классические произведения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: классические произведения

Бунин Иван Алексеевич  -  Дельта


Страница:  [1]



   Солнце потонуло в бледно-сизой мути.  Волны,  мелькавшие  за  бортом,
стали кубовыми. Вспыхнуло электричество и сразу отделило пароход от  но-
чи.
   Внутри, в кают-компаниях и рубках, было ярко, светло, за бортами была
тьма, теплый ветер и шорох волн, бежавших качающимися холмами. Маслянис-
то-золотые полосы падали на них из иллюминаторов и змеевидно извивались.
Ветер усиливался, - и вдруг одна из этих полос провалилась в черную про-
пасть, а вся глыба парохода зыбко приподнялась с носа и еще более  зыбко
и плавно опустилась среди закипевшей почти до  бортов  голубовато-дымной
воды. Какая-то женщина, показавшаяся в это время в светлом  пространстве
входа в рубку, ухватилась было за притолоку, но в ту же  минуту  оторва-
лась и со смехом, с протянутыми руками побежала по наклонной  палубе.  А
немного погодя из той же двери вышел мужчина, оглянулся и, увидев  меня,
неестественно запел и твердыми шагами пошел по опускающейся и  поднимаю-
щейся палубе следом за ней...
   Около полуночи над темно-лиловой равниной моря взошел  оранжевый  пе-
чальный полумесяц. Сея на горизонте шафранный свет,  он  наклонно  висел
над бегущей на нас и качающейся зыбью, и от него  несло  теплым,  теплым
ветром...
   Утром открылся берег Африки.
   Сильно припекало. Небо было знойно и белесо,  море  тускло,  блестело
оловом. Вода под кормой бурлила жидкая, зелено-голубая.
   Командир, весь в белом, стоял на мостике, "не отводя от глаз бинокля.
Медленней вздыхала машина: шли уже средним ходом,  ждали  араба-лоцмана,
ибо взморье перед Александрией густо  усеяно  подводными  камнями.  Про-
мелькнула первая чайка... Прошел навстречу тупоносый и весь черный паро-
ход, и я увидел на нем белые буквы: "Дельта"... А из мути  на  горизонте
уже выделялась башня, преемница того знаменитого маяка, что был когда-то
"символом света александрийской мудрости" и одним  из  чудес  мира,  ибо
"вел к городу полубога, дошедшего от столпов Геркулеса до индийских  де-
ревьев, вершин которых не достигают стрелы", был посвящен "богам, спаса-
ющим плавающих", блистал зеркалом - "Талисманом Александрии,  отражавшим
землю, небо и все паруса Средиземного моря", и так возвышался, что  "ка-
мень, брошенный с него на закате, падал в воду только в полночь..."  По-
том слабо обозначилась белая полоска  города,  бесчисленные  палочки,  -
мачты порта, - и крестики - крылья ветряных мельниц, вправо же от них  -
бледно-желтая линия пустыни, терявшаяся на  западе,  линия  безграничной
плоскости, соседней с Дельтой, и там, в этой стекловидной дали - призра-
ки тех единственных по своим очертаниям  деревьев,  вид  которых  всегда
волнует: финиковые пальмы.
   Мы идем медленно, но он все растет и приближается, этот песчаный  бе-
рег с пальмами, все выше растут эти бесчисленные мачты,  видны  каменные
ленты волнорезов и сияющий белизной маяк. И зной африканского  утра  все
увеличивается по мере того, как мы все тише и глубже  входим  в  тесноту
Старого Порта, переполненного судами и разноцветными лодками  с  разноц-
ветными флагами отелей и загорелым людом в фесках, обмотанных  платками,
и в длинных синих рубахах. Все это тянется среди пароходов  за  нами,  а
справа надвигаются серопесчаные обрывы, на  которых  среди  однообразных
палевых кубиков-домов стоят шероховатые стволы в перистых султанах. Дол-
гий морской путь кончен, - взглянув назад, на белый волнорез, я не  вижу
больше моря: вижу только мачты да синюю  ленту  над  волнорезом.  Кругом
пестрота людей и лодок, эти палевые кубики и пальмы, - и все залито  су-
хим, ослепительным светом... Африка!
   Въезжая в Александрию, я все клонил голову: солнце стояло как раз над
головою. Встретилась медленная вереница соловых дромадеров,  навьюченных
сахарным тростником и предводительствуемых босоногим погонщиком в  крас-
ной ермолке и коротком белом кунбазе. Потом проехали английские  солдаты
в тропической форме, верхом на великолепных гнедых лошадях,  лоснившихся
на солнце, и, прижимаясь от них к глиняной ограде,  мелко  перебирая  по
пыли маленькими ножками, прошла молоденькая феллашка в голубой  полиняв-
шей рубахе, круглолицая, с полными губками и расширенными ноздрями.  Она
подняла ресницы  над  темными  глазами  -  и  опустила  их.  На  ее  пе-
пельно-смуглом лице, татуированном синеватыми полосками по бокам  подбо-
родка и звездочками на висках, покрывала не было. Не было и  библейского
кувшина на ее голове, прикрытой легким платком из черно-синей шерсти: на
голове она несла то, что теперь так ходко сменяет на Востоке  библейский
кувшин, - большую жестянку из-под керосина. А за феллашкой показался ос-
лик-иноходец, быстро и тупо семенивший копытцами, под красным  бархатным
седлом, на котором, почти задевая землю ботинками, сидел большой араб  в
пиджаке сверх длинного халата-подрясника, в  плоской  феске,  обмотанной
золотисто-пестрым платком...
   В отеле близ Площади Консулов мне отвели просторную комнату с  камен-
ным полом, покрытым тонкими коврами. В ней стояла постель  под  кисейным
балдахином, было полутемно и прохладно. Ставни балкона были закрыты.  За
ними стоял оглушительный гам Востока, говор и стук копыт,  гул  и  рожки
трамвая, вопли продавцов воды... А когда я раскрыл  ставни,  в  комнату,
вместе со всеми этими звуками, так и хлынул свет, жар африканского полд-
ня...
   В каком-то маленьком греческом ресторане я ел какую-то розовую  морс-
кую рыбу, щедро облитую лимонным соком, и пил какое-то густое вино.  По-
том побрел к морю, глядя на мелкую зыбь его сиреневого простора, на  ра-
ковины облаков, таявших над ним в бездонном шелковистом небе, на  кубики
палевых домов, терявшихся вдоль широкого изгиба песчаного побережья... И
вихры отдаленных пальм опять сладко напомнили: Африка!
   На Площади Консулов, вокруг сквера, в жидкой и легкой тени  подсыхаю-
щих деревьев, стояли коляски, дремали лошади. Смуглые, в белом, извозчи-
ки, вместе с прочей арабской толпой, занимавшей несметные столики  скве-
ра, пили воды, курили, болтали... Сидели два негра из Судана. Их  черные
скуластые лица и черные палки ног в огромных пыльных туфлях казались еще
чернее и страшнее от белых кидар; сверх рубашек на них были короткие ха-
латы цвета полосатых гиен. С раздувающимися ноздрями раздавленных носов,
с блестящими глазами, с нагло  вывороченными  губами  негры  радостно  и
удивленно осматривали проходящих женщин. А у женщин, закутанных в черный
шелк, только и видно было что глаза, странно  разделенные  металлическим
цилиндром, соединяющим чадры с покрывалами.
   Часам к четырем город снова ожил. Поливали мостовые, и косой блеск  с
запада ярко золотил и площадь, снова наполнившуюся народом, и всю  улицу
Шериф-Паша, по которой я поехал к каналу и которая  казалась  бы  совсем
европейской, если бы не ослики, не этот босоногий черноликий люд и шара-
баны с детьми и женщинами, очень нарядными, но уж чересчур смуглыми. Ка-
нал соединяет море с Нилом. Виллы и сады тянулись вдоль его правого  бе-
рега, на зеркальной воде его мирно дремали в низком блеске  еще  жаркого
солнца грубые косые паруса барок, и по-африкански желтели среди  пальмо-
вых рощ глиняные хижины на левом берегу...
   По-африкански бедно было и в кварталах, прилегающих к Старому  Порту,
к тому голому холмистому пространству, где когда-то были дворцы и  храмы
Птоломеев и где теперь, на месте Серапеума, стоит так называемая колонна
Помпея. По-африкански горели против опускавшегося солнца стекла в желтых
домах разноплеменной александрийской бедноты. Женщины в туфлях и халати-
ках, похожие на евреек наших южных городов, с раскрытыми тощими грудями,
почерневшими от зноя, лениво сидели у порогов и держали на коленях полу-
голых детишек, лица которых сплошь облепляли мухи. Тут же шатались шелу-
дивые бездомные собаки. Ни кустика не было среди глиняных рогатых памят-
ников арабского кладбища, уже давно смешавшего свои кости  с  несметными
костями древних кладбищ и с мусором тысячелетних останков стократ  поги-
бавшей и вновь возрождавшейся Александрии. И надо всеми этими  братскими
могилами высилась колонна розового  ассуанского  мрамора.  Меланхоличес-
ки-прекрасен вид от колонны: на западе - вечернее солнце, опускающееся к
золотой полосе Средиземного моря, на востоке - рощи пальм, синяя пустын-
ная равнина Мареотиса и пески, пески...
   А на пути в Каир сперва мелькали стены Александрии. Потом вагоны оза-
рились золотистыми песчаными выемками, белыми виллами и яркой синью  ут-
реннего неба.
   Скоро их сменил Мареотис: водная сияющая гладь, острова камышей, нео-
бозримая зеркальность, на отмелях которой розовыми лилиями блистали  ты-
сячи длинноногих фламинго, ибисов и цапель. А за лагунами и поймами  на-
чали развертываться топи и равнины, возделанные, как огороды, изрезанные
каналами и плотинами, и стекловидные дали с чуть  видными  оазами  селе-
ний...
   Поезд уносил меня к югу, и все живее  чувствовал  я,  что  нигде  так
быстро не падаешь в глубь времен, как здесь.  Как  древен  этот  смуглый
люд, орошающий поля, едущий по плотинам на осликах, отдыхающий вместе  с
буйволами под жидкой тенью смоковниц!
   Вагон был переполнен женщинами, до глаз закутанными в черное и белое,
фесками, шляпами, халатами, табачным дымом, пылью и светом. Воздух, вею-
щий в окна с нив и каналов, становился все жарче и суше, - и вот  начали
хлопать поднимаемые рамы, а за ними - решетчатые ставни.  Воцарился  по-
лумрак, изрезанный полосами света и дыма, но духота стала уже дурманить.
Я вышел на площадку - и ослеп от белого блеска. Обдает  пламенем,  точно
стоишь возле огромного костра, удушает желтой пылью... Вижу сквозь пыль,
что под колесами с грохотом мелькает сквозной  мост  и  горячим  стеклом
блещет внизу река в илистых берегах. Это уже Нил. Мимо  поезда  начинают
мелькать белые яркие стены и высокие пальмы: Танта. С разлета  стал  по-
езд, и хлынувшая из вагонов толпа мгновенно смешалась с цветистой толпой
на раскаленной платформе. Но едва успел я схватить в буфете  апельсин  и
пачку папирос, как дверцы вагонов уже опять захлопали. И опять - равнины
зреющего хлеба, каналы и черные деревушки феллахов - полузвериные хижины
из ила, крытые дурро-вой соломой... И опять против меня - копт и феллах.
Копт - толстый, в черном халате, в черной туго завернутой чалме, с  тем-
но-оливковым круглым лицом, карими глазами  и  раздувающимися  ноздрями.
Феллах - в белой чалме и грубом балахоне, расстегнутом на груди. Это со-
вершенный бык, по своему нечеловеческому сложению, с бронзовой шеей изу-
мительной мощи. И сидит он так, как  и  подобает  ему,  прямому  потомку
древнего египетского человека: прямо, нечеловечески спокойно, с подняты-
ми плечами, ровно положивши ладони на колени...
   1907


 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: классические произведения

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама