классические произведения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: классические произведения

Бунин Иван Алексеевич  -  Свет зодиака


Страница:  [1]



   I

   Каир шумен, богат, многолюден.
   К вечеру улицы политы. Нежно и свежо пахнет цветами, тепло и пряно  -
влажной пылью и нагретыми за день мостовыми. Оживленнее  гудят  трамваи,
реками текут шарабаны, коляски, кареты и верховые к мосту через Нил,  на
катанье, гремят в садах оркестры... Но вот по людным широким  тротуарам,
никого и ничего не замечая, идут бедуины - худые, огнеглазые, высокие, -
и на их чугунных лицах - алый отблеск жаркого заката. Их тонкие,  сухие,
почти черные ноги голы от колен до больших жестких башмаков. Лица  гроз-
ны, головы женственны: на головы накинуты и  висят  по  плечам  кэфии  -
большие платки из черно-синей шерсти, а сверх платков лежит двойной  об-
руч, два черных шерстяных жгута. На теле рубаха до  колен,  подпоясанная
шалью, на рубахе - теплая безрукавка, а сверх всего  -  абая,  шерстяная
пегая хламида, грубая, тяжелая с короткими .рукавами, но такая  широкоп-
лечая, такая свободная, что рукава, спускаясь, достигают до  кистей  ма-
леньких лиловых рук. И царственно-гордо выгнуты тонкие  шеи,  обмотанные
шелковыми  платками,  и  небрежно  опирается  левая  рука  с  серебряным
перстнем на мизинце на рукоятку огромного ятагана, засунутого за пояс...
   Старый Каир, сарацинский, окружает Каир новый, европейский, со сторо-
ны желтого Мокатамского кряжа. Ему уже тысяча  триста  лет.  Он  основан
"милостью и велением Бога". Фостат - его первое имя - значит палатка.  У
подошвы Мокатама был Новый Вавилон, основанный еще при фараонах выходца-
ми из Вавилона Халдейского. Настало время, когда над миром восторжество-
вала грозная и дикая мощь Ислама. Амру, полководец Омара, пришел к  Нилу
и взял Вавилон. В его палатке свила гнездо голубка. Уходя, Амру  оставил
палатку, дабы не трогать гнезда. И на этом месте зачался "Победоносный",
Великий Каир.
   Его узкие, длинные и кривые улицы  переполнены  лавками,  цирюльнями,
кофейнями, столиками, табуретами, людьми, ослами, собаками и верблюдами.
Его сказочники и певцы, повествующие о подвигах Али, зятя  пророка,  из-
вестны всему миру. Его шахматисты и курильщики молчаливы  и  мудры.  Его
базары равны шумом и богатством базарам Стамбула и Дамаска. В нем полты-
сячи мечетей, а вокруг него, в пустыне, - сотни тысяч  могил.  Мечети  и
минареты царят надо всем. Мечети плечисты, полосаты, как абаи, все в ог-
ромных и пестрых куполах-тюрбанах. Минареты высоки, узорны и тонки,  как
пики. Это ли не старина? Стары и погосты его, стары и голы.  Там,  среди
усыпальниц халифов, среди усыпальниц мамелюков и вокруг  полуразрушенной
мечети Амру, похожей на громадную палатку, - вечное безмолвие  песков  и
несметных рогатых бугорков из глины, усыпляемое жалобною песнью  пустын-
ного жаворонка или пестрокрылых чекканок. Но вот  проходит  и  звонко  и
страстно кричит по узким и шумным коридорам  базаров  и  улиц  сожженная
нуждою и зноем женщина, со спутанными черными волосами, босая,  в  одной
полинявшей кубовой рубахе. Все достояние ее в козе, которую она ведет за
собою, - в старой козе с длинной шелковисто-черной шерстью,  с  длинными
колокольцами-ушами и горбатым носом. Женщина кричит,  предлагая  подоить
эту козу и за грош напоить "сладким молоком" всякого  желающего.  И  вся
старина сарацинского Каира тонет в аравийской древности этого  крика.  А
когда смотришь на мечети Каира и на его погосты, то думаешь о  том,  что
мечети его сложены из порфира мемфисских храмов  и  гранита  разрушенных
пирамид, что дорога мимо погостов ведет по пустыне к  обелиску  Гелиопо-
ля-Она. И тогда и от европейского Каира и от Каира мусульманского  мысль
уносится к древнему царству фараонов, видя  вдали  каменные  мощи  этого
царства - пирамиды Гизе и Саккара...


   II

   Солнце склонялось к Ливийской пустыне. Я смотрел со стен цитадели Ка-
ира, утвержденной на выступе скал Мокатама, на запад, на восток и на се-
вер, - на город, занявший необозримую долину под  цитаделью.  Подошел  и
предложил свои услуги какой-то милый и тихий человек в темном балахоне и
белой чалме. Он прежде всего показал мне колодец халифа Юсуфа. Но что же
это за старина? Колодец глубок, как преисподняя, и только. Камни цитаде-
ли постарше - они из малых пирамид Гизе!
   Я все глядел в пыль над долиною Нила и за Нил, где,  в  сухо-туманной
пустыне, рисовались фиолетовые конусы самых старых пирамид и среди них -
ступенчатая пирамида Аписов: Ко-Комех - "пирамида черного быка".  Внутри
она уже разрушается, а снаружи полузасыпана песками. Она даже не из кам-
ня, а из кирпичей нильского ила. Она на тысячу лет древнее великой пира-
миды Хуфу. А близ нее - Серапеум,  бесконечные  черностенные  катакомбы,
высеченные в скалах. И, взглянув в сторону Серапеума, я забыл на  минуту
все окружающее. Ах, как пышно-прекрасны были эти "земные воплощения бога
Нила", эти мощные траурные быки - черные, с белым ястребом на  спине,  с
белым треугольником на лбу! Как мрачно-торжественны были их погребальные
галереи и гигантские саркофаги из гранита!
   - Эль-Азхар, Гассан, - бормотал араб, перечисляя каирские  мечети  и,
бесшумно перебирая легкими босыми ногами, привел меня к северной  стене,
к другому обрыву, и опять стал указывать на море серого огромного  горо-
да, теряющегося в пыли под нами.
   Воздух был тепел и душен. Далеко на западе склонялось к слоистым пес-
кам горячее мутное солнце. Пирамиды Гизе были ближе  и  левей  его:  они
мягко и четко выделялись среди этих пепельных дюн фиолетовыми  конусами.
Необъятное пространство между небом, пустыней и долиной Каира было все в
пыльно-золотистом блеске. Солнце опускалось все ниже, белый шлем,  кото-
рый я держал в руках, стал алеть. С минаретов понеслись к бледному  без-
донному небу древне-печальные прославления Бога. Летучие мыши  дрожащими
зигзагами зареяли вокруг: они любят теплые вечера, катакомбы,  пустынные
скалы...
   В пустыне, сзади цитадели, раскинуты среди песков мечети-гробницы ха-
лифов. Они всеми забыты, приходят в ветхость. Там в усыпальнице Каид-Бея
окна горят такой цветной мозаикой, равной которой нет на земле. Там есть
два камня из Мекки - один сиреневый, другой розовый - и на них следы Ма-
гомета. Но что Каид-Бей и Магомет! За могилами  халифов,  среди  песков,
уходящих до Красного моря, на самой окраине холмов Иудейских, есть  оаз,
где, по слову Осии, "тернии и волчцы выросли на  жертвенниках  Израиля",
где с землею сровнялись следы города, более славного и древнего, чем са-
мый Мемфис, - следы  Она-Гелиополя,  Бет-Шемеса,  по-еврейски,  -  "Дома
Солнца". Это было средоточие культа Гора и  высшей  жреческой  мудрости.
Усиртесен Первый пять тысяч лет тому назад воздвиг перед онийским храмом
Солнца, самым чтимым в древнем мире, свои обелиски из розовых гранитов и
украсил их золотыми наконечниками. В дни патриархов Иосиф,  сын  Иакова,
женился в Оне на дочери первосвященника Потифера -  "посвященного  Солн-
цу"; Моисей, воспитавшийся там, основал на служении Изиде служение Иего-
ве; Солон слушал первый рассказ о потопе; Геродот - первые  главы  исто-
рии, Пифагор - математику и астрономию; Платон, проведший в академии Она
тринадцать лет, - презрительно-грустные слова: "Вы, эллины, -  дети";  в
Оне жила сама Богоматерь с младенцем...
   Солнце тонет в сухой сизой мути, и шафранный свет запада быстро мерк-
нет. Мириады веселых огней рассыпаются по  темнеющей  долине  Каира.  Со
всех сторон обступает Каир африканская душная ночь.  Из  тьмы  неведомых
горячих стран пролагает свой путь священная река, источники которой зна-
ли лишь жрецы Саиса. Неведомые экваториальные созвездия поднимаются  от-
туда, - и звездное небо принимает "вид лучистых алмазов на черно-бархат-
ном покрове гроба". Черное! Сколько тут черного! Черны были палатки  та-
инственных азиатских кочевников, "царей-пастухов", несметной ратью охва-
тившие некогда Египет на целых пятьсот лет. Черны  были  Аписы  Мемфиса.
Черным гранитом лоснились скаты пирамиды Хуфу. "Семусином" -  черно-пла-
менным ураганом песков - прошел по Египту Камбиз, до основания  разрушив
и Он и Мемфис, и это в его полчищах семусин пожрал в один день полторас-
та тысяч жизней на пути к черной Нубии! И вот тогда-то и дохнуло на Еги-
пет дыхание смерти, и "помутилось солнце его от пыли сражений и от куре-
ний жрецов, и прибег он к идолам и чародеям и к вызывающим мертвых"...
   На месте Она, ныне покрытом хлебами, пальмами и хижинами арабской де-
ревушки Матариэ, среди оаза, что питается родником Айн-Шемес -  "Солнеч-
ным источником", - одиноко стоит десятисаженный обелиск, на  треть  уто-
нувший в земле, изъеденный иероглифами и облепленный гнездами  ос.  А  в
Ливийской пустыне сонные змеи песков бегут и бегут во входы пирамид, уже
давно пустующих. Мумии из гробниц и пирамид Саккара выкинул еще  Камбиз.
Пустой саркофаг из базальта, найденный в пирамиде Менкери, потонул вмес-
те с кораблем в океане, на пути в  Британию.  Пустой  огромный  саркофаг
стоит и в Великой пирамиде. Кто тот, что покоился в ней? Хуфу? Копты го-
ворят: нет, Саурид, живший за три века до потопа и от потопа сохранивший
в ней и свой труп, и все сокровища египетской мудрости...  В  те  долгие
века, когда умерший Египет пребывал в тишине и забвении,  пришли  в  его
пустыни новые завоеватели, арабы, пробили,  после  долгих  исканий,  уже
ободранную Великую пирамиду и в гробовой тьме, по узким проходам,  веду-
щим в сердце пирамиды, проникли, в надежде на клады, в  покой  человека,
умершего в начале мира. Но, озарив  факелами  заблестевшие,  как  черный
лед, шлифованно-гранитные стены этого покоя, в ужасе отступили:  посреди
него стоял прямоугольный и тоже весь черный саркофаг. В нем лежала мумия
в золотой броне, осыпанной драгоценными камнями, и  с  золотым  мечом  у
бедра. На лбу же мумии красным огнем горел громадный карбункул,  весь  в
письменах, непонятных ни единому смертному...


   III

   Я кончил этот вечер в театре, на площади, сплошь занятой табуретами и
столиками, шумной и людной, как ярмарка.
   Двери театра были открыты настежь, но в  партере,  усеянном  фесками,
стояла одуряющая духота. Что же было в решетчатых ложах, где  помещаются
гаремы? Подняли под музыку занавес - и в глубине сцены открылся  плакат:
лиловая ночь и пребольшая луна над лиловым силуэтом  города,  состоящего
из одних пальм и мечетей и четко отраженного в бледно-лиловой  реке.  На
полу среди сцены стояло ярко-зеленое дерево, а под деревом - араб в пыш-
ной старинной одежде и громадном тюрбане. Страстно завыл и  загудел  ор-
кестр, и араб, приложив одну руку к сердцу, а другую, дрожащую, вытянув,
разразился такими гнусавыми воплями, что весь партер затрепетал  от  ру-
коплесканий. Араб жаловался на несчастную любовь и прозакладывал кому-то
душу, лишь бы увидеть свою милую. Затем он смолк, закрыл лицо  руками  и
затрясся от беззвучных рыданий. А наплакавшись, глубоко  вздохнул,  снял
темный широчайший халат, положил его подушкой под деревом и, оставшись в
другом, бледно-розовом, лег спать. Музыка под сурдинку запиликала что-то
осторожное, хитрое. И тогда из-за  кулис  бесшумно  выпорхнули  черти  в
красных балахонах, с белыми изображениями  черепов  на  груди.  Радостно
подвывая и взвизгивая, они закружились над своей добычей. И вдруг  ухнул
барабан - и, подхватив спящего, черти бросились за кулисы...
   Домой я вернулся за полночь. Каир затихал. Съедаемый москитами, я без
сна лежал на широкой постели в жарком номере. Перед рассветом взошел ме-
сяц, озарил теплым золотистым светом верхушки пальм  во  дворе  отеля  и
противоположные балконы, и в окна потянуло свежестью. Я стал забываться.
Но тут воздух внезапно дрогнул от мощного трубного  рева.  Рев  загремел
победно, оглушающе - и, внезапно сорвавшись, разразился страшным, захле-
бывающимся скрипом. Рыдал в соседнем дворе осел  -  и  рыдал  бесконечно
долго!
   Утро в Каире восхитительно. Чистые широкие проспекты  еще  в  тени  и
пусты. Снова полита зелень в цветниках, палисадниках и скверах, нежно  и
свежо пахнущих. Верхушки пальм розовеют, небо легко и жемчужно-бирюзово.
Экипаж быстро катится по гладким мостовым. Едем к пирамидам. Вот мост  с
бронзовыми львами через Нил. Свет утреннего солнца  ослепительно  блещет
над розово-голубым морем пара, в котором тонут и острова, и  вся  долина
Нила. "Привет тебе, Амон-Ра-Гормахис, сам себя производящий! Привет  те-
бе, священный ястреб со сверкающими крыльями, многоцветный феникс!  При-
вет тебе, дитя, ежедневно рождающееся, старец, проплывающий вечность!"
   Нил под мостом дымится, и в дыму медленно идут  серые  паруса  барок.
Вереницы ослов и верблюдов, нагруженных овощами, зеленью, молоком,  пти-
цей, тянутся на базары и несут в город простоту деревни, здоровье полей.
Переезжаем остров, потом рукав Нила, едем мимо зоологического парка, - и
впереди открывается низменность, равнина зреющих ячменей и пшеницы: сто-
ит время Шаму, как называли египтяне жатву. И прямая, как стрела,  аллея
акаций до самой пустыни прорезывает эту равнину. Там, в самом конце  ал-
леи, как деревенские риги, стоят на  обрыве  скалисто-песчаного  плоско-
горья три каменных треугольника цвета старой соломы.
   Когда мы подъезжаем к этому обрыву, резко желтеет его песок и мягко и
четко возносятся над ним в прозрачный  воздух  зубчатые  грани  каменной
громады ржаво-соломенного цвета: Великая пирамида Хуфу!
   От нее - один из самых дивных видов в мире. Целая страна, чуть не вся
низменность Дельты, теряется на севере, радуя вечной молодостью природы:
молоды кажутся отсюда, из пустыни, с древнейшего на земле кладбища,  эти
нивы, пальмы, селения! На юге тонет в солнечном тумане долина Нила. Впе-
реди чуть виден мутно-аспидный Каир и призраки Аравийских  гор.  А  сама
пирамида, стоящая сзади меня, восходит до ярких небес великой  ребристой
горой.
   Обойдя ее, я вижу, что северный бок ее высоко занесен песком.  Вдали,
в сторону Ливийской пустыни, - второй треугольник,  пирамида  Хафри.  Ее
громада, почти равная первой и тоже утонувшая в слоистых  песках,  снизу
ободрана, доисторически груба и проста, как и Хуфу,  но  вверху  блестит
розовым гранитом. В чистом воздухе она кажется необыкновенно близкой. Но
еще более четки на сини небосклона грани третьей  -  "красной"  пирамиды
Менкери, еще сплошь покрытой сиенитом. Она гораздо меньше и острее  двух
первых. А к горизонту, там, где пустыня, поднимаясь волнистыми  буграми,
ярко подчеркивает сине-лиловое небо, теряется за песками  еще  несколько
маленьких конусов... Вот она, ясность красок, нагота и радость пустыни!
   Вход в Великую пирамиду передо мною. Пески засыпали ее скат  как  раз
до того места, где нашли когда-то отверстие в "самое таинственное святи-
лище мира". Я знаю, что это отверстие падает вниз по скользкому склону в
триста футов, в удушающий мрак, в тесноту. Там теперь нет ничего,  кроме
тьмы, летучих мышей и огромной гробницы без крышки... Где же кости того,
кто вот уже шесть тысяч лет изумляет землю? Они, говорят,  покоились  на
дне шахты, - под пирамидой, а не в ней. Шахта будто бы соединялась  под-
земным ходом с Нилом... с подземным капищем Изиды, которой посвящена пи-
рамида... с ходом под Сфинкс... Но не все ли равно? Вот я стою и касаюсь
камней, может быть, самых древних из тех, что вытесали люди! С тех  пор,
как их клали в такое же знойное утро, как и нынче, тысячи раз изменялось
лицо земли. Только через двадцать веков после этого утра родился Моисей.
Через сорок - пришел на берег Тивериадского моря  Иисус...  Но  исчезают
века, тысячелетия, - и вот, братски соединяется моя рука с  сизой  рукой
аравийского пленника, клавшего эти камни...
   К Сфинксу иду по указаниям самого Хуфу: "Гор живой, царь Египта Хуфу,
нашел храм Изиды, покровительницы пирамиды, рядом с  храмом  Сфинкса,  к
северо-западу от храма Озириса, господина гробницы, и построил себе  пи-
рамиду рядом с храмом этой богини... Место Сфинкса - к югу от храма Изи-
ды, покровительницы пирамиды, и к северу от храма Озириса..."
   По песчаным шелковистым буграм цвета львиной шкуры я спускаюсь от пи-
рамиды в котловину, где лежит каменное  стоаршинное  чудовище,  каменная
гряда с тринадцатиаршинной головой. И вступаю в  святая  святых  Египта.
Это уже последняя ступень истории!
   Вокруг меня мертвое, жаркое море дюн и долин, полузасыпанных  песками
скал и могильников. Все блестит, как атлас, отделяясь от шелковистой ла-
зури. Всюду гробовая тишина и бездна пламенного света. Вот страшная  из-
вилистая полоса на песке, - здесь протащила свой жгут змея, может  быть,
сама Фи, знаменитая в священных писаниях Египта, вся желто-бурая, вся  в
бурых поперечных лентах, с маленькими вертикальными  глазками,  от  всех
гадов отличная рожками. Ноги мои вязнут, солнце жжет тело сквозь  тонкую
белую одежду. Пробковый шлем внутри весь мокрый. Но я  иду  и  не  свожу
глаз со Сфинкса.
   Туловище его высечено из гранита целиком, - приставлены только голова
и плечи. Грудь обита, плоска, слоиста. Лапы  обезображены.  И  весь  он,
грубый, дикий, сказочно-громадный, носит следы жуткой  древности  и  той
борьбы, что с незапамятных времен суждена  ему,  как  защитнику  "Страны
Солнца", Страны Жизни, от Сета, бога Смерти. Он весь в трещинах и кажет-
ся покосившимся от песков наискось засыпающих его. Но как спокойно, спо-
койно глядит он куда-то на восток, на далекую  солнечно-мглистую  долину
Нила! Его женственная голова, его пятиаршинное безносое лицо вызывают  в
моем сердце почти такое же благоговение, какое было в сердцах  подданных
Хуфу:
   "Честь тебе, старец, многоликий владыка, испускающий лучи,  разгоняю-
щий мрак!"
   И, спустившись к лапам Сфинкса, я заглядываю в  полузасыпанную  шахту
между ними и несмело  поднимаю  глаза  на  красноватый  исполинский  лик
его...
   Есть "Свет Зодиака". Он встает серебристым пирамидальным  сиянием  на
темном небе жарких стран долго спустя по закате. Он еще не разгадан.  Но
божественная наука о небе называет его свечением первобытного  светонос-
ного вещества, из которого склубилось солнце. Я еще помню отблеск  зака-
тившегося Солнца Греции. Теперь, возле Сфинкса, в катакомбах мира, зоди-
акальный свет первобытной веры встает передо мною во всем своем страшном
величии.


   IV

   От света, от блеска песков и неба я был пьян  всю  дорогу  до  Каира.
Жаркая сквозная тень бесконечной аллеи кружевом бежала  по  лошадям,  по
спине извозчика, по моим коленям. Разливы спелых хлебов дремали полуден-
ной дремотой. Полуденным сном и солнцем был отягчен зоологический  парк.
Жутко и пышно было в нем в этот час! Я остановил коляску и вошел.
   До земли висели ветви мимоз. Высоко возносились в пламенный воздух, в
пыльно-серебристое небо пальмы. Накалялись цветники. На горячих дорожках
млели, цепенели огромные, сказочно разноцветные бабочки сказочно богатых
рисунков. В загоне под какими-то высокими зонтичными деревьями стоял по-
катый жираф, древнеегипетские изображения  которого  считались  когда-то
баснословной смесью всех животных, и, поводя змеиной шеей, тянулся рога-
той головкой к листьям макушек; и нельзя было понять, льются ли это узо-
ры светотени или блестит и переливается его песочно-пантеровая шкура.  В
других загонах, закрыв ясные девичьи глазки, истомленные  душной  тенью,
лежали палевые газели и антилопы. Дальше снова шли открытые солнцу пруды
и поляны. Неподвижно, на одной ноге, как на блестящей трости,  стояли  в
теплой грязной воде прудов розовые фламинго, надутые пеликаны,  хохлатые
тонкие цапли. Неподвижно, бронзово-зелеными маслянистыми бревнами, лежа-
ли среди плавучих островов допотопные хампсы Египта - свиноглазые кроко-
дилы, до половины высунувшись на горячую илистую  отмель.  И  бессильно,
плоско растягивались на песке и пестрых камнях, за частой сеткой клеток,
плетевидные гады, большеротые, остроглазые,  с  самоцветными  головками.
Иные сверкали всем великолепием палитры в свежих красках, иные -  иерог-
лифами точек, решеток, полос. Медленно ползла серая, в черных  чешуйках,
"кошачья змея" и, как всякий  ползучий  гад,  казалась  длинной-длинной.
"Ночные" змеи дремали. Они так втирались в песок и так сливались с  ним,
что лишь случайно наталкивался я на  их  неподвижно-стеклянные  глаза  с
вертикально-хищными зрачками. Самоцветными  камнями  сверкали,  скользя,
ящерицы. Искрились тысячи золотисто-купоросных мух. Пряно пахли нагретые
травы. Животной теплой вонью несло из  загона,  где  бродили  голенастые
страусы, нося на своих лошадиных ногах кургузые туловища  в  атласно-бе-
лоснежных курчавых перьях и с глупым удивлением вытягивая лысые  головки
на голых шеях. Хищно, восторженно и неожиданно вскрикивали в мертвой ти-
шине крепкоклювые, горбоносые попугаи, - радужные, рубиново-синие, золо-
тые и зеленые. И тогда сад казался Эдемом, заповедным приютом блаженства
и "незнания". Но, снедаемый жаждой знания, жаждой запретного, я ходил от
решетки к решетке змеиных клеток. Ужас и отвращение вселяла ленивая, ши-
роколобая, пучеглазая "капская гадюка", лежащая толстым  ярко-соломенным
жгутом в темных подковках. Свившись в палевую спираль, отливавшую  голу-
бым пеплом, неподвижно смотрела в пространство круглоглазая, с  яйцевид-
ной головкой Гайя, неотразимо-смертоносная покровительница всего древне-
го Египта, - символ величия и власти, уреус на царских митрах, жгут, об-
вивающий крылатую эмблему Гора, "ара", стократ изображенная над  входами
храмов...
   А Каир встретил меня закрытыми ставнями, сохнущими от зноя деревьями,
белыми пустыми улицами. Небо было тускло, дул жгучий пыльный  ветер.  То
был вестник самого бога Сета. И дышал он, пламенный, над  страною  могил
от первородных чад ее с таинственного и грозного Юга, - оттуда, "где бог
в своем лучезарном течении покрывает кожу людей мрачным блеском сажи  и,
иссушая, курчавит их волосы".
   1907


 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: классические произведения

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама