сгубившая дочку... к  кому  идти  за
подмогой? Добрые Люди опять надоумили: к кузнецу  Кию.  У  него,  дескать,
работник служил, Банника драчливого не побоялся. А  коли  работник  таков,
каков сам-то хозяин? Неужели Лешего не осилит?
     И баба-гулена взялась, хоть поздно, за ум.  Решилась  дочку  вернуть.
Помолилась Солнцу небесному, увязала в беленький узелок  перстни-жуковинья
и самоцветные бусы - и к Кию со всех ног:
     - Возьми, кузнец, серебро, возьми  золото,  возьми  дорогие  каменья,
только пособи дитя домой воротить! Твой батюшка Лешего знает...
     - Это в другом лесу Леший, - покачал головой Кий. -  Ладно,  попробую
тебе помочь, не знаю только, получится ли. Ты камни-то спрячь...
     Стал он снаряжаться. Взял рогатину  на  крепком  ясеневом  древке,  с
серебряной насечкой у жала, взял охотничий нож - вместе с Перуном они  его
выковали, когда расставались. И еще  оберег  -  громовое  колесо  о  шести
спицах-лучах, сработанное из светлого серебра. Кий надел его  на  плетеный
шнурок и спрятал за пазуху. Велел  женщине  сказывать,  по  которой  тропе
убежала  пропавшая  девочка...  горе-мать  залилась  слезами,  но   сумела
объяснить внятно. Выслушал ее Кий и отправился в  лес.  По  дороге  сорвал
гроздь спелой калины, понес с собою. Улыбнулся  любопытному  горностаюшке,
прыгнувшему на тропу.
     Долго   ли   шел,   коротко   ли...   Вела   его    тропа    верховым
бором-беломошником, каменными холмами, откуда было  далеко  видно  кругом:
густые кудри вершин и стволы в жарких медных кольчугах, тихие лесные озера
и радуги, дрожащие над перекатами. Красные гранитные скалы и само  далекое
море в зеленом кружеве островов, безмятежное к исходу теплого дня...
     Потом отступили холмы, и места сразу сделались глуше:  зачавкало  под
ногами,  встали  по  сторонам  безмолвные  черные  ели.  По  макушкам  еще
скользили  солнечные  лучи,  но  впереди,  над  тропой,  начал  собираться
вечерний туман. Невольно подумалось Кию  -  сюда,  на  самое  лесное  дно,
Даждьбог-Солнышко если  когда  и  заглядывал,  то  разве  что  в  полдень.
Вспомнил Кий светлого Сварожича, Подателя Благ... и  вовремя  спохватился:
тропа-то где? Оказалось, уже соступил, уже начал кто-то с  толку  сбивать.
Еле-еле вернулся Кий на тропу, и, что таить, сделалось ему  жутковато.  Ну
да не с полдороги же поворачивать.
     - А невеселые тут места, - сказал он громко вслух. - Небось,  прежний
Леший не так и досадовал, что проиграл!
     Метнулась из чащи сова, чуть не задела крылом...
     Как раз к темноте вышел Кий на поляну, где разделялась тропа: направо
пойдешь - в топь попадешь, налево пойдешь - из болота не выберешься. Здесь
Кий остановился.  Набрал  сухого  валежника,  высек  Огонь,  давай  костер
возгнетать. Устроился же он на самой росстани - там, где  расходились  две
тропки. А просить позволения у Лесного Хозяина и не подумал. Рассудил так:
осердится - верней припожалует. Повечерял  салом  да  хлебом,  пожевал  на
заедку кислый леваш из сушеной тертой черники  -  и  лег,  завернувшись  в
теплый меховой плащ, но глаз не сомкнул. Стал Лешего ждать.
     Всем ведомо, как гневается Леший, когда в его владениях  укладываются
спать на тропе. А уж на  росстани,  да  не  спросясь!..  Вот  приблизилась
черная полночь, безвременье, когда сменяются сутки, и вдруг  безо  всякого
ветра зарокотали, жутким стоном застонали лесные  вершины...  лихой  мороз
пробежал у кузнеца по спине, только он и виду не подал.  Лежал  себе,  где
лежал, не шелохнулся. Понял:  Лесной  Хозяин  недалеко,  пугать  начинает,
сейчас придет с места сгонять.
     ...Потом померещилось, будто кто зашагал тяжелым великанским шагом по
лесу, ближе и ближе,  кто-то  выше  самых  высоких  деревьев,  с  шумом  и
треском, ни дать ни взять вековые стволы переламывая, как  сухие  лучинки!
Бежать впору без оглядки - но и в этот раз молодой кузнец  не  двинулся  с
места, только на другой бок повернулся. И не дошел до него  великан,  утих
шум и треск -  но  тотчас  долетел  бешеный  топот  разлетевшейся  тройки,
неистовый перезвон  колокольцев:  откуда  бы  взяться  коням  на  узенькой
тропке, в непроглядной лесной темноте?.. А все одно - мчится, храпит,  вот
сейчас копытами в землю вобьет...
     Тут уж Кий схватился одной рукой  за  железный  наконечник  копья,  а
другой нашарил за пазухой оберег -  громовое  колесо,  стиснул  вспотевшей
ладонью. Да кто бы не напугался!.. Все ближе топот, все ближе взбесившиеся
колокольцы... и вдруг минуло  -  только  холодный  ветер  прошелестел  над
поляной, взъерошил кузнецу русые кудри. Далеко был в ту пору Перун, а  все
ж помогло серебряное колесо, дало силу выстоять  против  третьего  страха.
Стал Кий  дальше  ждать,  терпеливо  приманивать  Лешего,  точно  зверя  к
ловушке. И приманил. Скоро услыхал в лесной тишине, как подкрался  к  нему
кто-то сзади и - раз! - пнул в спину  ногой,  да  тут  же  и  отскочил.  И
ворчливо сказал человеческим голосом из кустов:
     - Ты что не спросясь на моей дороге разлегся? Уйди!
     Не поднялся Кий, лишь отмахнулся, точно от  комара.  Снова  подкрался
Леший и пнул его:
     - Уйди с тропки, невежа, тебе  говорю!  Не  то  разума  лишу,  совсем
погублю!
     Но Кий знал - Леший может разум отнять только у того, кто как следует
испугается. И ведь дождался, чтобы Леший в третий раз  к  нему  подошел  и
показался в отблеске углей. И тут-то вскинулся  молодой  кузнец,  обхватил
его поперек, подмял под себя:
     - Ты, шишка еловая, у матери девчонку увел?
     Забился, затрепыхался Леший в его  крепких  руках,  хотел  вырваться,
хотел страшным голосом закричать, но и того не возмог - сел  Кий  на  него
верхом, показал серебряный оберег, пригрозил веткой красной калины:
     - Где девчонка? Веди, а то знаешь что над тобой учиню!
     Понял Леший - устами этого пропахшего дымной кузницей паренька  вещал
ему сам Бог Грозы, властный выпустить Огонь в его  лес,  а  самого  облечь
звериной шкурой да так и оставить. И присмирел  Хозяин  Лесной,  съежился,
горько заплакал:
     - Да не со зла ведь... один я, избенку  и  то  некому  подмести...  а
мать, слышу, отказывается, решил - не нужна...
     - Ладно, веди, - нахмурился Кий. - Отдашь без проказ, может, помилую.
     Он уже разглядел, что в этом заболоченном, заморенном  лесу-ернишнике
и сам Леший был никудышний: седой, сгорбленный, в одной рубахе оборванной,
в поршнях дырявых.
     - Это ты, что ли, - спросил Кий, - у Железных Гор доселе жил?
     - Жил, батюшка, - закивал Леший. - Так разве там жизнь? Вовсе  дерева
расти перестали, один мох... А  что  за  лес  был!  Сосны  до  неба,  куда
здешним! Голубика была - во, с кулак! А малина! А земляника!..
     - А что же вы, пришлые, - молвил Кий, - борового-то  Лешего  обидели?
Скрутили да бросили. Не по Правде живете!
     - Обидели, кормилец, обидели, - покаялся Леший. - Это мы  с  дружком,
тоже беглым, хмельного меду опились... да как уж тут не напиться?
     Поневоле жаль его сделалось Кию. И в который раз  подумал  кузнец:  а
ведь грянет несчастье с этих Железных  Гор,  несчастье,  какого  старейшие
старики не знавали. Теперь уже, сказывали, прилетал невиданный Змей -  там
корову порвет, там за девкой погонится, там ручей  или  реку  заляжет,  ни
пройти без выкупа, ни проехать... Быть беде, что и Леший разбойный  братом
покажется!
     Так думал Кий, а руки с оберега между тем не снимал. И покорно привел
его старик-лесовик в  самую  крепь,  в  заросшее  глухое  урочище.  Дунул,
свистнул, топнул ногой - и обнаружилась покосившаяся избушка,  приподнятая
на угловых пнях, точно на птичьих ногах.
     - Поправить бы избу, развалится,  -  посоветовал  Кий.  Леший  только
носом зашмыгал:
     - Кто же мне ее поправит? И кого ради трудиться-то? Вот внучку  вроде
завел, и ту отбираешь...
     Вошли они в избу. Поглядел Кий - так  и  есть,  сидит  девочка,  шьет
что-то старательно, а вместо светца с  лучинами  яркая  гнилушка  мерцает.
Увидела девочка Лешего, обрадовалась:
     - Здравствуй, дедушка! А я твою свиту зашила! - и на Кия: - А ты кто?
Фу, от тебя дымом пахнет...
     Понял кузнец -  уже  облесела  девочка,  еще  чуть,  совсем  лисункой
станет, маленьким лешачонком. Он сказал ей:
     - Пойдем-ка домой! Тебя мать ищет, зовет!
     - Не пойду, - отмолвила девочка  и  губы  надула:  -  Мне  у  дедушки
хорошо, он меня белым хлебушком кормит, пряниками... вот!
     Протянула ручонку, а вместо хлеба и пряников мох да  сухой  березовый
гриб... Тут Леший вступился:
     - Видишь, сама не хочет. Пускай у меня останется!
     И уж протянул корявую лапу - по  головке  погладить.  Только  молодой
кузнец чуть раньше успел: выхватил за плетеный шнурок  серебряное  колесо,
громовый оберег. И как подменили девчонку! Завизжала, за Кия спряталась:
     - Дяденька!.. Пойдем к маме скорее! Домой!..
     Хотя по летам какой он  ей  дяденька  -  так,  братец  старший,  едва
бородку завел.
     - Не серчай, дед, - сказал Кий. - Люди к  Людям,  а  Лешие  к  Лешим,
негоже иначе.
     Взял девочку на руки, завернул в теплый плащ, выглянул в двери:  утро
уж близко. А старый Леший сел на подгнившую лавку и горько загоревал:
     - Опять я один...
     На рубахе его были заплаты, положенные детской  рукой,  старательной,
но неумелой.
     - Ты вот что, дед... - молвил Кий поразмыслив. - Боровой  Леший  отцу
сказывал... В березняках за  рекой  лешачиха,  слышь,  овдовела,  лешачата
малые осиротели...
     - Правда?.. - вскинулся Леший.  -  А  где,  скажи,  те  березняки  за
рекой?..
     На том распростились. А чтобы Кий не  плутал  с  девочкой  на  руках,
Леший скатал из мха и травы зеленый клубочек, пошептал над ним, кинул  под
ноги кузнецу. Запрыгал клубочек и побежал прямохожим  путем  через  лесные
чащобы, вывел Кия к знакомым местам, на край опушки, тут и рассыпался. Вот
выплыл в небо светлый Даждьбог, и разом запели в  деревне  все  петухи,  а
встречь кузнецу побежала заплаканная женщина:
     - Дитятко!..
     Подумалось Кию - вправду что ли схватилась баба за ум. Он  так  и  не
взял драгоценного узелка:
     - Прибереги, дочке сгодится, как подрастет.



                           СКОТИЙ БОГ И ВОЛХВЫ

     Змей Волос меж тем в самом деле летал по белому свету, пробовал силу.
А силушка, честно молвить, была, что и не всяким  словом  опишешь.  Как-то
раз беспечные Люди не погасили костра; взвился  рыжекудрый  Огонь,  погнал
прочь зверей, стал самих охотников настигать. Совсем  отчаялись  Люди,  но
заметили пролетавшего Змея и дружно взмолились:
     - Избавь! Помоги!..
     - А что вы мне за это подарите? - наученный жадной  Мораной,  спросил
немедленно Змей.
     - Все отдадим, чем богаты! - закричали охотники.  У  них  уже  волосы
скручивались от близкого жара.
     Тут Змей Волос и показал, за что звали его Сосуном-Цмоком. Как смерч,
подлетел к ближнему озеру и мигом высосал чуть не до дна. Запрыгали  рыбы,
выскочил Водяной, долго  махал  вослед  кулаками...  а  Змей  взлетел  над
пожаром, выплеснул воду, погасил жгучее пламя.  И  спасенные  охотники  не
поскупились: устроили пир, накормили Змея досыта, напоили  допьяна.  Стали
славить его, другим рассказывать, кто сам не видал.
     Случился меж гостей человек, у которого в саду сохли яблони, давно не
поенные дождем. Никак не мог нерадивый  хозяин  дозваться  Перуна,  не  то
грешен был, обидел чем-то Небо  и  Землю,  не  то  просто  лениво  молился
светлым Богам. Поклонился он Змею, попросил помочь. Тому что! Щедро  облил
сад, и  воспрянули,  зазеленели  деревья,  налились  яблоки  на  ветвях  -
румяные, сладкие.
     И еще были дела. У кого-то съел проголодавшийся Волос половину  овец,
а когда пастух его пристыдил - благословил оставшуюся половину: выдернул у
себя из шкуры шерстинку, бросил на стадо. С тех пор начали овцы  толстеть,
обрастать роскошным руном и славно плодиться -  все  только  завидовали  и
диву давались. Сказывают, тогда-то  Волоса  в  самый  первый  раз  назвали
Скотьим Богом и урядили святилище. Только не на горе поднебесной,  где  от
века клали требы Перуну, а в сырой низине, где изобилуют  змеи.  Поставили
идола, одновременно похожего на бородатого мужа, на медведя и на  козла  -
ибо много сутей было  у  Волоса,  во  все  умел  превращаться.  Нашлись  и
умудренные  Люди,  лучше  других  научившиеся  разговаривать  со  Змеем  и
вызывать его на подмогу, обливая идола водой. Эти Люди  ставили  избы  при
святилищах, собирали дары, устраивали в  честь  Скотьего  Бога  жертвенные
пиры в благодарность за  урожай  и  приплод.  За  то  стали  прозывать  их
жрецами. А ходили они, подражая своему Богу, в звериных личинах и  меховых
одеяниях шерстью наружу, и по тем одеяниям, мохнатым, волосатым-волохатым,
нарекли их еще волхвами. Потом уже  волхвами  назвались  все:  и  те,  что
творили требы Перуну, и те, что кланялись Солнцу, и те, что  беседовали  с
Огнем.
     Что поделаешь! Лики старших Богов - Неба с  Землею,  Отца  Сварога  с
Матерью Макошью - лишь для немногих Людей  были,  как  прежде,  отчетливы.
Большинство им уж и не молилось, запамятовало, как еще раньше запамятовали
Живу-Живану, Великую Мать. Начали рождаться новые Боги,  и  часто,  как  в
каждой речке свой Водяной - свои у всякого племени, у всякого рода...
     А только Земля все равно на всех одна, как ее ни дели.  И  Солнце,  и
Небо над головой...
     И такие нашлись меж Людьми, что вовсе забыли пашню и ремесло, забыли,
как добывается хлеб. Стали те Люди приманивать Скотьего  Бога  яичницей  и
молоком, до которых он был великий охотник, и лакомка  Змей  летал  к  ним
ночами, скрываясь от Солнца, да и  от  Месяца:  побаивался.  Таскал  новым
друзьям из подземных пещер несчитанные богатства. Оттого у этих  Людей  на
руках не водилось мозолей, зато избы от достатка только что  не  ломились.
Говорят, он и до сих пор  к  иным  прилетает.  Огненным  клубом  падает  в
темноте средь двора, оборачивается человеком... Сказывают,  дружат  с  ним
все больше купцы, торговые гости. Возят  с  собой  деревянные  изваяния  и
прежде,  чем  затевать  торг,  молятся  и  потчуют  Волоса.  Оттого  пошла
поговорка - без Бога ни до порога, а с ним хоть и за море. Еще  сказывают,
прибыльно дружить со Змеем, но  и  опасно:  норовист  Волос  и  дружбы  не
помнит, чуть-чуть не угодишь - и избу спалит, и товар...
     Но все это было потом. А тогда Люди просто заметили,  что  шерстинки,
потерянные зверями, начали сами собой обретать злую, бессмысленную жизнь и
сновать в воде, норовя укусить,  всосаться  под  кожу.  Их  так  и  рекли:
живой-волос, и плодились они в стоячей жиже низин, поблизости от  святилищ
Скотьего Бога. Теперь таких нет, а имя перешло на безобидного червячка. Но
Люди, которым он попадается, нередко казнят его  по  ложной  памяти,  безо
всякой вины.


 

ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама