классические произведения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: классические произведения

Шукшин Василий  -  Чередниченко и цирк


Страница:  [1]



   В южный курортный городок приехал цирк.
   Плановик  Чередниченко  отдыхал  в  том  городке,  устроился  славно,
чувствовал себя вольготно, даже слегка обнаглел - делал выговор  продав-
щицам за теплое пиво. В субботу вечером Чередниченко был в цирке.
   На следующий день, в воскресенье, в цирке давали три представления, и
Чередниченко ходил на все три.
   Он от души смеялся, когда смуглый длинноволосый клоун с нерусской фа-
милией выкидывал разные штуки, тревожился, когда молодой паренек в крас-
ной рубахе гонял по арене, отгороженной  от  зрителей  высокой  клеткой,
семь страшных львов, стегал их бичом... Но не  ради  клоуна  и  не  ради
страшных львов ухлопал Чередниченко шесть рублей, нет,  не  ради  львов.
Его глубоко взволновала девушка, которая открывала программу. Она  взби-
ралась по веревке высоко вверх и там под  музыку  крутилась,  вертелась,
кувыркалась...
   Никогда еще в своей жизни Чередниченко так не волновался, как  волно-
вался, наблюдая за гибкой, смелой циркачкой. Он полюбил ее. Чередниченко
был холост, хоть разменял уже пятый десяток. То есть он был когда-то же-
нат, но что-то такое получилось у них с женой - разошлись. Давно это бы-
ло, но с тех пор Чередниченко стал - не то что презирать  женщин,-  стал
спокоен и даже несколько насмешлив с ними. Он был человек самолюбивый  и
честолюбивый, знал, что к пятидесяти годам станет заместителем директора
небольшой мебельной фабрики, где теперь работал плановиком. Или, на  ху-
дой конец, директором совхоза. Он заканчивал  сельхозинститут  заочно  и
терпеливо ждал. У него была отличная репутация... Время работало на  не-
го. "Буду замдиректора, будет все - и жена в том числе".
   В ночь с субботы на воскресенье Чередниченко долго  не  мог  заснуть,
курил, ворочался... Забывался в полусне, и мерещилось черт знает  что  -
маски какие-то,  звучала  медная  музыка  циркового  оркестрика,  рычали
львы... Чередниченко просыпался, вспоминая циркачку,  и  сердце  болело,
ныло, точно циркачка была уже его женой и изменяла ему с вертлявым клоу-
ном.
   В воскресенье циркачка доконала плановика. Он узнал у служителя  цир-
ка, который не пускал посторонних к артистам и львам, что та циркачка  -
из Молдавии, зовут Ева, получает сто десять рублей, двадцать шесть  лет,
не замужем.
   С последнего представления Чередниченко ушел, выпил в ларьке два ста-
кана красного вина и пошел к Еве. Дал служителю два рубля,  тот  расска-
зал, как найти Еву. Чередниченко долго путался под брезентовой крышей  в
каких-то веревках, ремнях, тросах... Остановил какую-то женщину, та ска-
зала, что Ева ушла домой, а где живет, она не знала. Знала  только,  что
где-то на частной квартире, не в гостинице. Чередниченко  дал  служителю
еще рубль, попросил, чтобы он узнал у администратора адрес  Евы.  Служи-
тель узнал адрес. Чередниченко выпил еще стакан вина и пошел  к  Еве  на
квартиру. "Адам пошел к Еве",- пошутил сам с собой Чередниченко. Он  был
человек не очень решительный, знал это и сознательно подгонял  себя  ку-
да-то в гору, в гору, на улицу Жданова - так, ему  сказали,  надо  идти.
Ева устала в тот день, готовилась ко сну.
   - Здравствуйте! - приветствовал ее Чередниченко, ставя на стол бутыл-
ку "Кокура". Он за дорогу накрутил себе хвоста - заявился смелый и реши-
тельный.- Чередниченко Николай Петрович. Плановик. А вас зовут Ева. Пра-
вильно?
   Ева была немало удивлена. Обычно поклонники ее не баловали.  Из  всей
их труппы поклонники осаждали троих-четверых: смуглого клоуна, наездницу
и - реже - сестер Геликановых, силовых акробаток.
   - Я не помешал?
   - Вообще-то, я спать готовлюсь... Устала сегодня. А что?  Я  немножко
не понимаю...
   - Да, сегодня у вас денек... Скажите, а вот этот оркестр ваш,  он  не
мешает вам?
   - Нет.
   - Я бы все-таки несколько поубавил его:  на  нервы  действует.  Очень
громко, куда к шутам...
   - Нам ничего... Привыкли.
   Чередниченко отметил, что вблизи циркачка не такая  уж  красавица,  и
это придало ему храбрости. Он серьезно задумал отвезти циркачку  к  себе
домой, жениться.
   Что она была циркачкой, они скроют, никто знать не будет.
   - Вы не позволите предложить вам?..- Чередниченко взялся за бутылку.
   - Нет, нет,- твердо сказала Ева.- Не пью.
   - Совсем?
   - Совсем.
   - Нисколько-нисколько?
   - Нисколько.
   Чередниченко оставил бутылку в покое.
   - Проба пера,- к чему-то сказал он.- Я сам выпиваю очень умеренно.  У
меня есть сосед, инженер-конструктор... Допивается до того, что  опохме-
литься утром рубля нет. Идет чуть свет в одних тапочках, стучит в  воро-
та. У меня отдельный дом из четырех комнат, ну, калитку, естественно, на
ночь закрываю на запор, "Николай Петрович, дай рубль".- "Василий,- гово-
рю,- Мартыныч, дорогой, не рубля жалко - тебя жалко. Ведь на тебя  смот-
реть тяжело - с высшим образованием человек, талантливый инженер,  гово-
рят... До чего же ты себя доведешь!"
   - Но рубль-то даете?
   - А куда денешься? Он, вообще-то, всегда отдает. Но действительно, не
денег этих жалко, я достаточно зарабатываю, у меня оклад сто  шестьдесят
рублей да премиальные... вообще, находим способы. Не в рубле  дело,  ес-
тественно. Просто тяжело глядеть на человека. В чем есть, в том и в  ма-
газин идет... Люди смотрят... У меня у самого скоро  высшее  образование
будет - это же должно как-то обязывать, так я понимаю. У вас высшее?
   - Училище.
   - Мгм.- Чередниченко не понял - высшее это или  не  высшее.  Впрочем,
ему было все равно. По мере того как он излагал сведения о себе, он  все
больше убеждался, что тут не надо долго трясти кудрями - надо переходить
к делу.А родители у вас есть?
   - Есть. Зачем вам все это?
   - Может быть, все-таки пригубите? С наперсток?.. Мм? А то мне неловко
одному.
   - Наливайте - с наперсток.
   Выпили. Чередниченко выпил полстаканчика. "Не перебрать  бы",-  поду-
мал.
   - Видите ли, в чем дело, Ева... Ева?..
   - Игнатьевна.
   - Ева Игнатьевна.- Чередниченко встал и  начал  ходить  по  крошечной
комнате - шаг к окну, два шага к двери и обратно.- Сколько вы получаете?
   - Мне хватает,
   - Допустим. Но в один прекрасный... простите, как раз  наоборот  -  в
один какой-нибудь трагичный день вы упадете оттуда и разобьетесь...
   - Слушайте, вы...
   - Нет, послушайте вы, голубушка, я все это прекрасно  видел  и  знаю,
чем все это кончится - эти аплодисменты,  цветы...-  Ужасно  понравилось
Чередниченко вот так вот ходить по комнатке и спокойно, убедительно  до-
казывать: нет, голубушка, ты еще не знаешь  жизни.  А  мы  ее,  матушку,
как-нибудь изучили - со всех сторон. Вот кого ему не хватало в  жизни  -
такой вот Евы - Кому вы потом будете нужна? Ни-ко-му.
   - Зачем вы пришли? И кто вам дал адрес?
   - Ева Игнатьевна, я буду с вами напрямик - такой характер. Я  человек
одинокий, положение в обществе занимаю хорошее, оклад, я вам уже сказал,
до двухсот в целом. Вы тоже одиноки... Я второй день наблюдаю за вами  -
вам надо уходить из цирка. Знаете, сколько вы будете получать  по  инва-
лидности? Могу прикинуть...
   - Вы что? - спросила Ева Игнатьевна.
   - У меня большой дом из лиственницы... Но я в нем один. Нужна  хозяй-
ка... То есть нужен друг, нужно кому-то согреть этот дом. Я хочу,  чтобы
в этом доме зазвенели детские голоса, чтобы в нем поселился мир и покой.
У меня четыре с половиной тысячи на книжке, сад, огород...  Правда,  не-
большой, но есть где отвести душу, покопаться для отдыха. Я сам  из  де-
ревни, люблю в земле копаться. Я понимаю, что говорю несколько  в  резо-
нанс с вашим искусством, но, Ева Игнатьевна... поверьте мне; это  же  не
жизнь, как вы живете. Сегодня здесь, завтра там... ютитесь вот  в  таких
комнатушках, питаетесь тоже... где  всухомятку,  где  на  ходу.  А  годы
идут...
   - Вы что, сватаете меня, что ли? - никак не могла понять циркачка.
   - Да, я предлагаю вам поехать со мной.
   Ева Игнатьевна засмеялась.
   - Хорошо! - воскликнул Чередниченко.- Не надо мне  верить  на  слово.
Хорошо. Возьмите на неделю отпуск за свой счет, поедемте со мной -  пос-
мотрите. Посмотрите, поговорите с соседями, сходите на работу... Если  я
хоть в чем-нибудь обманул вас, я беру свои слова назад. Расходы - туда и
обратно - беру на себя. Согласны?
   Ева Игнатьевна долго, весело смотрела на Чередниченко.  Тот  открыто,
тоже весело, даже игриво принял  ее  взгляд...  Ему  нравилось,  как  он
действует: деловито, обстоятельно и честно.
   - Мне сорок второй год, забыл вам сказать. Кончаю сельхозинститут за-
очно. Родни мало осталось, никто докучать не будет. Подумайте, Ева. Я не
с бухты-барахты явился к вам... Не умею я говорить  красивые  слова,  но
жить будем душа в душу. Я уже не мальчишка, мне теперь -  спокойно  тру-
диться и воспитывать детей. Обещаю окружить  вас  заботой  и  вниманием.
Ведь надоела вам эта бездомная жизнь, эта багема...
   - Богема.
   - А?
   - Бо-ге-ма. Через "о",
   - Ну, какая разница? Суть-то одна. Разная, так сказать, по форме,  но
одинаковая по содержанию. Мне хочется уберечь вас от такой жизни, хочет-
ся помочь.... начать жизнь морально и физически здоровую.-  Чередниченко
сам проникался к себе уважением -  за  высокое,  хоть  негромкое  благо-
родство, за честность, за трезвый, умный взгляд на жизнь свою  и  чужую.
Он чувствовал себя свободно.- Допустим, что вы нашли себе  какого-нибудь
клоуна - помоложе, возможно, поинтересней... Что дальше? Вот так вот ко-
чевать из города в город? О детях уже говорить не приходится! Им что!..-
Чередниченко имел в виду зрителей.- Посмеялись и разошлись по домам -  к
своим очагам. Они все кому-то нужны, вы - снова в такую  вот,  извините,
дыру - никому вы больше не нужны. Устали вы греться у чужого огня!  (Эту
фразу он заготовил заранее.) Я цитирую. И если вы ищете сердце,  которое
бы согрело вас,- вот оно.- Чередниченко прижал левую руку  к  груди.  Он
чуть не заплакал от нахлынувших чувств и  от  "Кокура".  Долго  было  бы
рассказывать, какие это были чувства... Было умиление, было чувство пре-
восходства и озабоченности сильного, герой, и жертва, и учитель  жили  в
эти минуты в одном Чередниченко. Каким-то особым  высшим  чутьем  угадал
он, что больше так нельзя, дальше будет хуже или  то  же  самое...  Надо
уходить.- Не буду больше утомлять вас - ухожу. Ночь вам на  размышления.
Завтра вы оставите записку вашему служителю... такой,  с  бородавкой,  в
шляпе...
   - Знаю.
   - Вот, оставьте ему записку - где мы встретимся.
   - Хорошо, оставлю.
   Чередниченко пожал крепкую  ладонь  циркачки,  улыбнулся,  ласково  и
ободряюще тронул ее за плечо:
   - Спокойной... простите, наоборот, - неспокойной ночушки.
   Циркачка тоже улыбалась:
   - До свидания.
   "Не красавица, но очень, очень  миловидная,-  подумал  Чередниченко.-
Эти усики на губе, черт их возьми)..  пушочек  такой...  в  этом  что-то
есть. Говорят -темпераментные".
   Чередниченко вышел на улицу, долго шел какими-то полутемными  переул-
ками - наугад. Усмехался, довольный. "Лихо работаешь,  мужик,-  думал  о
себе.Раз-два - и в дамки".
   Потом, когда вышел на освещенную улицу,  когда  вдосталь  налюбовался
собой, своей решительностью (она просто изумила его сегодня,  эта  реши-
тельность), он вдруг ни с того ни с сего подумал:  "Да,  но  как-то  все
ужасно легко получилось. Как-то уж очень... Черт ее знает,  конечно,  но
не оказаться бы в дурацком положении. Может, она у них на  самом  плохом
счету, может, ее... это... того... Не  узнал  ничего,  полетел  сватать.
Хоть бы узнал сперва!" С одной стороны, его обрадовало, что он  с  таким
блеском сработал, с другой... очень вдруг обеспокоила легкость, с  какой
завоевалось сердце женщины. То обстоятельство, что он, оказывается, уме-
ет действовать, если потребуется, навело его на мысль: а не лучше ли - с
такой-то напористостью - развернуться у себя дома? Ведь есть  же  и  там
женщины... не циркачки. Есть одна учительница, вдова, красавица, степен-
ная, на хорошем счету. Почему, спрашивается, так же вот не прийти к  ней
вечерком и не выложить все напрямик, как сегодня? Ведь думал он об  этой
учительнице, думал, но страшился. А чего страшился? Чего страшиться-то?
   "Так-так-так...- Чередниченко прошел вдоль приморской улицы до конца,
до порта, повернул назад. Хуже нет,  когда  в  душу  вкралось  сомнение!
Тем-то, видно, и отличаются истинно сильные люди: они не знают сомнений.
Чередниченко грызло сомнение.- Скрыть, что она циркачка, конечно, можно,
только... А характер-то куда деваешь? Его же не скроешь. Замашки-то цир-
каческие, они же останутся. Ведь он у нее уже сложился,  характер,совер-
шенно определенный, далекий от семейных забот, от материнства, от  уюта.
Ну, обману я людей, скажу, что она  была,  допустим,  администраторша  в
гостинице... Но себя-то я не обману! На кой  черт  себя-то  обманывать?!
Ведь она, эта преподобная Ева, столько, наверно, видела-перевидела  этих
Адамов, сколько я в уме не перебрал баб за всю жизнь. Она, наверно,  да-
вала жизни... с этим своим пушком на губе.- Уже теперь  не  сомнение,  а
раскаяние и злость терзали Чередниченко. Он ходил вдоль приморской  ули-
цы, сжав кулаки в карманах пиджака, долго ходил, не глазел на  встречных
женщин, весь ушел в думы. "Так, так, так... Значит, обрадовался -  сразу
покорил! А она, наверно, счас богу молится: нашелся  один  дурак,  замуж
взять хочет. А то - будь она на хорошемто счету - не нашелся бы никто до
двадцати шести лет! Эка... Вывез Николай Петрович  царевну  из-за  синих
морей, елки зеленые! Все с ней: "поматросил да бросил", а один долдон  в
жены себе определил. А потом выяснится, что она рожать не может. Или ху-
же: переспит с кем-нибудь, забеременеет, а скажет - от меня. И нечего ее
винить, у нее это как алкоголизм: потребность выработалась  -  обновлять
ощущения. А начни потом разводиться, она потребует полдома... Иди  дока-
зывай потом судьям, что я ее... с канатов снял. Можно  сказать,  разгреб
кучу-мала и извлек из-под самого низа... сильно помятую  драгоценность,-
Опять вспомнилась Чередниченко вдовая учительница в их городке...  И  он
чуть не взялся за голову: каких глупостей мог наворотить! Ведь вывез  бы
я эту Еву домой, вывез, она бы мне там  устроила  парочку  концертов,  и
тогда - завязывай глаза от стыда и беги на край света. Насмешил бы я го-
родок, ай, насмешил! Да приехай ты домой, дурак ты фаршированный, возьми
такую же бутылочку винца или лучше коньяку, хороших конфет и иди к  учи-
тельнице. Поговори обстоятельно, тем более она тебя  знает,  что  ты  не
трепач какой-нибудь, не забулдыга, а на хорошем счету... Поговори с  че-
ловеком. Ведь умеешь! Ведь скоро диплом в  карман  положишь  -  чего  же
ждатьто? Страдатель, елки зеленые!"
   Опять долго не мог заснуть Чередниченко - думал о вдовой учительнице.
Мысленно жил уже семейной жизнью... Приходил с работы,  говорил  весело:
"Мать-порубать!" Так всегда говорил главный инженер  мебельной  фабрики,
получалось смешно. Ездил на маевку с женой-учительницей,  фотографировал
ее... Воровато, в кустах, выпивал с сослуживцами "стременную", пел в ав-
тобусе "Ревела буря, гром гремел...". Думал о детях - как они там с баб-
кой? Но он - то еще ничего, базланил с мужиками про Ермака,  а  вот  же-
на-учительница, он видел краем глаза, уже вся давно дома - с детьми,  ей
уже не до веселья - скорей домой! Да нет, черт  побери,  можно  устроить
славную жизнь! Славнецкую жизнь можно устроить.
   Он так усладился воображением, что и циркачку  вспомнил  как  далекий
неприятный грех. Попробовал посадить на маевке  вместо  жены-учительницы
жену-циркачку... Нет, циркачка там никак не на  месте.  Чужая  она  там.
Начнет глазами стрелять тудасюда... Нет!
   "Как же быть завтра? Не ходить совсем к цирку? Неудобно. Явился,  на-
говорил сорок бочек - и нету. Нет, схожу увижусь...  Скажу,  что  срочно
отзывают на работу, телеграмму получил. Уеду - спишемся, мол. И  все.  И
постараться не попасть ей на глаза в эти дни на улице. Они скоро уедут".
   С тем и заснул Чередниченко. И крепко спал до утра. Во сне ничего  не
видел. На другой день Чередниченко  загорал  на  пляже...  Потом,  когда
представление в цирке началось, пошел к цирку.
   Служитель встретил Чередниченко, как родного брата.
   - Вам письмишко! - воскликнул он, улыбаясь шире своей шляпы. И погро-
зил пальцем: - Только наших не обижа-ать.
   Наверно, еще хотел получить трешку.
   "фигу тебе,- подумал Чередниченко.-  Жирный  будешь.  И  так  харя-то
треснет скоро".
   Письмецо было положено в конверт, конверт  заклеен.  Чередниченко  не
спеша прошел к скамеечке, сел, закурил...
   Под брезентовым куполом взвизгивала отвратительная музыка,  временами
слышался дружный смех: наверно, длинноволосый выкомаривает.
   Чередниченко, облокотившись на спинку  скамьи,  немного  посвистел...
Конверт держал кончиками пальцев и слегка  помахивал  им.  Поглядеть  со
стороны, можно подумать, что он, по крайней мере, раза три в неделю  по-
лучает подобные конверты и они ему даже надоели. Нет, Чередниченко  вол-
новался. Немного. Там где-то, внутри, дрожало. Неловко  все-таки.  Если,
положим, ему пришла такая блажь в голову - идти сватать женщину, то  при
чем здесь сама эта женщина, что должна будет, согласившись,  остаться  с
носом?
   Чередниченко вскрыл конверт.
   На листке бумаги было написано немного... Чередниченко прочитал.  Ог-
лянулся на цирк... Еще раз прочитал. И сказал вслух, негромко, с  облег-
чением:
   - Ну вот и хорошо.
   На листке было написано:
   "Николай Петрович, в сорок лет пора быть умнее. Ева".
   А ниже другим почерком - помельче, торопливо: "А орангутанги в Турции
есть?"
   Чередниченко еще раз прочитал вторую фразу, засмеялся:
   - Хохмач.- Он почему-то решил, что это написал клоун.- Ну,  хохмач!..
У меня совесть есть, дорогой мой, совесть. Вам этого не понять.
   Чередниченко встал и пошел по улице - в сторону моря. Мысленно  отве-
чал Еве: "Умнее, говоришь? Да как-нибудь постараемся, как-нибудь уж  бу-
дем стремиться, Игнатий Евович. Все мы хочем быть умными, только находит
порой такая вот... Как говорят, и на старуху бывает  проруха.  Вот  она,
проруха, и вышла. Советуешь, значит, быть умнее Николаю  Петровичу?  Ах,
дорогуша ты моя усатая! Хотя, конечно, ты же по веревке  умеешь  лазить,
кому же и советовать, как не тебе - "мне сверху видно все"! Ты лучше по-
советуй длинноволосому, чтоб он с другой какой-нибудь не ушлепал  сегод-
ня. А то ушлепает, будешь одна куковать вечер. А  тебе  вечер  просидеть
одной никак нельзя. Как же! Жизнь-то дается  один  раз,  тело  пока  еще
гнется, не состарилось. Как же вам можно вечер дома посидеть!  Нет,  это
никак невозможно. Вам надо каждый день урывать - "ловите миг удачи"! Ло-
вите, ловите... Черти крашеные".
   Чередниченко опустил конверт в мусорную урну,  вышел  на  набережную,
выпил в ларьке стаканчик сухого вина, сел на лавочку,  закурил,  положил
ногу на ногу и стал смотреть на огромный пароход "Россия". Рядом  с  ним
негромко говорили парень с девушкой.
   - Куда-нибудь бы поплыть... Далеко-далеко! Да?
   - На таком, наверно, и не чувствуешь, что плывешь.  Хотя  в  открытом
море...
   "Давайте, давайте - плывите,- машинально подхватил их слова  Чередни-
ченко, продолжая разглядывать пароход.- Плывите!.. Молокососы".
   Ему было очень хорошо на скамеечке, удобно. Стаканчик "сухаря" прият-
но согреваА грудь. Чередниченко стал тихонько, себе под  нос,  насвисты-
вать "Амурские волны".


 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: классические произведения

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
по ссылке