классические произведения - Тарас Бульба - Гоголь Николай Васильевич
Переход на главную
Жанр: классические произведения

Гоголь Николай Васильевич  -  Тарас Бульба


Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]



   VII

   Шум и движение происходили в запорожском таборе. Сначала никто не мог
дать верного отчета, как случилось, что войска прошли в город. Потом уже
оказалось, что весь Переяславский курень, расположившийся перед боковыми
городскими воротами, был пьян мертвецки; стало  быть,  дивиться  нечего,
что половина была перебита, а другая перевязана прежде,  чем  все  могли
узнать, в чем дело. Покамест ближние курени, разбуженные  шумом,  успели
схватиться за оружие, войско уже уходило  в  ворота,  и  последние  ряды
отстреливались от устремившихся на них в беспорядке сонных  и  полупрот-
резвившихся запорожцев. Кошевой дал приказ собраться всем, и  когда  все
стали в круг и затихли, снявши шапки, он сказал:
   - Так вот что, панове-братове, случилось в эту ночь. Вот до чего  до-
вел хмель! Вот какое поруганье оказал нам неприятель! У вас, видно,  уже
такое заведение: коли позволишь удвоить порцию, так вы готовы так  натя-
нуться, что враг Христова воинства не только снимет с вас шаровары, но в
самое лицо вам начихает, так вы того не услышите.
   Козаки все стояли понурив головы, зная вину; один только незамайковс-
кий куренной атаман Кукубенко отозвался.
   - Постой, батько! - сказал он. - Хоть оно и не в законе,  чтобы  ска-
зать какое возражение, когда говорит кошевой перед лицом  всего  войска,
да дело не так было, так нужно сказать. Ты не совсем справедливо попрек-
нул все христианское войско. Козаки были бы повинны и  достойны  смерти,
если бы напились в походе, на войне, на трудной, тяжкой  работе.  Но  мы
сидели без дела, маячились попусту перед городом. Ни поста,  ни  другого
христианского воздержанья не было: как же может статься, чтобы  на  без-
делье не напился человек? Греха тут нет. А мы вот лучше покажем им,  что
такое нападать на безвинных людей. Прежде били добре, а уж теперь побьем
так, что и пят не унесут домой.
   Речь куренного атамана понравилась козакам. Они приподняли уже совсем
было понурившиеся головы, и многие одобрительно кивнули головой, промол-
вивши: "Добре сказал Кукубенко!" А Тарас Бульба,  стоявший  недалеко  от
кошевого, сказал:
   - А что, кошевой, видно Кукубенко правду сказал? Что  ты  скажешь  на
это?
   - А что скажу? Скажу: блажен и отец, родивший  такого  сына!  Еще  не
большая мудрость сказать укорительное слово, но бо'льшая  мудрость  ска-
зать такое слово, которое бы, не поругавшись над бедою человека, ободри-
ло бы его, придало бы духу ему, как шпоры придают духу коню, освеженному
водопоем. Я сам хотел вам сказать потом утешительное слово, да Кукубенко
догадался прежде.
   "Добре сказал и кошевой!" - отозвалось в  рядах  запорожцев.  "Доброе
слово!" - повторили другие. И самые седые, стоявшие, как сизые голуби, и
те кивнули головою и, моргнувши седым усом, тихо сказали: "Добре сказан-
ное слово!"
   - Слушайте же, панове! - продолжал кошевой. - Брать крепость,  караб-
каться и подкапываться, как делают чужеземные, немецкие мастера, - пусть
ей враг прикинется! - и неприлично, и не козацкое дело. А судя по  тому,
что есть, неприятель вошел в город не с большим  запасом;  телег  что-то
было с ним немного. Народ в городе голодный; стало быть, все  съест  ду-
хом, да и коням тоже сена... уж я не знаю, разве с неба кинет им на вилы
какой-нибудь их святой... только про это еще бог знает; а ксендзы-то  их
горазды на одни слова. За тем или за другим, а уж они выйдут из  города.
Разделяйся же на три кучи и становись на три дороги перед тремя  ворота-
ми. Перед главными воротами пять куреней, перед другими по  три  куреня.
Дядькивский и Корсунский курень на засаду! Полковник Тарас с  полком  на
засаду! Тытаревский и Тымошевский курень на запас, с правого бока обоза!
Щербиновский и Стебликивский верхний - с левого боку! Да выбирайтесь  из
ряду, молодцы, которые позубастее на слово, задирать неприятеля! У  ляха
пустоголовая натура: брани не вытерпит; и, может быть,  сегодня  же  все
они выйдут из ворот. Куренные атаманы, перегляди всякий курень  свой:  у
кого недочет, пополни его останками Переяславского. Перегляди вс° снова!
Дать на опохмел всем по чарке и по хлебу на козака! Только, верно,  вся-
кий еще вчерашним сыт, ибо, некуда деть правды, понаедались все так, что
дивлюсь, как ночью никто не лопнул. Да вот еще один наказ: если  кто-ни-
будь, шинкарь, жид, продаст козаку хоть один кухоль сивухи, то я  прибью
ему на самый лоб свиное ухо, собаке, и повешу ногами  вверх!  За  работу
же, братцы! За работу!
   Так распоряжал кошевой, и все поклонились ему в пояс  и,  не  надевая
шапок, отправились по своим возам и таборам и, когда уже  совсем  далеко
отошли, тогда только надели шапки.  Все  начали  снаряжаться:  пробовали
сабли и палаши, насыпали порох из мешков  в  пороховницы,  откатывали  и
становили возы и выбирали коней.
   Уходя к своему полку, Тарас думал и не мог  придумать,  куда  девался
Андрий: полонили ли его вместе с другими и связали сонного? Только  нет,
не таков Андрий, чтобы отдался живым в плен. Между убитыми козаками тоже
не было его видно. Задумался крепко Тарас и шел перед полком, не  слыша,
что его давно называл кто-то по имени.
   - Кому нужно меня? - сказал он, наконец очнувшись.
   Перед ним стоял жид Янкель.
   - Пан полковник, пан полковник! - говорил жид поспешным и прерывистым
голосом, как будто бы хотел объявить дело не совсем пустое. -  Я  был  в
городе, пан полковник!
   Тарас посмотрел на жида и подивился тому, что он уже успел побывать в
городе.
   - Какой же враг тебя занес туда?
   - Я сейчас расскажу, - сказал Янкель. - Как только услышал я на  заре
шум и козаки стали стрелять, я ухватил кафтан и, не надевая его, побежал
туда бегом; дорогою уже надел его в рукава, потому  что  хотел  поскорей
узнать, отчего шум, отчего козаки на самой заре стали стрелять. Я взял и
прибежал к самым городским воротам, в то время, когда  последнее  войско
входило в город. Гляжу - впереди отряда пан хорунжий Галяндович. Он  че-
ловек мне знакомый: еще с третьего года задолжал  сто  червонных.  Я  за
ним, будто бы затем, чтобы выправить с него долг, и вошел вместе с  ними
в город.
   - Как же ты: вошел в город, да еще и долг хотел выправить?  -  сказал
Бульба. - И не велел он тебя тут же повесить, как собаку?
   - А ей-богу, хотел повесить, - отвечал жид, - уже было его слуги сов-
сем схватили меня и закинули веревку на шею, но взмолился пану,  сказал,
что подожду долгу, сколько пан хочет, и пообещал еще  дать  взаймы,  как
только поможет мне собрать долги с других рыцарей; ибо у пана  хорунжего
- я все скажу пану - нет и одного червонного в кармане. Хоть у него есть
и хутора, и усадьбы, и четыре замка, и степовой земли до самого  Шклова,
а грошей у него так, как у козака, - ничего нет. И теперь,  если  бы  не
вооружили его бреславские жиды, не в чем было бы ему и на войну выехать.
Он и на сейме оттого не был.
   - Что ж ты делал в городе? Видел наших?
   - Как же! Наших  там  много:  Ицка,  Рахум,  Самуйло,  Хайвалох,  ев-
рей-арендатор...
   - Пропади они, собаки! - вскрикнул, рассердившись, Тарас.  -  Что  ты
мне тычешь свое жидовское племя! Я тебя спрашиваю про наших запорожцев.
   - Наших запорожцев не видал. А видал одного пана Андрия.
   - Андрия видел? - вскрикнул Бульба. - Что ж ты, где видел его? в под-
вале? в яме? обесчещен? связан?
   - Кто же бы смел связать пана Андрия? Теперь он  такой  важный  рыцар
ь... Далибуг, я не узнал! И наплечники в золоте, и нарукавники в золоте,
и зерцало в золоте, и шапка в золоте, и по поясу золото, и везде золото,
и все золото. Так, как солнце взглянет весною, когда  в  огороде  всякая
пташка пищит и поет и травка пахнет, так и он весь сияет в золоте. И ко-
ня дал ему воевода самого лучшего под верх; два ста червонных стоит один
конь.
   Бульба остолбенел.
   - Зачем же он надел чужое одеянье?
   - Потому что лучше, потому и надел...  И  сам  разъезжает,  и  другие
разъезжают; и он учит, и его учат. Как наибогатейший польский пан!
   - Кто ж его принудил?
   - Я ж не говорю, чтобы его кто принудил. Разве пан не знает,  что  он
по своей воле перешел к ним?
   - Кто перешел?
   - А пан Андрий.
   - Куда перешел?
   - Перешел на их сторону, он уж теперь совсем ихний.
   - Врешь, свиное ухо!
   - Как же можно, чтобы я врал? Дурак я разве, чтобы врал? На  свою  бы
голову я врал? Разве я не знаю, что жида повесят, как  собаку,  колк  он
соврет перед паном?
   - Так это выходит, он, по-твоему, продал отчизну и веру?
   - Я же не говорю этого, чтобы он продавал что: я сказал только, то он
перешел к ним.
   - Врешь, чертов жид! Такого дела не было на  христианской  земле!  Ты
путаешь, собака!
   - Пусть трава прорастет на пороге моего дома,  если  я  путаю!  Пусть
всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и от-
ца матери моей, если я путаю. Если пан хочет, я даже скажу, и отчего  он
перешел к ним.
   - Отчего?
   - У воеводы есть дочка-красавица. Святой боже, какая красавица!
   Здесь жид постарался, как только мог, выразить в лице своем  красоту,
расставив руки, прищурив глаз и покрививши набок рот, как будто чего-ни-
будь отведавши.
   - Ну, так что же из того?
   - Он для нее и сделал все и перешел. Коли человек влюбится, то он все
равно что подошва, которую, коли размочишь в воде, возьми согни - она  и
согнется.
   Крепко задумался Бульба. Вспомнил он, что велика власть слабой женщи-
ны, что многих сильных погубляла она, что податлива с этой стороны  при-
рода Андрия; и стоял он долго как вкопанный на одном и том же месте.
   - Слушай, пан, я все расскажу пану, - говорил жид. - Как только услы-
шал я шум и увидел, что проходят в городские ворота, я схватил на всякий
случай с собой нитку жемчуга, потому что в городе есть красавицы и  дво-
рянки, а коли есть красавицы и дворянки, сказал я себе,  то  хоть  им  и
есть нечего, а жемчуг все-таки купят. И как только хорунжего слуги  пус-
тили меня, я побежал на воеводин двор продавать жемчуг и расспросил  все
у служанки-татарки. "Будет свадьба сейчас, как только прогонят  запорож-
цев. Пан Андрий обещал прогнать запорожцев".
   - И ты не убил тут же на месте его, чертова сына? - вскрикнул Бульба.
   - За что же убить? Он перешел по доброй воле.  Чем  человек  виноват?
Там ему лучше, туда и перешел.
   - И ты видел его в самое лицо?
   - Ей-богу, в самое лицо! Такой славный вояка! Всех взрачней. Дай  бог
ему здоровья, меня тотчас узнал; и когда я подошел к нему,  тотчас  ска-
зал...
   - Что ж он сказал?
   - Он сказал... прежде кивнул пальцем, а потом уже сказал: "Янкель!" А
я: "Пан Андрий!" - говорю. "Янкель! скажи отцу, скажи брату, скажи коза-
кам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец - теперь не отец мне, брат -
не брат, товарищ - не товарищ, и что я с ними буду биться со  всеми.  Со
всеми буду биться!"
   - Врешь, чертов Иуда! - закричал, вышед из себя, Тарас. - Врешь,  со-
бака! Ты и Христа распял, проклятый богом человек! Я тебя убью,  сатана!
Утекай отсюда, не то - тут же тебе и смерть! - И,  сказавши  это,  Тарас
выхватил свою саблю.
   Испуганный жид припустился тут же во все лопатки,  как  только  могли
вынести его тонкие, сухие икры. Долго еще бежал он без оглядки между ко-
зацким табором и потом далеко по всему чистому полю, хотя Тарас вовсе не
гнался за ним, размыслив, что неразумно вымещать запальчивость на первом
подвернувшемся.
   Теперь припомнил он, что видел в прошлую ночь Андрия, проходившего по
табору с какой-то женщиною, и поник седою головою, а все  еще  не  хотел
верить, чтобы могло случиться такое позорное дело  и  чтобы  собственный
сын его продал веру и душу.
   Наконец повел он свой полк в засаду и скрылся с ним за лесом, который
один был не выжжен еще козаками. А запорожцы, и пешие и конные, выступа-
ли на три дороги к трем воротам. Один за другим валили курени: Уманский,
Поповичевский, Каневский, Стебликивский, Незамайковский, Гургузив, Тыта-
ревский, Тымошевский. Одного только Переяславского не было. Крепко  кур-
нули козаки его и  прокурили  свою  долю.  Кто  проснулся  связанный  во
вражьих руках, кто, и совсем не просыпаясь, сонный перешел в сырую  зем-
лю, и сам атаман Хлиб, без шаровар  и  верхнего  убранства,  очутился  в
ляшском стану.
   В городе услышали козацкое движенье. Все высыпали на вал, и предстала
пред козаков живая картина: польские витязи, один другого красивей, сто-
яли на валу. Медные шапки сияли, как солнца, оперенные белыми,  как  ле-
бедь, перьями. На других были легкие шапочки, розовые и голубые с перег-
нутыми набекрень верхами; кафтаны с откидными рукавами, шитые и  золотом
и просто выложенные шнурками; у тех сабли и ружья в дорогих оправах,  за
которые дорого приплачивались паны, - и много  было  всяких  других  уб-
ранств. Напереди стоял спесиво, в красной шапке, убранной золотом,  буд-
жаковский полковник. Грузен был полковник, всех выше и толще, и  широкий
дорогой кафтан в силу облекал его. На другой стороне,  почти  к  боковым
воротам, стоял другой полковник, небольшой человек,  весь  высохший;  но
малые зоркие очи глядели живо из-под густо наросших бровей,  и  оборачи-
вался он скоро на все стороны, указывая бойко тонкою, сухою рукою своею,
раздавая приказанья; видно было, что, несмотря на малое тело свое,  знал
он хорошо ратную науку. Недалеко от него стоял  хорунжий,  длинный-длин-
ный, с густыми усами, и, казалось, не было у него недостатка в краске на
лице: любил пан крепкие меды и добрую пирушку. И много было видно за ни-
ми всякой шляхты, вооружившейся кто на свои червонцы, кто на королевскую
казну, кто на жидовские деньги, заложив все, что ни нашлось в  дедовских
замках. Немало было и всяких сенаторских нахлебников,  которых  брали  с
собою сенаторы на обеды для почета, которые крали со стола и из  буфетов
серебряные кубки и после сегодняшнего почета на другой день садились  на
козлы править конями у какого-нибудь пана. Много всяких было  там.  Иной
раз и выпить было не на что, а на войну все принарядились.
   Казацкие ряды стояли тихо перед стенами. Не было на них ни на ком зо-
лота, только разве кое-где блестело оно на сабельных рукоятках и  ружей-
ных оправах. Не любили козаки богато выряжаться на битвах; простые  были
на них кольчуги и свиты, и далеко чернели и червонели черные,  червонно-
верхие бараньи их шапки.
   Два козака выехало вперед из запорожских рядов. Один еще совсем моло-
дой, другой постарее, оба зубастые на слова, на деле тоже не плохие  ко-
заки: Охрим Наш и Мыкыта Голокопытенко. Следом за ними  выехал  и  Демид
Попович, коренастый козак, уже давно маячивший на Сечи, бывший под Адри-
анополем и много натерпевшийся на веку своем: горел в огне и прибежал на
Сечь с обсмаленною, почерневшею головою и выгоревшими усами. Но  раздоб-
рел вновь Попович, пустил за ухо оселедец, вырастил усы, густые и черные
как смоль. И крепок был на едкое слово Попович.
   - А, красные жупаны на всем войске, да хотел бы я знать,  красная  ли
сила у войска?
   - Вот я вас! - кричал сверху дюжий полковник, - всех перевяжу!  Отда-
вайте, холопы, ружья и коней. Видели, как перевязал я ваших? Выведите им
на вал запорожцев!
   И вывели на вал скрученных веревками запорожцев. Впереди их  был  ку-
ренной атаман Хлиб, без шаровар и верхнего убранства, - так, как схвати-
ли его хмельного. И потупил в землю голову атаман, стыдясь наготы  своей
перед своими же козаками и того, что попал в плен, как собака, сонный. В
одну ночь поседела крепкая голова его.
   - Не печалься, Хлиб! Выручим! - кричали ему снизу козаки.
   - Не печалься, друзьяка! - отозвался куренной атаман Бородатый.  -  В
том нет вины твоей, что схватили тебя нагого. Беда может быть со  всяким
человеком; но стыдно им, что выставили тебя на позор, не прикрывши  при-
лично наготы твоей.
   - Вы, видно, на сонных людей храброе войско! - говорил, поглядывая на
вал, Голокопытенко.
   - Вот, погодите, обрежем мы вам чубы! - кричали им сверху.
   - А хотел бы я поглядеть, как они нам обрежут чубы! -  говорил  Попо-
вич, поворотившись перед ними на коне. Потом, поглядевши на своих,  ска-
зал: - А что ж? Может быть, ляхи и правду говорят. Колк выведет  их  вон
тот пузатый, им всем будет добрая защита.
   - Отчего ж, ты думаешь, будет им добрая  защита?  -  сказали  козаки,
зная, что Попович, верно, уже готовился что-нибудь отпустить.
   - А оттого, что позади его упрячется все войско, и  уж  черта  с  два
из-за его пуза достанешь которого-нибудь копьем!
   Все засмеялись козаки. И долго многие из них еще покачивали  головою,
говоря: "Ну уж Попович! Уж коли кому закрутит слово, так  только  ну..."
Да уж и не сказали козаки, что такое "ну".
   - Отступайте, отступайте скорей от стен! - закричал кошевой. Ибо  ля-
хи, казалось, не выдержали едкого слова, и полковник махнул рукой.
   Едва только посторонились козаки, как грянули с валу картечью. На ва-
лу засуетились, показался сам седой воевода на коне. Ворота  отворились,
и выступило войско. Впереди выехали ровным конным строем  шитые  гусары.
За ними кольчужники, потом латники с копьями, потом все в медных шапках,
потом ехали особняком лучшие шляхтичи, каждый одетый по-своему. Не хоте-
ли гордые шляхтичи смешаться в ряды с другими, и у которого не было  ко-
манды, тот ехал один с своими слугами. Потом опять ряды, и за ними  вые-
хал хорунжий; за ним опять ряды, и выехал дюжий полковник; а позади все-
го уже войска выехал последним низенький полковник.
   - Не давать им, не давать им строиться и становиться в ряды! - кричал
кошевой. - Разом напирайте на них все курени! Оставляйте прочие  ворота!
Тытаревский курень, нападай сбоку! Дядькивский курень, нападай с  друго-
го! Напирайте на тыл, Кукубенко и Палывода! Мешайте, мешайте  и  розните
их!
   И ударили со всех сторон козаки, сбили и смешали их,  и  сами  смеша-
лись. Не дали даже и стрельбы произвести;  пошло  дело  на  мечи  да  на
копья. Все сбились в кучу, и каждому привел случай показать себя.  Демид
Попович трех заколол простых и двух лучших шляхтичей сбил с коней, гово-
ря: "Вот добрые кони! Таких коней я давно хотел достать!" И выгнал коней
далеко в поле, крича стоявшим козакам перенять их. Потом вновь  пробился
в кучу, напал опять на сбитых с коней шляхтичей, одного убил, а  другому
накинул аркан на шею, привязал к седлу и  поволок  его  по  всему  полю,
снявши с него саблю с дорогою рукоятью и отвязавши от пояса целый  чере-
нок с червонцами. Кобита, добрый козак и молодой еще, схватился  тоже  с
одним из храбрейших в польском войске, и долго бились они. Сошлись уже в
рукопашный. Одолел было уже козак и, сломивши, ударил  вострым  турецким
ножом в грудь, но не уберегся сам. Тут же в висок хлопнула  его  горячая
пуля. Свалил его знатнее из панов, красивейший и древнего княжеского ро-
ду рыцарь. Как стройный тополь, носился он на булатом коне своем. И мно-
го уже показал боярской богатырской удали: двух запорожцев разрубил над-
вое; Федора Коржа, доброго козака, опрокинул вместе с  конем,  выстрелил
по коню и козака достал из-за коня копьем; многим отнес головы и руки  и
повалил козака Кобиту, вогнавши ему пулю в висок.
   - Вот с кем бы я хотел попробовать силы!  -  закричал  незамайковский
куренной атаман Кукубенко. Припустив коня, налетел прямо  ему  в  тыл  и
сильно вскрикнул, так что вздрогнули все близ стоявшие от нечеловеческо-
го крика. Хотел было поворотить вдруг своего коня лях и стать ему в  ли-
цо; но не послушался конь: испуганный страшным крюком, метнулся на  сто-
рону, и достал его ружейною пулею Кукубенко. Вошла в спинные лопатки ему
горячая пуля, и свалился он с коня. Но и тут не поддался  лях,  все  еще
силился нанести врагу удар, но ослабела упавшая вместе с саблею рука.  А
Кукубенко, взяв в обе руки свой тяжелый палаш, вогнал его  ему  в  самые
побледневшие уста. Вышиб два сахарные зуба палаш,  рассек  надвое  язык,
разбил горловой позвонок и вошел далеко в землю. Так и пригвоздил он его
там навеки к сырой земле. Ключом хлынула вверх алая, как надречная кали-
на, высокая дворянская кровь и выкрасила  весь  обшитый  золотом  желтый
кафтан его. А Кукубенко уже кинул его и пробился с своими незамайковцами
в другую кучу.
   - Эх, оставил неприбранным такое дорогое убранство! - сказал уманский
куренной Бородатый, отъехавши от своих к месту, где лежал  убитый  Куку-
бенком шляхтич. - Я семерых убил шляхтичей своею  рукою,  а  такого  уб-
ранства еще не видел ни на ком.
   И польстился корыстью Бородатый: нагнулся, чтобы снять с него дорогие
доспехи, вынул уже турецкий нож в оправе из самоцветных каменьев,  отвя-
зал от пояса черенок с червонцами, снял с груди сумку с  тонким  бельем,
дорогим серебром и девическою кудрею, сохранно сберегавшеюся на  память.
И не услышал Бородатый, как налетел на него сзади красноносый  хорунжий,
уже раз сбитый им с седла и получивший добрую зазубрину на память.  Раз-
махнулся он со всего плеча и ударил его саблей по нагнувшейся шее. Не  к
добру повела корысть козака: отскочила могучая голова, и упал  обезглав-
ленный труп, далеко вокруг оросивши землю. Понеслась к  вышинам  суровая
козацкая душа, хмурясь и негодуя, и вместе с тем дивуясь, что  так  рано
вылетела из такого крепкого тела. Не успел хорунжий ухватить за чуб ата-
манскую голову, чтобы привязать ее к седлу, а уж был тут  суровый  мсти-
тель.
   Как плавающий в небе ястреб, давши  много  кругов  сильными  крылами,
вдруг останавливается распластанный на одном месте и бьет оттуда стрелой
на раскричавшегося у самой дороги самца-перепела, - так Тарасов сын, Ос-
тап, налетел вдруг на хорунжего и сразу накинул ему на шею веревку.  По-
багровело еще сильнее красное лицо хорунжего, когда затянула  ему  горло
жестокая петля; схватился он было за пистолет,  но  судорожно  сведенная
рука не могла направить выстрела, и даром полетела в  поле  пуля.  Остап
тут же, у его же седла, отвязал шелковый шнур, который возил с собою хо-
рунжий для вязания пленных, и его же шнуром связал его по рукам и по но-
гам, прицепил конец веревки к седлу и поволок  его  через  поле,  сзывая
громко всех козаков Уманского куреня, чтобы шли отдать  последнюю  честь
атаману.
   Как услышали уманцы, что куренного их атамана Бородатого  нет  уже  в
живых, бросили поле битвы и прибежали прибрать его тело; и тут же  стали
совещаться, кого выбрать в куренные. Наконец сказали:
   - Да на что совещаться? Лучше не  можно  поставить  в  куренные,  как
Бульбенка Остапа. Он, правда, младший всех нас, но разум у него,  как  у
старого человека.
   Остап, сняв шапку, всех поблагодарил козаков-товарищей за  честь,  не
стал отговариваться ни молодостью, ни молодым разумом, зная,  что  время
военное и не до того теперь, а тут же повел их прямо на кучу и уж  пока-
зал им всем, что недаром выбрали его в атаманы. Почувствовали ляхи,  что
уже становилось дело слишком жарко, отступили и  перебежали  поле,  чтоб
собраться на другом конце его. А низенький полковник махнул на  стоявшие
отдельно, у самых ворот, четыре свежих сотни, и грянули оттуда  картечью
в козацкие кучи. Но мало кого достали: пули хватили по  быкам  козацким,
дико глядевшим на битву. Взревели испуганные быки, поворотили на  козац-
кие таборы, переломали возы и многих перетоптали. Но Тарас в это  время,
вырвавшись из засады с своим полком, с криком бросился навпереймы. Пово-
ротило назад все бешеное стадо, испуганное криком, и метнулось на  ляшс-
кие полки, опрокинуло конницу, всех смяло и рассыпало.
   - О, спасибо вам, волы! - кричали запорожцы, - служили  вс°  походную
службу, а теперь и военную сослужили! - И ударили  с  новыми  силами  на
неприятеля.
   Много тогда перебили врагов. Многие показали  себя:  Метелыця,  Шило,
оба Пысаренки, Вовтузенко, и немало было всяких  других.  Увидели  ляхи,
что плохо наконец приходит, выкинули хоругвь и  закричали  отворять  го-
родские ворота. Со скрыпом отворились обитые железом  ворота  и  приняли
толпившихся, как овец в овчарню, изнуренных и покрытых пылью  всадников.
Многие из запорожцев погнались было за ними, но Остап своих уманцев  ос-
тановил, сказавши: "Подальше, подальше, паны-братья, от стен! Не годится
близко подходить к ним". И правду сказал, потому что со стен  грянули  и
посыпали всем чем ни попало, и многим досталось. В  это  время  подъехал
кошевой и похвалил Остапа, сказавши: "Вот и новый атаман, а ведет войско
так, как бы и старый!" Оглянулся старый Бульба поглядеть, какой там  но-
вый атаман, и увидел, что впереди всех уманцев сидел на  коне  Остап,  и
шапка заломлена набекрень, и атаманская палица в руке. "Вишь ты  какой!"
- сказал он, глядя на него; и обрадовался  старый,  и  стал  благодарить
всех уманцев за честь, оказанную сыну.
   Козаки вновь отступили, готовясь идти к таборам, а на городском  валу
вновь показались ляхи, уже с изорванными епанчами.  Запеклася  кровь  на
многих дорогих кафтанах, и пылью покрылись красивые медные шапки.
   - Что, перевязали? - кричали им снизу запорожцы.
   - Вот я вас! - кричал все так же сверху толстый полковник,  показывая
веревку.
   И все еще не переставали грозить запыленные, изнуренные воины, и все,
бывшие позадорнее, перекинулись с обеих сторон бойкими словами.
   Наконец разошлись все. Кто расположился отдыхать, истомившись от боя;
кто присыпал землей свои раны и драл на перевязки платки и дорогие одеж-
ды, снятые с убитого неприятеля. Другие же, которые были посвежее, стали
прибирать тела и отдавать им последнюю почесть. Палашами и копьями копа-
ли могилы; шапками, полами выносили землю; сложили честно козацкие  тела
и засыпали их свежею землею, чтобы не досталось во'ронам и хищным  орлам
выплевывать им очи. А ляшские тела увязавши как попало десятками к хвос-
там диких коней, пустили их по всему полю и долго потом гнались за  ними
и хлестали их по бокам. Летели бешеные кони по бороздам,  буграм,  через
рвы и протоки, и бились о землю покрытые кровью и прахом ляшские трупы.
   Потом сели кругами все курени вечереть и долго  говорили  о  делах  и
подвигах, доставшихся в удел каждому, на вечный рассказ пришельцам и по-
томству. Долго не ложились они. А долее всех не  ложился  старый  Тарас,
все размышляя, что бы значило, что Андрия не было  между  вражьих  воев.
Посовестился ли Иуда выйти противу своих или обманул жид  и  попался  он
просто в неволю? Но тут же вспомнил он, что не в  меру  было  наклончиво
сердце Андрия на женские речи, почувствовал скорбь и заклялся  сильно  в
душе против полячки, причаровавшей его сына. И выполнил бы он свою клят-
ву: не поглядел бы на ее красоту, вытащил бы ее за густую, пышную  косу,
поволок бы ее за собою по всему полю, между всех козаков. Избились бы  о
землю, окровавившись и покрывшись пылью, ее чудные груди и плечи,  блес-
ком равные нетающим снегам, покрывающим горные  вершины;  разнес  бы  по
частям он ее пышное, прекрасное тело. Но не ведал Бульба того, что гото-
вит бог человеку завтра, и стал позабываться сном, и наконец заснул.
   А козаки все еще говорили промеж собой, и всю ночь  стояла  у  огней,
приглядываясь пристально во все концы, трезвая, не смыкавшая очей  стра-
жа.


   VIII

   Еще солнце не дошло до половины неба, как все запорожцы  собрались  в
круги. Из Сечи пришла весть, что татары во время отлучки козаков ограби-
ли в ней все, вырыли скарб, который втайне держали  козаки  под  землею,
избили и забрали в плен всех, которые оставались, и со всеми  забранными
стадами и табунами направили путь прямо к Перекопу. Один  только  козак,
Максим Голодуха, вырвался дорогою из татарских рук, заколол мирзу, отвя-
зал у него мешок с цехинами и на татарском коне, в татарской одежде пол-
тора дни и две ночи уходил от погони, загнал насмерть коня, пересел  до-
рогою на другого, загнал и того, и уже на третьем приехал в  запорожский
табор, разведав на дороге, что запорожцы были под Дубном. Только и успел
объявить он, что случилось такое зло; но отчего оно  случилось,  курнули
ли оставшиеся запорожцы, по козацкому обычаю, и пьяными отдались в плен,
и как узнали татары место, где был зарыт войсковой скарб, - того  ничего
не сказал он. Сильно истомился козак, распух весь, лицо пожгло и опалило
ему ветром; упал он тут же и заснул крепким сном.
   В подобных случаях водилось у запорожцев гнаться в ту ж минуту за по-
хитителями, стараясь настигнуть их на дороге, потому что пленные как раз
могли очутиться на базарах Малой Азии, в Смирне, на Критском острове,  и
бог знает в какие местах не показались бы  чубатые  запорожские  головы.
Вот отчего собрались запорожцы. Все до единого стояли они в шапках,  по-
тому что пришли не с тем, чтобы слушать по начальству атаманский приказ,
но совещаться, как ровные между собою.
   - Давай совет прежде старшие! - закричали в толпе.
   - Давай совет кошевой! - говорили другие.
   И кошевой снял шапку, уж не так, как начальник, а как товарищ, благо-
дарил всех козаков за честь и сказал:
   - Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня поч-
тили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином.
Ибо вы сами знаете, что за человек татарин. Он не станет с  награбленным
добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и  следов
не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают,  что
такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с го-
лодного города не много. Итак, мой совет - идти.
   - Идти! - раздалось голосно в запорожских куренях.
   Но Тарасу Бульбе не пришлись по душе такие слова, и  навесил  он  еще
ниже на очи свои хмурые, исчерна-белые брови, подобные кустам,  выросшим
по высокому темени горы, которых верхушки вплоть занес иглистый северный
иней.
   - Нет, не прав совет твой, кошевой!- сказал он. - Ты не так говоришь.
Ты позабыл, видно, что в плену остаются наши, захваченные ляхами? Ты хо-
чешь, видно, чтоб мы не уважили первого,  святого  закона  товарищества:
оставили бы собратьев своих на то, чтобы с них с живых содрали кожу или,
исчетвертовав на части козацкое их тело, развозили бы их  по  городам  и
селам, как сделали они уже с гетьманом и лучшими  русскими  витязями  на
Украйне. Разве мало они поругались и без того над святынею? Что ж мы та-
кое? спрашиваю я всех вас. Что ж за козак тот, который кинул в беде  то-
варища, кинул его, как собаку, пропасть на чужбине? Коли уж на то пошло,
что всякий ни во что ставит козацкую честь, позволив себе плюнуть в  се-
дые усы свои и попрекнуть себя обидным словом, так не  укорит  же  никто
меня. Один остаюсь!
   Поколебались все стоявшие запорожцы.
   - А разве ты позабыл, бравый полковник, - сказал тогда кошевой, - что
у татар в руках тоже наши товарищи, что если мы теперь их не выручим, то
жизнь их будет продана на вечное невольничество язычникам, что хуже вся-
кой лютой смерти? Позабыл разве, что у них теперь вся казна наша,  добы-
тая христианскою кровью?
   Задумались все козаки и не знали, что сказать. Никому не хотелось  из
них заслужить обидную славу. Тогда вышел вперед всех старейший годами во
всем запорожском войске Касьян Бовдюг. В чести был он от  всех  козаков;
два раза уже был избираем кошевым и на войнах тоже был сильно добрый ко-
зак, но уже давно состарелся и не бывал ни в каких походах; не любил то-
же и советов давать никому, а любил старый вояка лежать на боку у козац-
ких кругов, слушая рассказы про всякие бывалые случаи и козацкие походы.
Никогда не вмешивался он в их речи, а  все  только  слушал  да  прижимал
пальцем золу в своей коротенькой трубке, которой не выпускал изо рта,  и
долго сидел он потом, прижмурив слегка очи; и не знали козаки,  спал  ли
он или все еще слушал. Все походы оставался он дома, но сей раз разобра-
ло старого. Махнул рукою по-козацки и сказал:
   - А, не куды пошло! Пойду и я; может, в чем-нибудь буду пригоден  ко-
зачеству!
   Все козаки притихли, когда выступил он теперь  перед  собранием,  ибо
давно не слышали от него никакого слова. Всякий хотел знать, что  скажет
Бовдюг.
   - Пришла очередь и мне сказать слово, паны-братья! - так он начал.  -
Послушайте, дети, старого. Мудро сказал кошевой; и, как голова козацкого
войска, обязанный приберегать его и пещись о  войсковом  скарбе,  мудрее
ничего он не мог сказать. Вот что! Это пусть будет первая  моя  речь!  А
теперь послушайте, что скажет моя другая речь. А вот что скажет моя дру-
гая речь: большую правду сказал и Тарас-полковник, - дай  боже  ему  по-
больше веку и чтоб таких полковников было побольше  на  Украйне!  Первый
долг и первая честь козака есть соблюсти товарищество. Сколько ни живу я
на веку, не слышал я, паны-братья, чтобы козак покинул  где  или  продал
как-нибудь своего товарища. И те и другие нам товарищи;  меньше  их  или
больше - все равно, все товарищи, все нам  дороги.  Так  вот  какая  моя
речь: те, которым милы захваченные татарами, пусть отправляются за тата-
рами, а которым милы полоненные ляхами и не  хочется  оставлять  правого
дела, пусть остаются. Кошевой по долгу пойдет с одной половиною за тата-
рами, а другая половина выберет себе наказного атамана. А наказным  ата-
маном, коли хотите послушать белой головы, не пригоне быть никому друго-
му, как только одному Тарасу Бульбе. Нет из нас никого,  равного  ему  в
доблести.
   Так сказал Бовдюг и затих; и обрадовались все козаки,  что  навел  их
таким образом на ум старый. Все вскинули вверх шапки и закричали:
   - Спасибо тебе, батько! Молчал, молчал, долго молчал, да вот  наконец
и сказал. Недаром говорил, когда собирался в поход, что будешь  пригоден
козачеству: так и сделалось.
   - Что, согласны вы на то? - спросил кошевой.
   - Все согласны! - закричали козами.
   - Стало быть, раде конец?
   - Конец раде! - кричали козаки.
   - Слушайте ж теперь войскового приказа, дети! - сказал кошевой,  выс-
тупил вперед и надел шапку, а все запорожцы, сколько их ни  было,  сняли
свои шапки и остались с непокрытыми головами, утупив очи  в  землю,  как
бывало всегда между козаками, когда собирался что говорить старший.
   - Теперь отделяйтесь, паны-братья! Кто хочет идти, ступай  на  правую
сторону; кто остается, отходи на левую! Куды бо'льшая часть куреня пере-
ходит, туды и атаман; коли меньшая часть переходит, приставай  к  другим
куреням.
   И все стали переходить, кто на правую, кто на левую сторону. Которого
куреня бо'льшая часть переходила, туда и куренной атаман переходил;  ко-
торого малая часть, та приставала к другим куреням; и вышло  без  малого
не поровну на всякой стороне. Захотели остаться: весь почти Незамайковс-
кий курень, бо'льшая половина Поповичевского куреня, весь  Уманский  ку-
рень, весь Каневский курень, бо'льшая  половина  Стебликивского  куреня,
бо'льшая половина Тымошевского куреня. Все остальные вызвались идти вдо-
гон за татарами. Много было на обеих сторонах дюжих и  храбрых  козаков,
Между теми, которые решились идти вслед за татарами, был Череватый, доб-
рый старый козак, Покотыполе, Лемиш, Прокопович Хома; Демид Попович тоже
перешел туда, потому что был сильно завзятого нрава козак - не мог долго
высидеть на месте; с ляхами попробовал уже он дела, хотелось попробовать
еще с татарами. Куренные были: Ностюган, Покрышка, Невылычкий;  и  много
еще других славных и храбрых козаков захотело попробовать меча и могуче-
го плеча в схватке с татарином. Немало было также сильно и сильно добрых
козаков между теми, которые захотели остаться: куренные Демытрович,  Ку-
кубенко, Вертыхвист, Балабан, Бульбенко Остап. Потом много было еще дру-
гих именитых и дюжих козаков: Вовтузенко, Черевыченко, Степан Гуска, Ох-
рим Гуска, Мыкола Густый, Задорожний, Метелыця, Иван Закрутыгуба,  Мосий
Шило, Д°гтяренко, Сыдоренко, Пысаренко, потом  другой  Пысаренко,  потом
еще Пысаренко, и много было других добрых козаков. Все были хожалые, ез-
жалые: ходили по анатольским берегам, по крымским солончакам  и  степям,
по всем речкам большим и малым, которые впадали в Днепр, по всем заходам
и днепровским островам; бывали в молдавской, волошской, в турецкой  зем-
ле; изъездили вс° Черное море двухрульными козацкими челнами; нападали в
пятьдесят челнов в ряд на богатейшие и  превысокие  корабли,  перетопили
немало турецких галер и много-много выстреляли пороху на своем веку.  Не
раз драли на онучи дорогие паволоки и оксамиты. Не раз череши у  штанных
очкуров набивали все чистыми цехинами. А сколько всякий из них пропил  и
прогулял добра, ставшего бы другому на всю жизнь, того и счесть  нельзя.
Все спустили по-козацки, угощая весь мир и нанимая музыку, чтобы все ве-
селилось, что ни есть на свете. Еще и теперь у редкого из  них  не  было
закопано добра - кружек, серебряных ковшей и запястьев под  камышами  на
днепровских островах, чтобы не довелось татарину найти его, если  бы,  в
случае несчастья, удалось ему напасть врасплох на Сечь; но  трудно  было
бы татарину найти его, потому что и сам хозяин уже стал забывать, в  ко-
тором месте закопал его. Такие-то были  козаки,  захотевшие  остаться  и
отмстить ляхам за верных товарищей и Христову веру! Старый козак  Бовдюг
захотел также остаться с ними, сказавши: "Теперь не такие мои лета, что-
бы гоняться за татарами, а тут есть место, где опочить  доброю  козацкою
смертью. Давно уже просил я у бога, чтобы если придется  кончать  жизнь,
то чтобы кончить ее на войне за святое и христианское дело.  Так  оно  и
случилось. Славнейшей кончины уже не будет в другом  месте  для  старого
козака".
   Когда отделились все и стали на две стороны в два ряда куренями,  ко-
шевой прошел промеж рядов и сказал:
   - А что, панове-братове, довольны одна сторона другою?
   - Все довольны, батько! - отвечали козаки.
   - Ну, так поцелуйтесь же и дайте друг другу прощанье, ибо, бог знает,
приведется ли в жизни еще увидеться. Слушайте своего атамана,  а  испол-
няйте то, что сами знаете: сами знаете, что велит козацкая честь.
   И все козаки, сколько их ни было, перецеловались между собою.  Начали
первые атаманы и, поведши рукою седые усы свои, поцеловались навкрест  и
потом взялись за руки и крепко держали руки. Хотел  один  другого  спро-
сить: "Что, пане-брате, увидимся или не увидимся?" - да и  не  спросили,
замолчали, - и загадались обе седые головы. А козаки все до одного  про-
щались, зная, что много будет работы тем и другим; но не повершили,  од-
нако ж, тотчас разлучиться, а повершили дождаться  темной  ночной  поры,
чтобы не дать неприятелю увидеть убыль в козацком войске. Потом все отп-
равились по куреням обедать.
   После обеда все, которым предстояла дорога, легли  отдыхать  и  спали
крепко и долгим сном, как будто чуя, что, может, последний сон доведется
им вкусить на такой свободе. Спали до самого заходу  солнечного;  а  как
зашло солнце и немного стемнело, стали мазать телеги. Снарядясь, пустили
вперед возы, а сами, пошапковавшись еще раз  с  товарищами,  тихо  пошли
вслед за возами. Конница чинно, без покрика и посвиста на лошадей, слег-
ка затопотела вслед за пешими, и скоро стало их не видно в темноте. Глу-
хо отдавалась только конская топь да скрып иного колеса, которое еще  не
расходилось или не было хорошо подмазано за ночною темнотою.
   Долго еще оставшиеся товарищи махали им издали руками, хотя  не  было
ничего видно. А когда сошли и воротились по своим местам, когда  увидали
при высветивших ясно звездах, что половины телег уже не было на на  мес-
те, что многих, многих нет, невесело стало у всякого на  сердце,  и  все
задумались против воли, утупивши в землю гульливые свои головы.
   Тарас видел, как смутны стали козацкие ряды и как уныние, неприличное
храброму, стало тихо обнимать козацкие головы, но молчал: он хотел  дать
время всему, чтобы пообыклись они и к унынью,  наведенному  прощаньем  с
товарищами, а между тем в тишине готовился разом и  вдруг  разбудить  их
всех, гикнувши по-казацки, чтобы вновь и с большею  силой,  чем  прежде,
воротилась бодрость каждому в душу, на что способна одна только славянс-
кая порода - широкая, могучая порода перед другими, что море перед  мел-
ководными реками. Коли время бурно, все превращается оно в рев  и  гром,
бугря и подымая валы, как не поднять их бессильным рекам; коли  же  без-
ветренно и тихо, яснее всех рек расстилает оно свою неоглядную  склянную
поверхность, вечную негу очей.
   И повелел Тарас распаковать своим  слугам  один  из  возов,  стоявший
особняком. Больше и крепче всех других он был в козацком обозе;  двойною
крепкою шиною были обтянуты дебелые колеса его; грузно был он  навьючен,
укрыт попонами, крепкими воловьими кожами и увязан туго засмоленными ве-
ревками. В возу были вс° баклаги и бочонки старого доброго вина, которое
долго лежало у Тараса в погребах. Взял он его про запас, на  торжествен-
ный случай, чтобы, если случится великая минута и будет всем  предстоять
дело, достойное на передачу потомкам, то чтобы всякому, до единого,  ко-
заку досталось выпить заповедного вина, чтобы в великую  минуту  великое
бы и чувство овладело человеком. Услышав полковничий приказ, слуги  бро-
сились к возам, палашами перерезывали крепкие веревки,  снимали  толстые
воловьи кожи и попоны и стаскивали с воза баклаги и бочонки.
   - А берите все, - сказал Бульба, - все, сколько ни есть, берите,  что
у кого есть: ковш, или черпак, которым поит коня, или рукавицу, или шап-
ку, а коли что, то и просто подставляй обе горсти.
   И козаки все, сколько ни было их, брали, у кого был ковш, у кого чер-
пак, которым поил коня, у кого рукавица, у кого шапка, а кто  подставлял
и так обе горсти. Всем им слуги Тарасовы, расхаживая промеж рядами,  на-
ливали из баклаг и бочонков. Но не приказал Тарас  пить,  пока  не  даст
знаку, чтобы выпить им всем разом. Видно было, что он хотел что-то  ска-
зать. Знал Тарас, что как ни сильно само по себе старое  доброе  вино  и
как ни способно оно укрепить дух человека, но если к нему  да  присоеди-
нится еще приличное слово, то вдвое крепче будет сила и вина и духа.
   - Я угощаю вас, паны-братья, - так сказал Бульба, - не в честь  того,
что вы сделали меня своим атаманом, как ни велика подобная честь,  не  в
честь также прощанья с нашими товарищами: нет, в другое  время  прилично
то и другое; не такая теперь перед нами минута. Перед нами дела великого
поту, великой козацкой доблести! Итак, выпьем,  товарищи,  разом  выпьем
поперед всего за святую православную веру: чтобы  пришло  наконец  такое
время, чтобы по всему свету разошлась и везде была бы одна святая  вера,
и все, сколько ни есть бусурменов, все бы сделались христианами!  Да  за
одним уже разом выпьем и за Сечь, чтобы долго  она  стояла  на  погибель
всему бусурменству, чтобы с каждым годом выходили из  нее  молодцы  один
одного лучше, один  одного  краше.  Да  уже  вместе  выпьем  и  за  нашу
собственную славу, чтобы сказали внуки и сыны тех внуков, что были  ког-
да-то такие, которые не постыдили товарищества и не выдали своих. Так за
веру, пане-братове, за веру!
   - За веру! - загомонели все, стоявшие в ближних рядах, густыми  голо-
сами.
   - За веру! - подхватили дальние; и все что ни было, и старое и  моло-
дое, выпило за веру.
   - За Сичь! - сказал Тарас и высоко поднял над головою руку.
   - За Сичь! - отдалося густо в передних рядах. - За  Сичь!  -  сказали
тихо старые, моргнувши седым усом; и, встрепенувшись, как молодые  соко-
лы, повторили молодые: - За Сичь!
   И слышало далече поле, как поминали козаки свою Сичь.
   - Теперь последний глоток; товарищи, за славу и всех христиан,  какие
живут на свете!
   И все козаки, до последнего в поле, выпили последний глоток в  ковшах
за славу и всех христиан, какие ни есть на свете. И долго  еще  повторя-
лось по всем рядам промеж всеми куренями:
   - За всех христиан, какие ни есть на свете!
   Уже пусто было в ковшах, а вс° еще стояли козаки, поднявши руки. Хоть
весело глядели очи их всех, просиявшие вином, но сильно загадались  они.
Не о корысти и военном прибытке теперь думали они, не о том,  кому  пос-
частливится набрать червонцев, дорогого оружия, шитых  кафтанов  и  чер-
кесских коней; но загадалися они - как орлы, севшие на вершинах обрывис-
тых, высоких гор, с которых далеко видно расстилающееся беспредельно мо-
ре, усыпанное, как мелкими птицами, галерами, кораблями и всякими  суда-
ми, огражденное по сторонам чуть видными тонкими поморьями, с прибрежны-
ми, как мошки, городами и склонившимися, как мелкая травка, лесами.  Как
орлы, озирали они вокруг себя очами все поле и  чернеющую  вдали  судьбу
свою. Будет, будет все поле с облогами и дорогами покрыто  торчащими  их
белыми костями, щедро обмывшись козацкою их кровью и покрывшись разбиты-
ми возами, расколотыми саблями и копьями. Далече раскинутся чубатые  го-
ловы с перекрученными и запекшимися в крови чубами и  запущенными  книзу
усами. Будут, налетев, орлы выдирать и выдергивать из них козацкие  очи.
Но добро великое в таком широко и вольно разметавшемся смертном ночлеге!
Не погибнет ни одно великодушное дело, и не пропадет, как малая порошин-
ка с ружейного дула, козацкая слава. Будет, будет бандурист с  седою  по
грудь бородою, а может, еще полный зрелого мужества, но белоголовый ста-
рец, вещий духом, и скажет он про них свое густое, могучее слово. И пой-
дет дыбом по всему свету о них слава, и все, что ни народится потом, за-
говорит о них. Ибо далеко разносится могучее слово, будучи подобно гудя-
щей колокольной меди, в которую много повергнул мастер дорогого  чистого
серебра, чтобы далече по городам, лачугам, палатам  и  весям  разносился
красный звон, сзывая равно всех на святую молитву.


   IX

   В городе не узнал никто, что половина запорожцев выступила  в  погоню
за татарами. С магистратской башни приметили только часовые, что потяну-
лась часть возов за лес; но подумали, что козаки готовились сделать  за-
саду; тоже думал и французский инженер. А между тем  слова  кошевого  не
прошли даром, и в городе оказался недостаток  в  съестных  припасах.  По
обычаю прошедших веков, войска не разочли, сколько им было нужно. Попро-
бовали сделать вылазку, но половина смельчаков была тут же перебита  ко-
заками, а половина прогнана в город ни с  чем.  Жиды,  однако  же,  вос-
пользовались вылазкою и пронюхали вс°: куда и зачем отправились запорож-
цы, и с какими военачальниками, и какие именно курени, и сколько их чис-
лом, и сколько было оставшихся на месте, и что они думают делать, - сло-
вом, чрез несколько уже минут в городе вс° узнали. Полковники ободрились
и готовились дать сражение. Тарас уже видел то по движенью и шуму в  го-
роде и расторопно хлопотал, строил, раздавал приказы и наказы, уставил в
три таборы курени, обнесши их возами в виде крепостей, -  род  битвы,  в
которой бывали непобедимы запорожцы; двум куреням  повелел  забраться  в
засаду: убил часть поля острыми кольями, изломанным  оружием,  обломками
копьев, чтобы при случае нагнать туда неприятельскую  конницу.  И  когда
все было сделано как нужно, сказал речь  козакам,  не  для  того,  чтобы
ободрить и освежить их, - знал, что и без того крепки  они  духом,  -  а
просто самому хотелось высказать все, что было на сердце.
   - Хочется мне вам сказать, панове, что такое есть наше  товарищество.
Вы слышали от отцов и дедов, в какой чести у всех  была  земля  наша:  и
грекам дала знать себя, и с Царьграда брала червонцы, и города были пыш-
ные, и храмы, и князья, князья русского рода, свои князья, а не  католи-
ческие недоверки. Все взяли бусурманы, все пропало. Только остались  мы,
сирые, да, как вдовица после крепкого мужа, сирая, так же как и мы, зем-
ля наша! Вот в какое время подали мы, товарищи, руку на братство! Вот на
чем стоит наше товарищество! Нет уз святее товарищества! Отец любит свое
дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то,  брат-
цы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе,  а  не  по
крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи,  но
таких, как в Русской земле, не было таких товарищей.  Вам  случалось  не
одному помногу пропадать на чужбине; видишь - и там  люди!  также  божий
человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы
поведать сердечное слово, - видишь: нет, умные люди, да не те; такие  же
люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, -  любить  не
то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал бог, что ни есть  в  тебе,
а... - сказал Тарас, и махнул рукой, и  потряс  седою  головою,  и  усом
моргнул, и сказал: - Нет, так любить никто не может! Знаю,  подло  заве-
лось теперь на земле нашей; думают только, чтобы при  них  были  хлебные
стоги, скирды да конные табуны их, да были бы целы в погребах запечатан-
ные меды их. Перенимают черт знает какие бусурманские обычаи;  гнушаются
языком своим; свой с своим не хочет говорить; свой своего  продает,  как
продают бездушную тварь на торговом рынке. Милость чужого короля,  да  и
не короля, а паскудная милость польского магната, который желтым чеботом
своим бьет их в морду, дороже для них всякого братства. Но у  последнего
подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и  в  поклонни-
честве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно
когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за
голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить  по-
зорное дело. Пусть же знают они все, что такое значит  в  Русской  земле
товарищество! Уж если на то пошло, чтобы умирать, - так никому ж из  них
не доведется так умирать!.. Никому, никому!.. Не хватит у них на то  мы-
шиной натуры их!
   Так говорил атаман и, когда кончил речь, все еще потрясал посеребрив-
шеюся в козацких делах головою. Всех, кто ни стоял, разобрала сильно та-
кая речь, дошед далеко, до самого сердца. Самые старейшие в рядах  стали
неподвижны, потупив седые головы в землю; слеза тихо накатывалася в ста-
рых очах; медленно отирали они ее рукавом. И потом все, как будто сгово-
рившись, махнули в одно время рукою и потрясли бывалыми головами. Знать,
видно, много напомнил им старый Тарас знакомого и лучшего, что бывает на
сердце у человека, умудренного горем, трудом, удалью и всяким невзгодьем
жизни, или хотя и не познавшего их, но много почуявшего молодою  жемчуж-
ною душою на вечную радость старцам родителям, родившим их.
   А из города уже выступало неприятельское войско, гремя  в  литавры  и
трубы, и, подбоченившись, выезжали паны, окруженные несметными  слугами.
Толстый полковник отдавал приказы. И стали наступать они тесно на козац-
кие таборы, грозя, нацеливаясь пищалями, сверкая очами и  блеща  медными
доспехами. Как только увидели козаки, что подошли они на ружейный  выст-
рел, все разом грянули в семипядные пищали, и, не перерывая, вс°  палили
они из пищалей. Далеко понеслось громкое хлопанье по всем окрестным  по-
лям и нивам, сливаясь в беспрерывный гул; дымом затянуло все поле, а за-
порожцы вс° палили, не переводя духу: задние только заряжали да  переда-
вали передним, наводя изумление на неприятеля, не  могшего  понять,  как
стреляли козаки, не заряжая ружей. Уже не видно было за  великим  дымом,
обнявшим то и другое воинство, не видно было, как то одного, то  другого
не ставало в рядах; но чувствовали ляхи, что густо летели пули  и  жарко
становилось дело; и когда попятились назад, чтобы посторониться от  дыма
и оглядеться, то многих недосчитались в рядах своих. А у козаков,  может
быть, другой-третий был убит на всю сотню. И вс° продолжали палить коза-
ки из пищалей, ни на минуту не давая промежутка. Сам  иноземный  инженер
подивился такой, никогда им не виданной тактике, сказавши  тут  же,  при
всех: "Вот бравые молодцы-запорожцы! Вот как нужно  биться  и  другим  в
других землях!" И дал совет поворотить тут же  на  табор  пушки.  Тяжело
ревнули широкими горлами чугунные  пушки;  дрогнула,  далеко  загудевши,
земля, и вдвое больше затянуло дымом все поле. Почуяли запах пороха сре-
ди площадей и улиц в дальних и  ближних  городах.  Но  нацелившие  взяли
слишком высоко: раскаленные ядра выгнули слишком высокую  дугу.  Страшно
завизжав по воздуху, перелетели они через головы всего табора и  углуби-
лись далеко в землю, взорвав и взметнув высоко на воздух  черную  землю.
Ухватил себя за волосы французский инженер при виде такого неискусства и
сам принялся наводить пушки, не глядя на то, что жарили и сыпали  пулями
беспрерывно козаки.
   Тарас видел еще издали, что беда будет всему Незамайковскому и  Стеб-
ликивскому куреню, и вскрикнул зычно: "Выбирайтесь скорей из-за возов, и
садись всякий на коня!" Но не поспели бы сделать то и другое козаки, ес-
ли бы Остап не ударил в самую середину; выбил фитили у шести пушкарей, у
четырех только не мог выбить: отогнали его назад ляхи.  А  тем  временем
иноземный капитан сам взял в руку фитиль, чтобы выпалить  из  величайшей
пушки, какой никто из казаков не видывал дотоле. Страшно глядела она ши-
рокою пастью, и тысяча смертей глядело оттуда. И как грянула она,  а  за
нею следом три другие, четырехкратно потрясши  глухо-ответную  землю,  -
много нанесли они горя! Не по одному козаку взрыдает старая мать, ударяя
себя костистыми руками в дряхлые перси. Не одна останется вдова в Глухо-
ве, Немирове, Чернигове и других  городах.  Будет,  сердечная,  выбегать
всякий день на базар, хватаясь за всех проходящих,  распознавая  каждого
из них в очи, нет ли между их одного, милейшего всех. Но  много  пройдет
через город всякого войска, и вечно не будет между ними одного, милейше-
го всех.
   Так, как будто и не бывало половины Незамайковского куреня! Как  гра-
дом выбивает вдруг всю ниву, где, что полновесный  червонец,  красовался
всякий колос, так их выбило и положило.
   Как же вскинулись козаки! Как схватились все!  Как  закипел  куренной
атаман Кукубенко, увидевши, что лучшей половины куреня  его  нет!  Разом
вбился он с остальными своими незамайковцами в самую середину.  В  гневе
иссек в капусту первого попавшегося, многих конников сбил с коней,  дос-
тавши копьем и конника и коня, пробрался к пушкарям  и  уже  отбил  одну
пушку. А уж там, видит, хлопочет уманский куренной атаман и Степан Гуска
уже отбивает главную пушку. Оставил он тех козаков и поворотил с  своими
в другую неприятельскую гущу. Так, где прошли незамайковцы - так  там  и
улица, где поворотились - так уж там и переулок! Так и видно, как редели
ряды и снопами валились ляхи! А у самых возов Вовтузенко, а спереди  Че-
ревиченко, а у дальних возов Д°гтяренко, а за ним куренной  атаман  Вер-
тыхвист. Двух уже шляхтичей поднял на копье Д°гтяренко, да напал наконец
на неподатливого третьего. Увертлив и крепок был лях, пышной сбруей  ук-
рашен и пятьдесят одних слуг привел с собою. Согнул он крепко  Д°гтярен-
ка, сбил его на землю и уже, замахнувшись на него саблей,  кричал:  "Нет
из вас, собак-козаков, ни одного, кто бы посмел противустать мне!"
   "А вот есть же!" - сказал и выступил вперед Мосий Шило.  Сильный  был
он козак, не раз атаманствовал на море и много  натерпелся  всяких  бед.
Схватили их турки у самого Трапезонта и всех забрали невольниками на га-
леры, взяли их по рукам и ногам в железные цепи, не давали по целым  не-
делям пшена и поили противной морской водою. Все  выносили  и  вытерпели
бедные невольники, лишь бы не переменять православной веры. Не  вытерпел
атаман Мосий Шило, истоптал ногами святой закон, скверною  чалмой  обвил
грешную голову, вошел в доверенность к паше, стал ключником на корабле и
старшим над всеми невольниками.  Много  опечалились  оттого  бедные  не-
вольники, ибо знали, что если свой продаст веру и пристанет к  угнетате-
лям, то тяжелей и горше быть под его рукой, чем под всяким  другим  нех-
ристом. Так и сбылось. Всех посадил Мосий Шило в новые  цепи  по  три  в
ряд, прикрутил им до самых белых костей жестокие веревки;  всех  перебил
по шеям, угощая подзатыльниками. И когда турки, обрадовавшись, что  дос-
тали себе такого слугу, стали пировать и, позабыв закон свой, все  пере-
пились, он принес все шестьдесят четыре ключа и роздал невольникам, что-
бы отмыкали себя, бросали бы цепи и кандалы в море, а брали  бы  наместо
того сабли да рубили турков. Много тогда набрали козаки добычи и вороти-
лись со славою в отчизну, и долго  бандуристы  прославляли  Мосия  Шила.
Выбрали бы его в кошевые, да был совсем чудной козак. Иной раз  повершал
такое дело, какого мудрейшему не придумать, а в  другой  -  просто  дурь
одолевала казака. Пропил он и прогулял все, всем задолжал на Сечи  и,  в
прибавку к тому, прокрался, как уличный вор: ночью утащил из чужого  ку-
реня всю козацкую сбрую и заложил шинкарю. За такое позорное дело привя-
зали его на базаре к столбу и положили возле дубину, чтобы всякий по ме-
ре сил своих отвесил ему по удару. Но не нашлось такого из всех запорож-
цев, кто бы поднял на него дубину, помня прежние его заслуги. Таков  был
козак Мосий Шило.
   "Так есть же такие, которые бьют вас, собак!" - сказал он,  ринувшись
на него. И уж так-то рубились они! И наплечники и  зерцала  погнулись  у
обоих от ударов. Разрубил на нем вражий  лях  железную  рубашку,  достав
лезвеем самого тела: зачервонела козацкая рубашка. Но не поглядел на  то
Шило, а замахнулся всей жилистой рукою (тяжела была коренастая  рука)  и
оглушил его внезапно по голове. Разлетелась медная  шапка,  зашатался  и
грянулся лях, а Шило принялся рубить и крестить оглушенного. Не добивай,
козак, врага, а лучше поворотись назад! Не поворотился  козак  назад,  и
тут же один из слуг убитого хватил его ножом в шею. Поворотился  Шило  и
уж достал было смельчака, но он пропал в пороховом дыме. Со всех  сторон
поднялось хлопанье из самопалов. Пошатнулся Шило и почуял, что рана была
смертельна. Упал он, наложил руку на свою рану и сказал,  обратившись  к
товарищам: "Прощайте, паныбратья, товарищи! Пусть  же  стоит  на  вечные
времена православная Русская земля и будет ей вечная честь!" И  зажмурил
ослабшие свои очи, и вынеслась козацкая душа из сурового тела. А там уже
выезжал Задорожний с своими, ломил ряды куренной Вертыхвист  и  выступал
Балаган.
   - А что, паны? - сказал Тарас, перекликнувшись с  куренными.  -  Есть
еще порох в пороховницах? Не ослабела ли козацкая сила? Не гнутся ли ко-
заки?
   - Есть еще, батько, порох в пороховницах. Не  ослабела  еще  козацкая
сила; еще не гнутся казаки!
   И наперли сильно козаки: совсем смешали все ряды. Низкорослый полков-
ник ударил сбор и велел выкинуть восемь малеванных знамен, чтобы собрать
своих, рассыпавшихся далеко по всему полю. Все бежали ляхи  к  знаменам;
но не успели они еще выстроиться, как уже куренной атаман Кукубенко уда-
рил вновь с своими незамайковцами в середину и напал прямо на  толстопу-
зого полковника. Не  выдержал  полковник  и,  поворотив  коня,  пустился
вскачь; а Кукубенко далеко гнал его через все поле, не  дав  ему  соеди-
ниться с полком. Завидев то с бокового куреня, Степан Гуска пустился ему
навпереймы, с арканом в руке, всю пригнувши голову к лошадиной  шее,  и,
улучивши время, с одного раза накинул аркан ему на шею. Весь  побагровел
полковник, ухватясь за веревку обеими руками и силясь разорвать  ее,  но
уже дюжий размах вогнал ему в самый живот гибельную пику. Там и  остался
он, пригвожденный к земле. Но несдобровать и Гуске! Не успели оглянуться
козаки, как уже увидели Степана Гуску, поднятого на четыре копья. Только
и успел-сказать бедняк: "Пусть же пропадут все враги и ликует вечные ве-
ки Русская земля!" И там же испустил дух свой.
   Оглянулись козаки, а уж там, сбоку, козак Метелыця угощает ляхов, ше-
ломя того и другого; а уж там, с другого, напирает с своими атаман Невы-
лычкий; а у возов ворочает врага и бьется Закрутыгуба; а у дальних возов
третий Пысаренко отогнал уже целую ватагу. А уж  там,  у  других  возов,
схватились и бьются на самых возах.
   - Что, паны? - перекликнулся атаман Тарас, проехавши впереди всех.  -
Есть ли еще порох в пороховницах? Крепка ли еще козацкая сила? Не гнутся
ли еще козаки?
   - Есть еще, батько, порох в пороховницах; еще крепка  козацкая  сила;
еще не гнутся козаки!
   А уж упал с воза Бовдюг. Прямо под самое сердце пришлась ему пуля, но
собрал старый весь дух свой и сказал: "Не жаль расстаться с светом.  Дай
бог и всякому такой кончины! Пусть же славится  до  конца  века  Русская
земля!" И понеслась к вышинам Бовдюгова душа рассказать давно  отошедшим
старцам, как умеют биться на Русской земле и, еще лучше того, как  умеют
умирать в ней за святую веру.
   Балабан, куренной атаман, скоро после него грянулся также  на  землю.
Три смертельные раны достались ему: от копья, от пули и от тяжелого  па-
лаша. А был один из доблестнейших козаков; много совершил он  под  своим
атаманством морских походов, но славнее всех был поход к анатольским бе-
регам. Много набрали они тогда цехинов, дорогой турецкой габы,  киндяков
и всяких убранств, но мыкнули горе на обратном пути:  попались,  сердеч-
ные, под турецкие ядра. Как хватило их с корабля - половина челнов  зак-
ружилась и перевернулась, потопивши не одного в воду, но  привязанные  к
бокам камыши спасли челны от потопления. Балабан отплыл на всех  веслах,
стал прямо к солнцу и через то сделался невиден турецкому  кораблю.  Всю
ночь потом черпаками и шапками выбирали они воду, латая пробитые  места;
из козацких штанов нарезали парусов, понеслись и убежали от  быстрейшего
турецкого корабля. И мало того что прибыли безбедно  на  Сечу,  привезли
еще златошвейную ризу архимандриту Межигорского киевского монастыря и на
Покров, что на Запорожье, оклад из чистого серебра. И славили долго  по-
том бандуристы удачливость козаков. Поникнул он теперь  головою,  почуяв
предсмертные муки, и тихо сказал: "Сдается мне, паны-браты, умираю хоро-
шею смертью: семерых изрубил, девятерых копьем исколол.  Истоптал  конем
вдоволь, а уж не припомню, скольких достал пулею. Пусть же цветет  вечно
Русская земля!.." И отлетела его душа.
   Козаки, козаки! не выдавайте лучшего цвета вашего войска! Уже  обсту-
пили Кукубенка, уже семь человек только осталось изо всего  Незамайковс-
кого куреня; уже и те отбиваются через силу;  уже  окровавилась  на  нем
одежда. Сам Тарас, увидя беду его, поспешил на выручку. Но поздно подос-
пели козаки: уже успело ему углубиться под сердце копье прежде, чем были
отогнаны обступившие его враги. Тихо склонился он на  руки  подхватившим
его козакам, и хлынула ручьем молодая кровь, подобно дорогому вину,  ко-
торое несли в склянном сосуде из погреба неосторожные слуги, поскользну-
лись тут же у входа и разбили дорогую сулею: все разлилось на землю  ви-
но, и схватил себя за голову прибежавший  хозяин,  сберегавший  его  про
лучший случай в жизни, чтобы если приведет бог на  старости  лет  встре-
титься с товарищем юности, то чтобы помянуть бы вместе  с  ним  прежнее,
иное время, когда иначе и лучше  веселился  человек...  Повел  Кукубенко
вокруг себя очами и проговорил: "Благодарю бога, что довелось  мне  уме-
реть при глазах ваших, товарищи! Пусть же после нас  живут  еще  лучшие,
чем мы, и красуется вечно любимая Христом Русская земля!" И вылетела мо-
лодая душа. Подняли ее ангелы под руки и понесли к небесам. Хорошо будет
ему там. "Садись, Кукубенко, одесную меня! - скажет ему Христос, - ты не
изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде  чело-
века, хранил и сберегал мою церковь". Всех опечалила  смерть  Кукубенка.
Уже редели сильно козацкие ряды; многих, многих храбрых уже недосчитыва-
лись; но стояли и держались еще козаки.
   - А что, паны? - перекликнулся Тарас с оставшимися куренями.  -  Есть
ли еще порох в пороховницах? Не иступились ли сабли? Не утомилась ли ко-
зацкая сила? Не погнулись ли козаки?
   - Достанет еще, батько, пороху! Годятся еще сабли; не  утомилась  ко-
зацкая сила; не погнулись еще козаки!
   И рванулись снова козаки так, как бы и потерь никаких  не  потерпели.
Уже три только куренных атамана осталось в живых.  Червонели  уже  всюду
красные реки; высоко гатились мосты из козацких и вражьих тел.  Взглянул
Тарас на небо, а уж по небу потянулась вереница кречетов. Ну, будет  ко-
му-то пожива! А уж там подняли на копье Метелыцю. Уже голова другого Пы-
саренка, завертевшись, захлопала очами. Уже подломился и бухнулся о зем-
лю начетверо изрубленный Охрим Гуска. "Ну!"  -  сказал  Тарас  и  махнул
платком. Понял тот знак Остап и ударил сильно, вырвавшись из  засады,  в
конницу. Не выдержали сильного напору ляхи, а он их гнал и нагнал  прямо
на место, где были убиты в землю копья и обломки  копьев.  Пошли  споты-
каться и падать кони и лететь через их головы ляхи. А в это  время  кор-
сунцы, стоявшие последние за возами, увидевши, что уже достанет ружейная
пуля, грянули вдруг из самопалов. Все сбились и растерялись ляхи, и при-
ободрились козаки. "Вот и наша победа!" - раздались со всех сторон запо-
рожские голоса, затрубили в трубы и выкинули победную хоругвь. Везде бе-
жали и крылись разбитые ляхи. "Ну, нет, еще не совсем победа!" -  сказал
Тарас, глядя на городские ворота, и сказал он правду.
   Отворились ворота, и вылетел оттуда гусарский полк, краса всех конных
полков. Под всеми всадниками были все как один бурые  аргамаки.  Впереди
других понесся витязь всех бойчее, всех красивее. Так  и  летели  черные
волосы из-под медной его шапки; вился завязанный на руке  дорогой  шарф,
шитый руками первой красавицы. Так и оторопел Тарас, когда  увидел,  что
это был Андрий. А он между тем, объятый пылом и жаром битвы, жадный зас-
лужить навязанный на руку подарок, понесся, как молодой борзой пес, кра-
сивейший, быстрейший и молодший всех в стае.  Атукнул  на  него  опытный
охотник - и он понесся, пустив прямой чертой по воздуху свои ноги,  весь
покосившись набок всем телом, взрывая снег и десять раз выпереживая  са-
мого зайца в жару своего бега. Остановился старый Тарас и глядел на  то,
как он чистил перед собою дорогу, разгонял, рубил и сыпал удары  направо
и налево. Не вытерпел Тарас и закричал: "Как?.. Своих?..  Своих,  чертов
сын, своих бьешь?.." Но Андрий не различал, кто пред ним был,  свои  или
другие какие; ничего не видел он. Кудри, кудри он видел, длинные,  длин-
ные кудри, и подобную речному лебедю грудь, и снежную шею,  и  плечи,  и
все, что создано для безумных поцелуев.
   "Эй, хлопьята! заманите мне только его к лесу,  заманите  мне  только
его!" - кричал Тарас. И вызвалось тот же час тридцать быстрейших козаков
заманить его. И, поправив на себе высокие шапки, тут же пустились на ко-
нях прямо наперерез гусарам. Ударили сбоку на передних, сбили их,  отде-
лили от задних, дали по гостинцу тому и другому, а Голокопытенко  хватил
плашмя по спине Андрия, и в тот же час пустились бежать от них,  сколько
достало козацкой мочи. Как вскинулся Андрий!  Как  забунтовала  по  всем
жилкам молодая кровь! Ударив острыми шпорами коня, во весь  дух  полетел
он за козаками, не глядя назад, не видя, что позади всего  только  двад-
цать человек успело поспевать за ним. А козаки летели во  всю  прыть  на
конях и прямо поворотили к лесу. Разогнался на коне Андрий и  чуть  было
уже не настигнул Голокопытенка, как вдруг чья-то сильная  рука  ухватила
за повод его коня. Оглянулся Андрий: пред ним Тарас!  Затрясся  он  всем
телом и вдруг стал бледен...
   Так школьник, неосторожно задравши своего товарища и получивши за  то
от него удар линейкою по лбу, вспыхивает, как огонь, бешеный выскакивает
из лавки и гонится за испуганным товарищем своим, готовый разорвать  его
на части; и вдруг наталкивается на входящего в класс учителя: вмиг  при-
тихает бешеный порыв и упадает бессильная ярость. Подобно  ему,  в  один
миг пропал, как бы не бывал вовсе, гнев Андрия. И видел он  перед  собою
одного только страшного отца.
   - Ну, что ж теперь мы будем делать? - сказал Тарас, смотря прямо  ему
в очи.
   Но ничего не знал на то сказать Андрий и стоял, утупивши в землю очи.
   - Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?
   Андрий был безответен.
   - Так продать? продать веру? продать своих? Стой же, слезай с коня!
   Покорно, как ребенок, слез он с коня и остановился ни  жив  ни  мертв
перед Тарасом.
   - Стой и не шевелись! Я тебя породил, я тебя и убью! -  сказал  Тарас
и, отступивши шаг назад, снял с плеча ружье.
   Бледен как полотно был Андрий; видно было, как тихо  шевелились  уста
его и как он произносил чье-то имя; но это не было имя отчизны, или  ма-
тери, или братьев - это было имя прекрасной полячки. Тарас выстрелил.
   Как хлебный колос, подрезанный серпом, как молодой барашек, почуявший
под сердцем смертельное железо, повис он головой и повалился  на  траву,
не сказавши ни одного слова.
   Остановился сыноубийца и глядел долго на бездыханный труп. Он  был  и
мертвый прекрасен: мужественное лицо его, недавно исполненное силы и не-
победимого для жен очарованья, все еще выражало чудную  красоту;  черные
брови, как траурный бархат, оттеняли его побледневшие черты.
   - Чем бы не козак был? - сказал Тарас, - и станом высокий, и  черноб-
ровый, и лицо как у дворянина, и рука была крепка в бою! Пропал,  пропал
бесславно, как подлая собака!
   - Батько, что ты сделал? Это ты убил его? - сказал подъехавший в  это
время Остап.
   Тарас кивнул головою.
   Пристально поглядел мертвому в очи Остап. Жалко ему  стало  брата,  и
проговорил он тут же:
   - Предадим же, батько, его честно земле, чтобы не поругались над  ним
враги и не растаскали бы его тела хищные птицы.
   - Погребут его и без нас! - сказал Тарас, - будут у него  плакальщики
и утешницы!
   И минуты две думал он, кинуть ли его на  расхищенье  волкам-сыромахам
или пощадить в нем рыцарскую доблесть, которую храбрый должен уважать  в
ком бы то ни было. Как видит, скачет к нему на коне Голокопытенко:
   - Беда, атаман, окрепли ляхи, прибыла на подмогу свежая сила!..
   Не успел сказать Голокопытенко, скачет Вовтузенко:
   - Беда, атаман, новая валит еще сила!..
   Не успел сказать Вовтузенко, Пысаренко бежит бегом, уже без коня:
   - Где ты, батьку? Ищут тебя козаки. Уж убит куренной атаман  Невылыч-
кий, Задорожний убит, Черевиченко убит. Но стоят козаки, не  хотят  уми-
рать, не увидев тебя в очи; хотят, чтобы взглянул ты на них перед смерт-
ным часом!
   - На коня, Остап! - сказал Тарас и спешил, чтобы застать еще козаков,
чтобы поглядеть еще на них и чтобы они взглянули перед смертью на своего
атамана.
   Но не выехали они еще из лесу, а уж неприятельская сила  окружила  со
всех сторон лес, и меж деревьями везде показались всадники с  саблями  и
копьями. "Остап!.. Остап, не поддавайся!.." - кричал Тарас, а сам, схва-
тивши саблю наголо, начал честить первых попавшихся на все  боки.  А  на
Остапа уже наскочило вдруг шестеро; но не в добрый час, видно,  наскочи-
ло: с одного полетела голова, другой перевернулся,  отступивши;  угодило
копьем в ребро третьего; четвертый был поотважней, уклонился головой  от
пули, и попала в конскую грудь горячая пуля, - вздыбился  бешеный  конь,
грянулся о землю и задавил под собою всадника. "Добре,  сынку!..  Добре,
Остап!.. - кричал Тарас. - Вот я следом за тобою!.." А сам все отбивался
от наступавших. Рубится и бьется Тарас, сыплет гостинцы тому  и  другому
на голову, а сам глядит все вперед на Остапа  и  видит,  что  уже  вновь
схватилось с Остапом мало не восьмеро разом. "Остап!.. Остап, не  подда-
вайся!.." Но уж одолевают Остапа; уже один накинул ему на шею аркан, уже
вяжут, уже берут Остапа. "Эх, Остап, Остап!.. - кричал Тарас, пробиваясь
к нему, рубя в капусту встречных и поперечных. - Эх, Остап, Остап!.." Но
как тяжелым камнем хватило его самого в ту же минуту. Все закружилось  и
перевернулось в глазах его. На миг смешанно сверкнули пред  ним  головы,
копья, дым, блески огня, сучья с древесными листьями, мелькнувшие ему  в
самые очи. И грохнулся он, как подрубленный дуб, на землю. И туман  пок-
рыл его очи.


   X

   - Долго же я спал! - сказал  Тарас,  очнувшись,  как  после  трудного
хмельного сна, и стараясь распознать окружавшие его  предметы.  Страшная
слабость одолевала его члены. Едва метались пред ним стены и углы незна-
комой светлицы. Наконец заметил он, что пред ним сидел Товкач, и,  каза-
лось, прислушивался но всякому его дыханию.
   "Да, - подумал про себя Товкач, - заснул бы ты, может быть, и навеки!
" Но ничего не сказал, погрозил пальцем и дал знак молчать.
   - Да скажи же мне, где я теперь? - спросил опять Тарас, напрягая ум и
стараясь припомнить бывшее.
   - Молчи ж! - прикрикнул сурово на него товарищ. - Чего тебе  еще  хо-
чется знать? Разве ты не видишь, что весь изрублен? Уж две недели как мы
с тобою скачем не переводя духу и как ты в горячке и жару несешь и горо-
дишь чепуху. Вот в первый раз заснул покойно. Молчи ж,  если  не  хочешь
нанести сам себе беду.
   Но Тарас все старался и силился собрать свои мысли и припомнить  быв-
шее.
   - Да ведь меня же схватили и окружили было совсем ляхи? Мне ж не было
никакой возможности выбиться из толпы?
   - Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! - закричал  Товкач  сердито,
как нянька, выведенная из терпенья, кричит неугомонному  повесе-ребенку.
- Что пользы знать тебе, как выбрался? Довольно того, что выбрался. Наш-
лись люди, которые тебя не выдали, - ну, и будет с тебя! Нам еще  немало
ночей скакать вместе. Ты думаешь, что пошел  за  простого  козака?  Нет,
твою голову оценили в две тысячи червонных.
   - А Остап? - вскрикнул вдруг Тарас, понатужился приподняться и  вдруг
вспомнил, как Остапа схватили и связали в глазах его и что он теперь уже
в ляшских руках.
   И обняло горе старую голову. Сорвал и сдернул он  все  перевязки  ран
своих, бросил их далеко прочь, хотел громко что-то сказать  -  и  вместо
того понес чепуху; жар и бред вновь овладели им, и понеслись без толку и
связи безумные речи.
   А между тем верный товарищ стоял пред ним,  бранясь  и  рассыпая  без
счету жестокие уморительные слова и упреки. Наконец схватил  он  его  за
ноги и руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевязки, увернул  его
в воловью кожу, увязал в лубки и, прикрепивши веревками к седлу, помчал-
ся вновь с ним в дорогу.
   - Хоть неживого, да довезу тебя! Не попущу,  чтобы  ляхи  поглумились
над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в
воду. Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да  пусть
же степовой наш орел, а не ляшский, не тот, что  прилетает  из  польской
земли. Хоть неживого, а довезу тебя до Украйны!
   Там говорил верный товарищ. Скакал без отдыху дни  и  ночи  и  привез
его, бесчувственного, в самую Запорожскую Сечь. Там принялся  он  лечить
его неутомимо травами и смачиваньями; нашел  какую-то  знающую  жидовку,
которая месяц поила его разными снадобьями, и наконец Тарасу стало  луч-
ше. Лекарства ли или своя железная сила взяла верх, только он через пол-
тора месяца стал на ноги; раны зажили, и только одни сабельные рубцы да-
вали знать, как глубоко когда-то был ранен старый козак. Однако  же  за-
метно стал он пасмурен и печален. Три тяжелые морщины насунулись на  лоб
его и уже больше никогда не сходили с него. Оглянулся он  теперь  вокруг
себя: все новое на Сечи, все перемерли старые  товарищи.  Ни  одного  из
тех, которые стояли за правое дело, за веру и братство.  И  те,  которые
отправились с кошевым в угон за татарами, и тех уже не было  давно:  все
положили головы, все сгибли - кто положив на самом бою  честную  голову,
кто от безводья и бесхлебья среди крымских солончаков, кто в плену  про-
пал, не вынесши позора; и самого прежнего кошевого уже давно не было  на
свете, и никого из старых товарищей; и уже давно поросла травою когда-то
кипевшая козацкая сила. Слышал он только, что был пир,  сильный,  шумный
пир: вся перебита вдребезги посуда; нигде не  осталось  вина  ни  капли,
расхитили гости и слуги все дорогие кубки и сосуды, -  и  смутный  стоит
хозяин дома, думая:"Лучше б и не было того пира". Напрасно старались за-
нять и развеселить Тараса; напрасно бородатые, седые бандуристы, проходя
по два и по три, расславляли его козацкие подвиги. Сурово  и  равнодушно
глядел он на все, и на неподвижном лице  его  выступала  неугасимая  го-
ресть, и, тихо понурив голову, говорил он: "Сын мой! Остап мой!"
   Запорожцы собирались на морскую экспедицию. Двести челнов спущены бы-
ли в Днепр, и Малая Азия видела их, с бритыми головами и длинными  чуба-
ми, предававшими мечу и огню цветущие берега ее; видела чалмы своих  ма-
гометанских обитателей раскиданными, подобно ее бесчисленным цветам,  на
смоченных кровию полях и плававшими у берегов. Она видела немало  запач-
канных дегтем запорожских шаровар, мускулистых рук с черными  нагайками.
Запорожцы переели и переломали весь виноград; в мечетях  оставили  целые
кучи навозу; персидские дорогие шали употребляли вместо очкуров и  опоя-
сывали ими запачканные свитки. Долго еще после находили в тех местах за-
порожские коротенькие люльки. Они весело плыли назад; за ними гнался де-
сятипушечный турецкий корабль и залпом из всех  орудий  своих  разогнал,
как птиц, утлые их челны. Третья часть их потонула в  морских  глубинах,
но остальные снова собрались вместе и прибыли к устью Днепра  с  двенад-
цатью бочонками, набитыми цехинами. Но все это уже не  занимало  Тараса.
Он уходил в луга и степи, будто бы за охотою, но заряд его оставался не-
выстрелянным. И, положив ружье, полный тоски, садился он на морской  бе-
рег. Долго сидел он там, понурив голову и все говоря: "Остап мой!  Остап
мой!" Перед ним сверкало и расстилалось Черное море; в дальнем тростнике
кричала чайка; белый ус его серебрился, и слеза капала одна за другою.
   И не выдержал наконец Тарас. "Что бы ни было,  пойду  разведать,  что
он: жив ли он? в могиле? или уже и в самой могиле нет его?  Разведаю  во
что бы то ни стало!" И через неделю уже очутился он в городе Умани, воо-
руженный, на коне, с копьем, саблей, дорожной баклагой у седла, походным
горшком с саламатой, пороховыми патронами, лошадиными  путами  и  прочим
снарядом. Он прямо подъехал к нечистому, запачканному домишке, у которо-
го небольшие окошки едва были видны, закопченные неизвестно  чем;  труба
заткнута была тряпкою, и дырявая крыша вся была покрыта воробьями.  Куча
всякого сору лежала пред самыми дверьми. Из окна выглядывала голова  жи-
довки, в чепце с потемневшими жемчугами.
   - Муж дома? - сказал Бульба, слезая с коня и привязывая повод  к  же-
лезному крючку, бывшему у самых дверей.
   - Дома, - сказала жидовка и поспешила тот же час выйти с  пшеницей  в
корчике для коня и стопой пива для рыцаря.
   - Где же твой жид?
   - Он в другой светлице молится, - проговорила жидовка, кланяясь и по-
желав здоровья в то время, когда Бульба поднес к губам стопу.
   - Оставайся здесь, накорми и напои моего коня, а я пойду  поговорю  с
ним один. У меня до него дело.
   Этот жид был известный Янкель. Он  уже  очутился  тут  арендатором  и
корчмарем; прибрал понемногу всех окружных панов и шляхтичей в свои  ру-
ки, высосал понемногу почти все деньги и сильно означил  свое  жидовское
присутствие в той стране. На расстоянии трех миль во все стороны не  ос-
тавалось ни одной избы в порядке: все валилось и дряхлело, все  пораспи-
валось, и осталась бедность да лохмотья; как после пожара или чумы,  вы-
ветрился весь край. И если бы десять лет еще пожил там  Янкель,  то  он,
вероятно, выветрил бы и все воеводство. Тарас вошел в светлицу. Жид  мо-
лился, накрывшись своим довольно запачканным саваном, и оборотился, что-
бы в последний раз плюнуть, по обычаю своей веры, как  вдруг  глаза  его
встретили стоявшего напади Бульбу. Так и бросились жиду прежде  всего  в
глаза две тысячи червонных, которые были обещаны за его  голову;  но  он
постыдился своей корысти и силился подавить в себе вечную мысль о  золо-
те, которая, как червь, обвивает душу жида.
   - Слушай, Янкель! - сказал Тарас жиду, который начал перед  ним  кла-
няться и запер осторожно дверь, чтобы их не видели. - Я спас твою жизнь,
- тебя бы разорвали, как собаку, запорожцы; теперь твоя очередь,  теперь
сделай мне услугу!
   Лицо жида несколько поморщилось.
   - Какую услугу? Если такая услуга, что можно сделать, то для чего  не
сделать?
   - Не говори ничего. Вези меня в Варшаву.
   - В Варшаву? Как в Варшаву? - сказал Янкель. Брови и плечи его подня-
лись вверх от изумления.
   - Не говори мне ничего. Вези меня в Варшаву. Что бы ни было, а я хочу
еще раз увидеть его, сказать ему хоть одно слово.
   - Кому сказать слово?
   - Ему, Остапу, сыну моему.
   - Разве пан не слышал, что уже...
   - Знаю, знаю все: за мою голову дают две тысячи червонных. Знают  же,
они, дурни, цену ей! Я тебе пять тысяч дам. Вот тебе две тысячи  сейчас,
- Бульба высыпал из кожаного гамана две тысячи червонных, - а  остальные
- как ворочусь.
   Жид тотчас схватил полотенце и накрыл им червонцы.
   - Ай, славная монета! Ай, добрая монета! -  говорил  он,  вертя  один
червонец в руках и пробуя на зубах. - Я думаю, тот человек,  у  которого
пан обобрал такие хорошие червонцы, и часу не прожил на свете, пошел тот
же час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев.
   - Я бы не просил тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в  Варшаву;
но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не го-
разд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведе-
те; вы знаете все штуки; вот для чего я пришел к тебе! Да и в Варшаве  я
бы сам собою ничего не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!
   - А пан думает, что так прямо взял кобылу, запряг, да и "эй,  ну  по-
шел, сивка!". Думает пан, что можно так, как есть, не  спрятавши,  везти
пана?
   - Ну, так прятай, прятай как знаешь; в порожнюю бочку, что ли?
   - Ай, ай! А пан думает, разве можно спрятать его в бочку?  Пан  разве
не знает, что всякий подумает, что в бочке горелка?
   - Ну, так и пусть думает, что горелка.
   - Как пусть думает, что горелка? - сказал жид и схватил  себя  обеими
руками за пейсики и потом поднял кверху обе руки.
   - Ну, что же ты так оторопел?
   - А пан разве не знает, что бог на то создал горелку, чтобы ее всякий
пробовал! Там вс° лакомки, ласуны: шляхтич будет бежать  верст  пять  за
бочкой, продолбит как раз дырочку, тотчас увидит, что не течет,  и  ска-
жет: "Жид не повезет порожнюю бочку; верно, тут есть  что-нибудь.  Схва-
тить жида, связать жида, отобрать все деньги у жида, посадить  в  тюрьму
жида!" Потому что все, что ни есть недоброго, все валится на жида; пото-
му что жида всякий принимает за собаку; потому что думают, уж и не чело-
век, коли жид.
   - Ну, так положи меня в воз с рыбою!
   - Не можно, пан; ей-богу, не можно. По всей Польше люди  голодны  те-
перь, как собаки: и рыбу раскрадут, и пана нащупают.
   - Так вези меня хоть на черте, только вези!
   - Слушай, слушай, пан! - сказал жид, посунувши обшлага рукавов  своих
и подходя к нему с растопыренными руками. - Вот что мы  сделаем.  Теперь
строят везде крепости и замки; из Неметчины приехали французские инжене-
ры, а потому по дорогам везут много кирпичу и камней. Пан пусть ляжет на
дне воза, а верх я закладу кирпичом. Пан здоровый и крепкий  с  виду,  и
потому ему ничего, коли будет тяжеленько; а я сделаю в возу снизу дыроч-
ку, чтобы кормить пана.
   - Делай как хочешь, только вези!
   И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две  клячи.
На одной из них сидел высокий Янкель, и  длинные  курчавые  пейсики  его
развевались из-под жидовского яломка по мере того, как он подпрыгивал на
лошади, длинный, как верста, поставленная на дороге.


   XI

   В то время, когда происходило  описываемое  событие,  на  пограничных
местах не было еще никаких таможенных  чиновников  и  объездчиков,  этой
страшной грозы предприимчивых людей, и потому всякий мог везти, что  ему
вздумалось. Если же кто и производил обыск и  ревизовку,  то  делал  это
большею частию для своего собственного удовольствия,  особливо  если  на
возу находились заманчивые для глаз предметы и если его собственная рука
имела порядочный вес и тяжесть. Но кирпич не находил охотников и  въехал
беспрепятственно в главные городские ворота. Бульба в своей тесной клет-
ке мог только слышать шум, крики возниц и больше ничего. Янкель, подпры-
гивая на своем коротком, запачканном пылью рысаке,  поворотил,  сделавши
несколько кругов, в темную узенькую улицу, носившую название  Грязной  и
вместе Жидовской, потому что здесь действительно находились  жиды  почти
со всей Варшавы. Эта улица чрезвычайно походила на вывороченную внутрен-
ность заднего двора. Солнце, казалось, не заходило сюда вовсе. Совершен-
но почерневшие деревянные домы, со множеством протянутых из окон жердей,
увеличивали еще более мрак. Изредка краснела между ними кирпичная стена,
но и та уже во многих местах превращалась совершенно  в  черную.  Иногда
только вверху ощекатуренный кусок стены,  обхваченный  солнцем,  блистал
нестерпимою для глаз белизною. Тут все состояло  из  сильных  резкостей:
трубы, тряпки, шелуха, выброшенные разбитые чаны. Всякий, что только бы-
ло у него негодного,  швырял  на  улицу,  доставляя  прохожим  возможные
удобства питать все чувства свои этою дрянью. Сидящий  на  коне  всадник
чуть-чуть не доставал рукою жердей, протянутых через улицу из одного до-
ма в другой, на которых висели жидовские чулки, коротенькие панталонцы и
копченый гусь. Иногда довольно смазливенькое  личико  еврейки,  убранное
потемневшими бусами, выглядывало из ветхого окошка. Куча  жиденков,  за-
пачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи.
Рыжий жид, с веснушками по всему лицу,  делавшими  его  похожим  на  во-
робьиное яйцо, выглянул из окна, тотчас заговорил с Янкелем на своем та-
рабарском наречии, и Янкель тотчас въехал в один двор. По улице шел дру-
гой жид, остановился, вступил тоже в разговор, и когда  Бульба  выкараб-
кался наконец из-под кирпича, он увидел трех жидов, говоривших с большим
жаром.
   Янкель обратился к нему и сказал, что все будет сделано, что его  Ос-
тап сидит в городской темнице, и хотя трудно уговорить стражей, но,  од-
нако ж, он надеется доставить ему свидание.
   Бульба вошел с тремя жидами в комнату.
   Жиды начали опять говорить между собою на своем непонятном языке. Та-
рас поглядывал на каждого из них. Что-то, казалось, сильно потрясло его:
на грубом и равнодушном лице его вспыхнуло какое-то сокрушительное пламя
надежды - надежды той, которая посещает иногда человека в последнем гра-
дусе отчаяния; старое сердце его начало сильно биться, как будто у  юно-
ши.
   - Слушайте, жиды! - сказал он, и в словах его было что-то  восторжен-
ное. - Вы вс° на свете можете сделать, выкопаете хоть из дна морского; и
пословица давно уже говорит, что жид самого себя украдет,  когда  только
захочет украсть. Освободите мне моего Остапа! Дайте случай  убежать  ему
от дьявольских рук. Вот я этому человеку обещал двенадцать тысяч червон-
ных, - я прибавляю еще двенадцать. Все, какие у меня есть, дорогие кубки
и закопанное в земле золото, хату и последнюю одежду продам и заключу  с
вами контракт на всю жизнь, с тем чтобы все, что ни добуду на войне, де-
лить с вами пополам.
   - О, не можно любезный пан, не можно! - сказал со вздохом Янкель.
   - Нет, не можно! - сказал другой жид.
   Все три жида взглянули один на другого.
   - А попробовать? - сказал третий, боязливо поглядывая на двух других,
- может быть, бог даст.
   Все три жида заговорили по-немецки.  Бульба,  как  ни  наострял  свой
слух, ничего не мог отгадать; он слышал только часто произносимое  слово
"Мардохай", и больше ничего.
   - Слушай, пан! - сказал Янкель, - нужно посоветоваться с таким  чело-
веком, какого еще никогда не было на свете. У-у! то  такой  мудрый,  как
Соломон; и когда он ничего не сделает, то уж никто на свете не  сделает.
Сиди тут; вот ключ, и не впускай никого!
   Жиды вышли на улицу.
   Тарас запер дверь и смотрел в маленькое окошечко на этот грязный  жи-
довский проспект. Три жида остановились посредине улицы и стали говорить
довольно азартно; к ним присоединился скоро четвертый, наконец, и пятый.
Он слышал опять повторяемое:  "Мардохай,  Мардохай".  Жиды  беспрестанно
посматривали в одну сторону улицы; наконец в конце ее из-за одного дрян-
ного дома показалась нога в жидовском башмаке и замелькали  фалды  полу-
кафтанья. "А, Мардохай, Мардохай!" - закричали все жиды  в  один  голос.
Тощий жид, несколько короче Янкеля, но гораздо более покрытый морщинами,
с преогромною верхнею губою, приблизился к нетерпеливой толпе, и все жи-
ды наперерыв спешили рассказать ему, причем Мардохай несколько раз  пог-
лядывал на маленькое окошечко, и Тарас догадывался, что речь шла о  нем.
Мардохай размахивал руками, слушал, перебивал речь, часто плевал на сто-
рону и, подымая фалды полукафтанья, засовывал в карман  руку  и  вынимал
какие-то побрякушки, причем показывал прескверные свои панталоны.  Нако-
нец все жиды подняли такой крик, что жид, стоявший  на  стороже,  должен
был дать знак к молчанию, и Тарас уже начал опасаться за  свою  безопас-
ность, но, вспомнивши, что жиды не могут иначе рассуждать, как на улице,
и что их языка сам демон не поймет, он успокоился.
   Минуты две спустя жиды вместе вошли в его комнату.  Мардохай  прибли-
зился к Тарасу, потрепал его по плечу и сказал: "Когда мы да бог захочем
сделать, то уже будет так, как нужно".
   Тарас поглядел на этого Соломона, какого еще не было на свете, и  по-
лучил некоторую надежду. Действительно, вид его  мог  внушить  некоторое
доверие: верхняя губа у него была просто  страшилище;  толщина  ее,  без
сомнения, увеличилась от посторонних причин. В бороде у  этого  Соломона
было только пятнадцать волосков, и то на левой стороне. На лице у  Соло-
мона было столько знаков побоев, полученных за удальство,  что  он,  без
сомнения, давно потерял счет им и привык их считать за родимые пятна.
   Мардохай ушел вместе с товарищами, исполненными удивления к его  муд-
рости. Бульба остался один. Он был в странном, небывалом  положении:  он
чувствовал в первый раз в жизни беспокойство. Душа его была в лихорадоч-
ном состоянии. Он не был тот прежний, непреклонный, неколебимый, крепкий
как дуб; он был малодушен; он был теперь слаб. Он вздрагивал при  каждом
шорохе, при каждой новой жидовской фигуре, показывавшейся в конце улицы.
В таком состоянии пробыл он, наконец, весь день; не ел, не пил, и  глаза
его не отрывались ни на час от небольшого окошка на улицу.  Наконец  уже
ввечеру поздно показался Мардохай и Янкель. Сердце Тараса замерло.
   - Что? удачно? - спросил он их с нетерпением дикого коня.
   Но прежде еще, нежели жиды собрались с духом отвечать, Тарас заметил,
что у Мардохая уже не было последнего локона, который хотя довольно  не-
опрятно, но все же вился кольцами из-под яломка его. Заметно  было,  что
он хотел что-то сказать, но наговорил такую дрянь, что Тарас  ничего  не
понял. Да и сам Янкель прикладывал очень часто руку во рту, как будто бы
страдал простудою.
   - О, любезный пан! - сказал Янкель, - теперь совсем не можно!  Ей-бо-
гу, не можно! Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову напле-
вать. Вот и Мардохай скажет. Мардохай делал такое, какого еще  не  делал
ни один человек на свете; но бог не захотел, чтобы так было. Три  тысячи
войска стоят, и завтра их всех будут казнить.
   Тарас глянул в глаза жидам, но уже без нетерпения и гнева.
   - А если пан хочет видеться, то завтра нужно рано, так  чтобы  еще  и
солнце не всходило. Часовые  соглашаются,  и  один  левентарь  обещался.
Только пусть им не будет на том свете счастья! Ой, вей мир! Что  это  за
корыстный народ! И между нами таких нет: пятьдесят червонцев я дал  каж-
дому, а левентарю...
   - Хорошо. Веди меня к нему! - произнес Тарас решительно, и вся  твер-
дость возвратилась в его душу.
   Он согласился на предложение Янкеля переодеться  иностранным  графом,
приехавшим из немецкой земли, для чего платье уже успел припасти дально-
видный жид. Была уже ночь. Хозяин дома, известный рыжий жид с  веснушка-
ми, вытащил тощий тюфяк, накрытый какою-то рогожею, и разостлал  его  на
лавке для Бульбы. Янкель лег на полу на таком же тюфяке. Рыжий жид выпил
небольшую чарочку какой-то настойки, скинул полукафтанье и, сделавшись в
своих чулках и башмаках несколько похожим на цыпленка, отправился с сво-
ею жидовкой во что-то похожее на шкаф. Двое жиденков, как  две  домашние
собачки, легли на полу возле шкафа. Но Тарас не спал; он сидел  неподви-
жен и слегка барабанил пальцами по столу; он держал во рту люльку и пус-
кал дым, от которого жид спросонья чихал и  заворачивал  в  одеяло  свой
нос. Едва небо успело тронуться бледным предвестием зари, он уже толкнул
ногою Янкеля.
   - Вставай, жид, и давай твою графскую одежду.
   В минуту оделся он; вычернил усы, брови, надел на темя маленькую тем-
ную шапочку, - и никто бы из самых близких к нему козаков не мог  узнать
его. По виду ему казалось не более тридцати пяти лет.  Здоровый  румянец
играл на его щеках, и самые рубцы придавали  ему  что-то  повелительное.
Одежда, убранная золотом, очень шла к нему.
   Улицы еще спали. Ни одно меркантильное существо еще не показывалось в
городе с коробкою в руках. Бульба и Янкель пришли к  строению,  имевшему
вид сидящей цапли. Оно было низкое, широкое, огромное, почерневшее, и  с
одной стороны его выкидывалась, как шея аиста, длинная узкая  башня,  на
верху которой торчал кусок крыши. Это строение отправляло множество раз-
ных должностей: тут были и казармы, и тюрьмы, и даже уголовный суд. Наши
путники вошли в ворота и очутились среди пространной залы,  или  крытого
двора. Около тысячи человек спали вместе. Прямо шла низенькая дверь, пе-
ред которой сидевшие двое часовых играли в какую-то игру,  состоявшую  в
том, что один другого бил двумя пальцами по ладони.  Они  мало  обратили
внимания на пришедших и поворотили головы  только  тогда,  когда  Янкель
сказал:
   - Это мы; слышите, паны? это мы.
   - Ступайте! - говорил один из них, отворяя одною рукою дверь, а  дру-
гую подставляя своему товарищу для принятия от него ударов.
   Они вступили в коридор, узкий и темный, который опять привел их в та-
кую же залу с маленькими окошками вверху.
   - Кто идет? - закричало несколько голосов; и Тарас увидел  порядочное
количество гайдуков в полном вооружении. - Нам никого не велено пускать.
   - Это мы! - кричал Янкель. - Ей-богу, мы, ясные паны.
   Но никто не хотел слушать. К счастию, в это  время  подошел  какой-то
толстяк, который по всем приметам казался начальником, потому что ругал-
ся сильнее всех.
   - Пан, это ж мы, вы уже знаете нас, и пан граф еще будет благодарить.
   - Пропустите, сто дьяблов чертовой матке! И больше никого не  пускай-
те! Да саблей чтобы никто не скидал и не собачился на полу...
   Продолжения красноречивого приказа уже не слышали наши путники.
   - Это мы... это я... это свои! - говорил Янкель, встречаясь  со  вся-
ким.
   - А что, можно теперь? - спросил он одного из стражей, когда они  на-
конец подошли к тому месту, где коридор уже оканчивался.
   - Можно; только не знаю, пропустят ли вас в самую тюрьму. Теперь  уже
нет Яна: вместо его стоит другой, - отвечал часовой.
   - Ай, ай! - произнес тихо жид. - Это скверно, любезный пан!
   - Веди! - произнес упрямо Тарас.
   Жид повиновался.
   У дверей подземелья, оканчивавшихся кверху острием,  стоял  гайдук  с
усами в три яруса. Верхний ярус усов шел  назад,  другой  прямо  вперед,
третий вниз, что делало его очень похожим на кота.
   Жид съежился в три погибели и почти боком подошел к нему:
   - Ваша ясновельможность! Ясновельможный пан!
   - Ты, жид, это мне говоришь?
   - Вам, ясновельможный пан!
   - Гм... А я просто гайдук! - сказал трехъярусный усач с повеселевшими
глазами.
   - А я, ей-богу, думал, что это сам воевода. Ай, ай, ай!.. - при  этом
жид покрутил головою и расставил пальцы. - Ай, какой важный вид!  Ей-бо-
гу, полковник, совсем полковник! Вот еще бы только на  палец  прибавить,
то и полковник! Нужно бы пана посадить на жеребца, такого  скорого,  как
муха, да и пусть муштрует полки!
   Гайдук поправил нижний ярус усов своих, причем глаза  его  совершенно
развеселились.
   - Что за народ военный! - продолжал жид. - Ох, вей мир, что за  народ
хороший! Шнурочки, бляшечки... Так от них блестит, как от солнца; а цур-
ки, где только увидят военных... ай, ай!..
   Жид опять покрутил головою.
   Гайдук завил рукою верхние усы и пропустил  сквозь  зубы  звук,  нес-
колько похожий на лошадиное ржание.
   - Прошу пана оказать услугу! - произнес жид, - вот князь  приехал  из
чужого края, хочет посмотреть на козаков. Он еще сроду не видел, что это
за народ козаки.
   Появление иностранных графов и баронов было в Польше довольно обыкно-
венно: они часто были  завлекаемы  единственно  любопытством  посмотреть
этот почти полуазиатский угол Европы: Московию и  Украйну  они  почитали
уже находящимися в Азии. И потому гайдук, поклонившись  довольно  низко,
почел приличным прибавить несколько слов от себя.
   - Я не знаю, ваша ясновельможность, - говорил он, - зачем вам хочется
смотреть их. Это собаки, а не люди. И вера у них  такая,  что  никто  не
уважает.
   - Врешь ты, чертов сын! - сказал Бульба. - Сам ты собака! Как ты сме-
ешь говорить, что нашу веру не уважают? Это  вашу  еретическую  веру  не
уважают!
   -Эге-ге! - сказал гайдук. - А я знаю, приятель, ты  кто:  ты  сам  из
тех, которые уже сидят у меня. Постой же, я позову сюда наших.
   Тарас увидел свою неосторожность, но упрямство и досада помешали  ему
подумать о том, как бы исправить ее. К счастию, Янкель в  ту  же  минуту
успел подвернуться.
   - Ясновельможный пан! как же можно, чтобы граф да был козак?  А  если
бы он был козак, то где бы он достал такое платье и такой вид графский!
   - Рассказывай себе!.. - И гайдук уже растворил было широкий рот свой,
чтобы крикнуть.
   - Ваше королевское величество! молчите, молчите, ради бога! -  закри-
чал Янкель. - Молчите! Мы уж вам за это заплатим так, как еще никогда  и
не видели: мы дадим вам два золотых червонца.
   - Эге! Два червонца! Два червонца мне нипочем: я цирюльнику  даю  два
червонца за то, чтобы мне только половину бороды выбрил.  Сто  червонных
давай, жид! - Тут гайдук закрутил верхние усы. - А как не дашь ста  чер-
вонных, сейчас закричу!
   - И на что бы так много! - горестно сказал побледневший жид, развязы-
вая кожаный мешок свой; но он счастлив был, что в его кошельке  не  было
более и что гайдук далее ста не умел считать. - Пан, пан! уйдем  скорее!
Видите, какой тут нехороший народ! - сказал Янкель, заметивши, что  гай-
дук перебирал на руке деньги, как бы жалея о том, что не запросил более.
   - Что ж ты, чертов гайдук, - сказал Бульба, деньги взял, а показать и
не думаешь? Нет, ты должен показать. Уж когда деньги получил, то  ты  не
вправе теперь отказать.
   - Ступайте, ступайте к дьяволу! а не то я сию минуту дам знать, и вас
тут... Уносите ноги, говорю я вам, скорее!
   - Пан! пан! пойдем! Ей-богу, пойдем! Цур им! Пусть им  приснится  та-
кое, что плевать нужно, - кричал бедный Янкель.
   Бульба медленно, потупив голову, оборотился и шел назад, преследуемый
укорами Янкеля, которого ела грусть при мысли о даром потерянных червон-
цах.
   - И на что бы трогать? Пусть бы, собака, бранился! То уже  такой  на-
род, что не может не браниться! Ох, вей мир, какое счастие посылает  бог
людям! Сто червонцев за то только, что прогнал нас! А наш  брат:  ему  и
пейсики оборвут, и из морды сделают такое, что и  глядеть  не  можно,  а
никто не даст ста червонных. О, боже мой! боже милосердый!
   Но неудача эта гораздо более имела влияния на Бульбу; она  выражалась
пожирающим пламенем в его глазах.
   - Пойдем! - сказал он вдруг, как бы встряхнувшись. - Пойдем  на  пло-
щадь. Я хочу посмотреть, как его будут мучить.
   - Ой, пан! зачем ходить? Ведь нам этим не помочь уже.
   - Пойдем! - упрямо сказал Бульба, и жид, как нянька, вздыхая,  побрел
вслед за ним.
   Площадь, на которой долженствовала производиться казнь, нетрудно было
отыскать: народ валил туда со всех сторон. В тогдашний  грубый  век  это
составляло одно из занимательнейших зрелищ не только для черни, но и для
высших классов. Множество старух, самых набожных, множество молодых  де-
вушек и женщин, самых трусливых, которым после всю ночь грезились  окро-
вавленные трупы, которые кричали спросонья так громко, как только  может
крикнуть пьяный гусар, не пропускали, однако же,  случая  полюбопытство-
вать. "Ах, какое мученье!" - кричали из них многие с истерическою  лихо-
радкою, закрывая глаза и отворачиваясь; однако же простаивали иногда до-
вольное время. Иной, и рот разинув, и  руки  вытянув  вперед,  желал  бы
вскочить всем на головы, чтобы оттуда посмотреть повиднее. Из толпы  уз-
ких, небольших и обыкновенных голов высовывал свое толстое лицо  мясник,
наблюдал весь процесс с видом знатока и разговаривал односложными слова-
ми с оружейным мастером, которого называл кумом, потому что в  празднич-
ный день напивался с ним в одном шинке. Иные рассуждали с жаром,  другие
даже держали пари; но большая часть была таких, которые на весь мир и на
все, что ни случается в свете, смотрят, ковыряя пальцем в своем носу. На
переднем плане, возле самых усачей, составлявших городовую гвардию, сто-
ял молодой шляхтич или казавшийся шляхтичем, в военном костюме,  который
надел на себя решительно все, что у него ни было, так что на его кварти-
ре оставалась только изодранная рубашка да старые сапоги.  Две  цепочки,
одна сверх другой, висели у него на шее с каким-то дукатом. Он  стоял  с
коханкою своею, Юзысею, и беспрестанно оглядывался, чтобы кто-нибудь  не
замарал ее шелкового платья. Он ей растолковал совершенно все,  так  что
уже решительно не можно было ничего прибавить. "Вот это, душечка  Юзыся,
- говорил он, - весь народ, что вы видите, пришел затем,  чтобы  посмот-
реть, как будут казнить преступников. А вот тот, душечка, что, вы  види-
те, держит в руках секиру и другие инструменты, - то палач, и  он  будет
казнить. И как начнет колесовать и другие делать муки, то преступник еще
будет жив; а как отрубят голову, то он, душечка, тотчас и умрет.  Прежде
будет кричать и двигаться, но как только отрубят голову,  тогда  ему  не
можно будет ни кричать, ни есть, ни пить, оттого что  у  него,  душечка,
уже больше не будет головы". И Юзыся все это слушала со страхом и  любо-
пытством. Крыши домов были усеяны народом. Из слуховых окон  выглядывали
престранные рожи в усах и в чем-то похожем на чепчики. На балконах,  под
балдахинами, сидело аристократство. Хорошенькая ручка смеющейся, блиста-
ющей, как белый сахар, панны держалась за перила.  Ясновельможные  паны,
довольно плотные, глядели с важным видом. Холоп, в блестящем  убранстве,
с откидными назад рукавами, разносил тут же разные напитки  и  съестное.
Часто шалунья с черными глазами, схвативши светлою ручкою своею пирожное
и плоды, кидала в народ. Толпа голодных  рыцарей  подставляла  наподхват
свои шапки, и какой-нибудь высокий шляхтич, высунувшийся из толпы  своею
головою, в полинялом красном кунтуше с почерневшими  золотыми  шнурками,
хватал первый с помощию длинных рук, целовал полученную добычу, прижимал
ее к сердцу и потом клал в рот. Сокол, висевший  в  золотой  клетке  под
балконом, был также зрителем: перегнувши набок нос и поднявши лапу, он с
своей стороны рассматривал также внимательно народ. Но толпа вдруг зашу-
мела, и со всех сторон раздались голоса: "Ведут... ведут!.. козаки!.."
   Они шли с открытыми головами, с длинными чубами; бороды  у  них  были
отпущены. Они шли не боязливо, не угрюмо, но с какою-то  тихою  гордели-
востию; их платья из дорогого сукна износились и болтались на них ветхи-
ми лоскутьями; они не глядели и не кланялись народу.  Впереди  всех  шел
Остап.
   Что почувствовал старый Тарас, когда увидел своего Остапа?  Что  было
тогда в его сердце? Он глядел на него из толпы и не проронил  ни  одного
движения его. Они приблизились уже к лобному месту.  Остап  остановился.
Ему первому приходилось выпить эту тяжелую чашу.  Он  глянул  на  своих,
поднял руку вверх и произнес громко:
   - Дай же, боже, чтобы все, какие тут ни стоят еретики,  не  услышали,
нечестивые, как мучится христианин! чтобы ни один из нас не промолвил ни
одного слова!
   После этого он приблизился к эшафоту.
   - Добре, сынку, добре! - сказал тихо Бульба и уставил  в  землю  свою
седую голову.
   Палач сдернул с него ветхие лохмотья; ему увязали руки и ноги  в  на-
рочно сделанные станки, и... Не будем смущать читателей картиною  адских
мук, от которых дыбом поднялись бы их волоса. Они были  порождение  тог-
дашнего грубого, свирепого века, когда человек вел  еще  кровавую  жизнь
одних воинских подвигов и закалился в ней душою,  не  чуя  человечества.
Напрасно некоторые, немногие, бывшие исключениями из века, являлись про-
тивниками сих ужасных мер. Напрасно король и многие рыцари,  просветлен-
ные умом и душой, представляли, что подобная жестокость наказаний  может
только разжечь мщение козацкой нации. Но власть короля  и  умных  мнений
была ничто перед беспорядком и дерзкой волею  государственных  магнатов,
которые своею необдуманностью, непостижимым отсутствием  всякой  дально-
видности, детским самолюбием и ничтожною гордостью превратили сейм в са-
тиру на правление. Остап выносил терзания и пытки, как исполин. Ни  кри-
ка, ни стону не было слышно даже тогда, когда стали  перебивать  ему  на
руках и ногах кости, когда ужасный хряск  их  послышался  среди  мертвой
толпы отдаленными зрителями, когда панянки отворотили глаза свои, - нич-
то, похожее на стон, не вырвалось из уст его, не  дрогнулось  лицо  его.
Тарас стоял в толпе, потупив голову и в то же время гордо приподняв очи,
и одобрительно только говорил: "Добре, сынку, добре!"
   Но когда подвели его к последним смертным мукам, - казалось, как буд-
то стала подаваться его сила. И повел он очами вокруг  себя:  боже,  вс°
неведомые, вс° чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из  близких  присутствовал
при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой мате-
ри или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые
груди; хотел бы он теперь увидеть твердого  мужа,  который  бы  разумным
словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул  в
душевной немощи:
   - Батько! где ты! Слышишь ли ты?
   - Слышу! - раздалось среди всеобщей тишины, и весь миллион  народа  в
одно время вздрогнул.
   Часть военных всадников бросилась заботливо рассматривать толпы наро-
да. Янкель побледнел как смерть, и когда всадники немного отдалились  от
него, он со страхом оборотился назад, чтобы взглянуть на Тараса; но  Та-
раса уже возле него не было: его и след простыл.


   XII

   Отыскался след Тарасов. Сто двадцать тысяч козацкого  войска  показа-
лось на границах Украйны. Это уже не была какая-нибудь малая  часть  или
отряд, выступивший на добычу или на угон за татарами. Нет, поднялась вся
нация, ибо переполнилось терпение народа, - поднялась отмстить за посме-
янье прав своих, за позорное унижение своих нравов, за оскорбление  веры
предков и святого обычая, за посрамление церквей, за бесчинства чужезем-
ных панов, за угнетенье, за унию, за позорное владычество  жидовства  на
христианской земле - за все, что копило и сугубило с давних времен суро-
вую ненависть козаков. Молодой, но сильный духом гетьман Остраница пред-
водил всею несметною козацкою силою. Возле был виден престарелый,  опыт-
ный товарищ его и советник, Гуня. Восемь полковников вели  двенадцатиты-
сячные полки. Два генеральные есаула и генеральный бунчужный ехали вслед
за гетьманом. Генеральный хорунжий предводил главное знамя; много других
хоругвей и знамен развевалось вдали; бунчуковые товарищи несли  бунчуки.
Много также было других чинов полковых:  обозных,  войсковых  товарищей,
полковых писарей и с ними пеших и  конных  отрядов;  почти  столько  же,
сколько было рейстровых козаков, набралось охочекомонных и вольных. Отв-
сюду поднялись козаки: от Чигирина, от Переяслава, от Батурина, от  Глу-
хова, от низовой стороны днепровской и от всех его верховий и  островов.
Без счету кони и несметные таборы телег тянулись по полям. И  между  те-
ми-то козаками, между теми восьмью полками отборнее всех был один  полк,
и полком тем предводил Тарас Бульба. Все давало ему перевес пред  други-
ми: и преклонные лета, и опытность, и уменье двигать  своим  войском,  и
сильнейшая всех ненависть к врагам. Даже самим козакам казалась чрезмер-
ною его беспощадная свирепость и жестокость. Только  огонь  да  виселицу
определяла седая голова его, и совет его в войсковом совете дышал только
одним истреблением.
   Нечего описывать всех битв, где показали себя козаки, ни всего посте-
пенного хода кампании: все это внесено в летописные страницы.  Известно,
какова в Русской земле война, поднятая за веру: нет силы  сильнее  веры.
Непреоборима и грозна она, как нерукотворная скала среди бурного,  вечно
изменчивого моря. Из самой средины морского дна возносит она  к  небесам
непроломные свои стены, вся созданная из одного цельного, сплошного кам-
ня. Отвсюду видна она и глядит прямо в очи мимобегущим  волнам.  И  горе
кораблю, который нанесется на нее! В щепы летят бессильные  его  снасти,
тонет и ломится в прах все, что ни есть на них, и жалким криком погибаю-
щих оглашается пораженный воздух.
   В летописных страницах изображено подробно, как бежали польские  гар-
низоны из освобождаемых городов; как были перевешаны бессовестные  арен-
даторы-жиды; как слаб был коронный гетьман Николай Потоцкий с  многочис-
ленною своею армиею против этой непреодолимой силы; как, разбитый, прес-
ледуемый, перетопил он в небольшой речке лучшую часть своего войска; как
облегли его в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и  как,
приведенный в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное  удов-
летворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвраще-
ние всех прежних прав и преимуществ. Но не такие были козаки, чтобы под-
даться на то: знали они уже, что такое польская клятва.  И  Потоцкий  не
красовался бы больше на шеститысячном своем  аргамаке,  привлекая  взоры
знатных панн и зависть дворянства, не шумел бы на сеймах,  задавая  рос-
кошные пиры сенаторам, если бы не спасло  его  находившееся  в  местечке
русское духовенство. Когда вышли навстречу все попы  в  светлых  золотых
ризах, неся иконы и кресты, и впереди сам архиерей с крестом в руке и  в
пастырской митре, преклонили козаки все свои головы и сняли шапки. Нико-
го не уважили бы они на ту пору, ниже' самого короля,  но  против  своей
церкви христианской не посмели и уважили  свое  духовенство.  Согласился
гетьман вместе с полковниками отпустить Потоцкого, взявши с  него  клят-
венную присягу оставить на свободе все христианские церкви, забыть  ста-
рую вражду и не наносить никакой обиды козацкому воинству.  Один  только
полковник не согласился на такой мир. Тот один был Тарас. Вырвал он клок
волос из головы своей и вскрикнул:
   - Эй, гетьман и полковники!  не  сделайте  такого  бабьего  дела!  не
верьте ляхам: продадут псяюхи!
   Когда же полковой писарь подал условие и гетьман приложил свою власт-
ную руку, он снял с себя чистый булат, дорогую турецкую саблю из первей-
шего железа, разломил ее надвое, как трость, и  кинул  врозь,  далеко  в
разные стороны оба конца, сказав:
   - Прощайте же! Как двум концам сего палаша не соединиться в одно и не
составить одной сабли, так и нам, товарищи, больше не видаться  на  этом
свете. Помяните же прощальное мое слово (при сем слове голос его  вырос,
подымался выше, принял неведомую силу, - и смутились все от  пророческих
слов): перед смертным часом своим вы  вспомните  меня!  Думаете,  купили
спокойствие и мир; думаете, пановать станете? Будете пановать другим па-
нованьем: сдерут с твоей головы, гетьман, кожу, набьют ее гречаною поло-
вою, и долго будут видеть ее по всем ярмаркам! Не удержите и  вы,  паны,
голов своих! Пропадете в сырых погребах, замурованные в каменные  стены,
если вас, как баранов, не сварят всех живыми в котлах!
   - А вы, хлопцы! - продолжал он, оборотившись к своим, -  кто  из  вас
хочет умирать своею смертью - не  по  запечьям  и  бабьим  лежанкам,  не
пьяными под забором у шинка, подобно всякой падали, а честной,  козацкой
смертью - всем на одной постеле, как жених с невестою? Или, может  быть,
хотите воротиться домой, да оборотиться в недоверков, да возить на своих
спинах польских ксендзов?
   - За тобою, пане полковнику! За тобою! - вскрикнули все, которые были
в Тарасовом полку; и к ним перебежало немало других.
   - А коли за мною, так за мною же! - сказал Тарас, надвинул глубже  на
голову себе шапку, грозно взглянул на всех  остававшихся,  оправился  на
коне своем и крикнул своим: - Не попрекнет же никто нас обидной речью! А
ну, гайда, хлопцы, в гости к католикам!
   И вслед за тем ударил он по коню, и потянулся за ним табор из ста те-
лег, и с ними много было козацких конников и пехоты, и, оборотясь,  гро-
зил взором всем остававшимся, и гневен был взор его. Никто не посмел ос-
тановить их. В виду всего воинства уходил полк, и долго еще оборачивался
Тарас и все грозил.
   Смутны стояли гетьман и полковники, задумалися все и  молчали  долго,
как будто теснимые каким-то тяжелым предвестием. Недаром провещал Тарас:
так все и сбылось, как он провещал. Немного времени спустя, после  веро-
ломного поступка под Каневом, вздернута  была  голова  гетьмана  на  кол
вместе со многими из первейших сановников.
   А что же Тарас? А Тарас гулял по всей Польше с  своим  полком,  выжег
восемнадцать местечек, близ сорока костелов и уже  доходил  до  Кракова.
Много избил он всякой шляхты, разграбил богатейшие земли и лучшие замки;
распечатали и поразливали по земле козаки вековые меды и вина,  сохранно
сберегавшиеся в панских погребах; изрубили  и  пережгли  дорогие  сукна,
одежды и утвари, находимые в кладовых. "Ничего не жалейте!"  -  повторял
только Тарас. Не уважали козаки чернобровых панянок, белогрудых, светло-
ликих девиц; у самых алтарей не могли спастись  они:  зажигал  их  Тарас
вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки подымались из огнистого пла-
мени к небесам, сопровождаемые жалкими криками, от которых  подвигнулась
бы самая сырая земля и степовая трава поникла бы от жалости долу. Но  не
внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев  их,
кидали к ним же в пламя. "Это вам, вражьи ляхи, поминки  по  Остапе!"  -
приговаривал только Тарас. И такие поминки по Остапе отправлял он в каж-
дом селении, пока польское правительство не увидело, что поступки Тараса
были побольше, чем обыкновенное разбойничество, и тому же самому  Потоц-
кому поручено было с пятью полками поймать непременно Тараса.
   Шесть дней уходили козами проселочными дорогами от  всех  преследова-
ний; едва выносили кони необыкновенное бегство и спасали казаков. Но По-
тоцкий на сей раз был достоин возложенного поручения; неутомимо  пресле-
довал он их и настиг на берегу Днестра, где Бульба занял для роздыха ос-
тавленную развалившуюся крепость.
   Над самой кручей у Днестра-реки виднелась она своим оборванным  валом
и своими развалившимися останками стен. Щебнем и разбитым кирпичом усея-
на была верхушка утеса, готовая всякую минуту сорваться и слететь  вниз.
Тут-то, с двух сторон, прилеглых к полю, обступил его  коронный  гетьман
Потоцкий. Четыре дни бились и боролись козаки, отбиваясь кирпичами и ка-
меньями. Но истощились запасы и силы, и решился Тарас  пробиться  сквозь
ряды. И пробились было уже козаки, и, может быть, еще раз  послужили  бы
им верно быстрые кони, как вдруг среди самого бегу остановился  Тарас  и
вскрикнул: "Стой! выпала люлька с табаком; не хочу, чтобы и люлька  дос-
талась вражьим лясам!" И нагнулся старый атаман и стал отыскивать в тра-
ве свою люльку с табаком, неотлучную сопутницу на морях, и на суше, и  в
походах, и дома. А тем временем набежала вдруг ватага и схватила его под
могучие плечи. Двинулся было он всеми членами, но уже не  посыпались  на
землю, как бывало прежде, схватившие его гайдуки.  "Эх,  старость,  ста-
рость!" - сказал он, и заплакал дебелый старый козак. Но не старость бы-
ла виною: сила одолела силу. Мало не тридцать человек повисло у него  по
рукам и по ногам. "Попалась ворона!  -  кричали  ляхи.  -  Теперь  нужно
только придумать, какую бы ему, собаке, лучшую честь воздать". И  прису-
дили, с гетьманского разрешенья, спечь его живого в виду  всех.  Тут  же
стояло нагое дерево, вершину которого разбило громом. Притянули его  же-
лезными цепями к древесному стволу, гвоздем прибили ему руки и,  припод-
няв его повыше, чтобы отовсюду был виден козак, принялись тут же раскла-
дывать под деревом костер. Но не на костер глядел Тарас, не об  огне  он
думал, которым собирались жечь его; глядел он, сердечный, в ту  сторону,
где отстреливались козаки: ему с высоты все было видно как на ладони.
   - Занимайте, хлопцы, занимайте скорее, - кричал он, - горку,  что  за
лесом: туда не подступят они!
   Но ветер не донес его слов.
   - Вот, пропадут, пропадут ни за что! - говорил он отчаянно и взглянул
вниз, где сверкал Днестр. Радость блеснула в очах его. Он увидел  выдви-
нувшиеся из-за кустарника четыре кормы, собрал всю силу голоса  и  зычно
закричал:
   - К берегу! к берегу, хлопцы! Спускайтесь подгорной дорожкой, что на-
лево. У берега стоят челны, все забирайте, чтобы не было погони!
   На этот раз ветер дунул с другой стороны, и все слова  были  услышаны
козаками. Но за такой совет достался ему тут же удар обухом  по  голове,
который переворотил все в глазах его.
   Пустились козаки во всю прыть подгорной дорожкой; а уж погоня за пле-
чами. Видят: путается и загибается дорожка и много дает в сторону  изви-
вов. "А, товарищи! не куды пошло!" - сказали все, остановились  на  миг,
подняли свои нагайки, свистнули - и татарские их  кони,  отделившись  от
земли, распластавшись в воздухе, как змеи, перелетели через  пропасть  и
бултыхнули прямо в Днестр. Двое только не достали до реки,  грянулись  с
вышины об каменья, пропали там навеки с конями, даже не  успевши  издать
крика. А козаки уже плыли с конями в реке и отвязывали челны.  Останови-
лись ляхи над пропастью, дивясь неслыханному  козацкому  делу  и  думая:
прыгать ли им или нет? Один молодой  полковник,  живая,  горячая  кровь,
родной брат прекрасной полячки, обворожившей бедного Андрия, не  подумал
долго и бросился со всех сил с конем за козаками: перевернулся три  раза
в воздухе с конем своим и прямо грянулся на острые утесы. В куски  изор-
вали его острые камни, пропавшего среди пропасти, и мозг его, смешавшись
с кровью, обрызгал росшие по неровным стенам провала кусты.
   Когда очнулся Тарас Бульба от удара и глянул на  Днестр,  уже  козаки
были на челнах и гребли веслами; пули сыпались на них сверху, но не дос-
тавали. И вспыхнули радостные очи у старого атамана.
   - Прощайте, товарищи! - кричал он им сверху. -Вспоминайте меня и  бу-
дущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взя-
ли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете,  чего  бы  побоялся
козак? Постойте же, придет время, будет время,  узнаете  вы,  что  такое
православная русская вера! Уже и теперь чуют дальние и  близкие  народы:
подымается из Русской земли свой царь, и не будет в мире  силы,  которая
бы не покорилась ему!..
   А уже огонь подымался над костром, захватывал его ноги и  разостлался
пламенем по дереву... Да разве найдутся на свете такие огни, муки и  та-
кая сила, которая бы пересилила русскую силу!
   Немалая река Днестр, и много на ней заводьев, речных густых  камышей,
отмелей и глубокодонных мест; блестит речное зеркало, оглашенное звонким
ячаньем лебедей, и гордый гоголь быстро несется по нем, и много куликов,
краснозобых курухтанов и всяких иных птиц в тростниках и на  прибрежьях.
Козаки живо плыли на узких двухрульных челнах,  дружно  гребли  веслами,
осторожно минули отмели, всполашивая подымавшихся птиц, и  говорили  про
своего атамана.

------------------------------------------------------------------------
   1 Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян.
   2 Рыцарскую.                                      (Прим. Н.В.Гоголя.)
------------------------------------------------------------------------

  Данная редакция была подготовлена автором ко второму тому собрания со-
чинений. В первоначальной редакции повесть была  напечатана  в  сборнике
"Миргород", 1835.

   Примечания (использованы примечания С.И.Машинского):
   пышный - здесь: гордый, недотрога.
   пундики - сладости
   вытребеньки - причуды.
   рейстровые козаки - казаки, занесенный поляками  в  списки  (реестры)
регулярных войск.
   охочекомонные - конные добровольцы.
   броварники - пивовары.
   комиссары - польские сборщики податей.
   очкур - шнурок, которым затягивали шаровары.
   консул - старший из бурсаков, избираемый для наблюдения за поведением
своих товарищей.
   ликтор - помощник консула.
   шемизетка - накидка.
   кулиш - жидкая пшенная каша с салом.
   крамари под ятками - торговцы в палатках.
   бараньи катки - куски бараньего мяса.
   кошевой - руководитель коша (стана), выбиравшийся ежегодно.
   Натолия - Анатолия, черноморское побережье Крыма.
   клейтух - пыж.
   чайки - длинные узкие речные суда запорожцев.
   мазницы - ведра для дегтя.
   саламата - мучная похлебка (преимущественно из гречневой муки).
   оксамит - бархат.
   городовое рушение - городское ополчение.
   della notte (итал.)  -  ночной,  прозвище,  данной  итальянцами  гол-
ландскому художнику Герриту (ван Герарду) Гонтгорсту (1590-1656), карти-
ны которого отличаются резким контрастом света и тени.
   клирошанин - церковнослужитель, поющий на клиросе, в церковном хоре.
   пробавить - поддержать.
   осокорь - серебристый тополь.
   кухоль - глиняная кружка.
   далибуг (польск.) - ей-богу.
   зерцало - два скрепленных между собой щита, которыми в старину  воины
предохраняли спину и грудь.
   черенок - кошелек.
   заход - залив.
   облога - целина, пустошь.
   габа - белое турецкое сукно.
   киндяк - ткань.
   корчик - ковш.
   гаман - кошелек, бумажник.
   левентарь, или региментарь - начальник охраны.
   цурки - девушки.
   кунтуш - верхнее старинное платье.
   генеральный бунчужный - хранитель бунчука, жезла - символа гетманской
власти.




 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: классические произведения

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
земельные участки казань