лирика - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: лирика

Аболина Оксана  -  Прощение


Страница:  [1]



     Земля маленькая, от нее не убежишь.

     Сергей Леденцов

     Плохо быть в бесхозной группе  --  где  ни  воспитателя,  ни  вожатого.
Дежурные  восьмиклассники  смотрят на все сквозь пальцы -- им лишь бы суп на
пол не проливали да не блевали тухлым мясом и гнилой картошкой  --  еще  бы,
убирать потом противно. Но они мараться редко когда станут -- ткнут мордой в
блевотину, обматерят, тряпку в зубы, ведро на голову, -- сам, гад, работай.

     Начхать  им  на  все  -- только власть свою показать: общупать всего на
выходе с ног до головы, благо, повод есть: "Хлеб -- где, сука, спрятал?"  --
да в трусы залезть радость -- каждый второй гомик, в Скворцовке научены.

     А  что  Жирный,  сволочь,  три  порции  жрет, свою, да его, Димкину, да
Скелета, -- плевать им на это все с  высоты  Вавилонской  башни,  о  которой
рассказывала  мама,  милая,  добрая, хорошая мама, была и у Димки мама, пока
отец в белой горячке не сцапал топор и не убил ее, прикрывшую собой сына. На
кой черт прикрыла? -- живи теперь здесь, среди подонков, рядом с Жирным,  на
которого и смотреть-то противно, а мамы нет... -- Третий "б" -- на выход!..

     Ага,  старшая  к  двери  приклеилась.  При ней только карманы проверять
будут. Значит, можно хлеб -- в трусы, только чтоб никто не увидел.  Не  ушла
бы! Протолкнуться вперед. Ага...

     -- Грушев, хлеб есть?

     -- Не-е... -- Покажи карман.

     -- Дырявый. Вот.

     -- Вали.

     Леденец  бежит,  запыхался,  глаза  шныряют, ногу, бедняга, волочит, не
везет ему, хромому. Чего это он так? А-а, вот и Бармалей несется, все  ясно,
опять покусались. Навалился на Леденца, подмял, волосы в кулак и -- башкой о
стену. Раз, два...

     -- Что, сволочи, столпились, марш гулять!

     Какое  там  гулять? В угол. Там не увидит. Только бы нас ему не отдали.
Наверное, ему. Восьмой выпустит, и к нам.  Лучше  б  Платонову,  но  она  не
возьмет  бесхозный  класс. Там в третьем "а" сплошные девчонки, она девчонок
любит.  Убегу.  Помотаюсь  недели  две  и  сдамся  в  распределитель,  месяц
подержат, потом в психушку и, дай Бог, в другой интернат. Так многие делают.
Только б там хуже не оказалось.

     -- Получай, щенок!

     --  Бармалей-Бармалей, поди бороду сбрей. А то оторву. Я тебе и другое,
кобель, оторву.

     -- Сейчас ты у меня, сволочь, на две ноги захромаешь!  Получай!  В  ПТУ
размечтался? Ты у меня по миру пойдешь. Я тебя к хроникам сдам, доволен? Вот
так.

     Ушел.  Леденец  обмяк,  бедолага.  Кому  к  хроникам  хочется?  Удар по
солнышку. Больно, ясно. Стоит, кровь по скуле размазывает.

     -- Грушев, чего встал? Иди -- помоги. Дай  обопрусь.  Пошли  на  улицу.
Медленней.  Черт!  Все  видал,  да?  Учись.  Пригодится.  Давай  к бревну эа
футбольной площадкой. Я там люблю. Тяжело? Потерпи. Ты славный пацан, я тебя
сразу приметил как ты к нам поступил. Видно,  что  домашний,  из  нормальной
семьи.  А  я детдомовский. Куда гонишь? Не могу быстро, уже близко, потерпи.
Дойдем -- там и оклемаюсь.

     Хороший парень, Леденец, хоть и восьмиклассник. Младших не  бьет,  орет
редко,  даже  когда дразнят, в трусы не лазит, говорит по-человечески, как с
ровней. Давно так никто не говорил.

     -- Садись. Не куришь еще?

     -- Не-е.

     -- И не начинай. Только если совсем припрет. Погоди, у мужика стрельну.

     Похромал. Да, Леденец -- хороший парень. Жаль,  что  Бармалей  на  него
взъелся. Вечно выясняют отношения.

     -- Ну вот... Теперь совсем хорошо.

     -- Чего к тебе Бармалей пристал?

     --  А,  Бармалей...  Это  не  он  ко  мне,  это я к нему пристал. Избил
девчонок. Они простыни порезали. Я ему говорю: сам  довел,  скотина,  трусы,
выдавай,  но  фиг -- одну пару на два года. На себе им сушить, что ли? И без
трусов не походишь -- молнии на брюках у всех разъехались. А  в  грязных  --
так  тоже  дерется,  когда воняет. Все ему сказал, что думаю. От него, гада,
жена сбежала, так у него теперь больная тема -- трусы, и что там  под  ними.
Кстати, ты хлеб, случаем, не спер в столовке? А то я опоздал на смену.

     -- На.

     -- Давай пополам. Жирный обед сцапал?

     -- Ага.

     -- Ладно, скажу ему. Он не злой, просто жрать тоже хочет. Понимаешь?

     -- Не, он злой. Это ты -- добрый.

     --  Я  не  добрый,  какой  есть. Просто я, когда как ты был, в третьем,
много чего понял. Хочешь расскажу? Я знаю  --  тебе  можно.  Меня  как  сюда
определили  --  так я извелся весь. Я ведь из нормального детдома был, а тут
-- дебилы. Нас, когда на комиссию  в  шесть  лет  повезли,  посадили  там  и
вопросы  всякие задавать стали. А мне там одна тетка жутко не понравилась --
на жабу была похожа -- так я ей все время язык показывал. Знал я тогда,  что
ли,  что  судьба  моя  решается?  Никто  ж  не  объяснил. Одели покрасивей и
повезли. Вот и все. А ты как попал сюда?

     -- Меня тоже возили. Только я не помню. Отец маму когда убил -- я долго
ничего не соображал.

     -- И сразу сюда? Сволочи! Ну ладно, слушай дальше. Я все думал-думал, а
потом поверил, что я дурак. Как раз в третьем классе.  И  тошно  мне  стало,
хуже некуда. Жить совсем не хотелось. Взял и с четвертого этажа прыгнул. Жив
остался,  как  видишь,  ногу  только  сломал.  До сих пор мучаюсь. Отлежал в
больнице, говорят, теперь в психушку, на Песочную.  Я  говорю:  "Я  случайно
упал,  я  не  хотел". А наши-то, ясно дело, стуканули. Так мне и поверили. В
общем, посадили в психушку, сначала скучно было, только уколы да прогулка во
дворе. Там двор такой жуткий -- как в тюрьме. Четыре  стены  бетонных,  хоть
башкой  о  них  бейся,  как сегодня. Стены серые, асфальт серый, небо серое,
везде замки, решетки, с тоски сдохнешь. И вот лежал я как-то  ночью,  думал,
что  вот  так  по-дурацки получилось: не убился, а лишь покалечился, и жизни
никакой впереди. Что наши  парни  после  интерната!  Сунут  их  работать  на
вредное производство, куда никто не идет, даже с лимитом -- и все, спихнули,
никому дела нет. В лучшем случае, через десять лет инвалид будет. А обычно и
того  хуже.  Какой-нибудь  дурак  обзовет  дебилом,  наш  даст  по  морде, и
пошло-поехало -- тюряга. Да и воруют почти все. Ты-то не воруешь, я знаю,  и
не  начинай, это я тебе говорю. Хорошо? Так вот лежал я однажды ночью, думал
обо всем  этом  и  вдруг  какие-то  искры  стали  вспыхивать  в  темноте,  я
испугался, но никому ничего не сказал -- не идиот же. И на следующую ночь --
то  же, только ярче гораздо и чаще. И так -- всю неделю. И звон еще в голове
появился -- как от  лампы  дневной,  а  иногда  такой  тонкий-тонкий,  будто
откуда-то  прорвался, только он уходил почти сразу. Я сначала уставал очень,
потому что это не прекращалось совсем, даже днем,  но  мне  стало  спокойно,
будто  кто-то  хороший ко мне звонит и дозвониться никак не может. И тогда я
стал ждать, когда же, когда он придет, этот хороший. Я в него очень верил  и
знал, что все будет уже не так плохо, как раньше, когда я с четвертого этажа
прыгал. Я искал этот тонкий звон, и он приходил. Ты думаешь, я рехнулся?

     -- Нет, что ты, Леденец.

     -- Ну вот. И на восьмую ночь пришла Мама.

     -- Мама?

     --  Да. Только не та сучка, которая меня в пятнадцать родила и бросила,
а другая Мама. Для всех  Мама,  понимаешь?  Она  сама  так  сказала.  Ты  ее
когда-нибудь видел?

     -- Нет, мне моя мама иногда снится. Я говорю: "Я к тебе хочу", -- а она
только плачет и говорит, что нельзя.

     --  Правильно говорит. Она тоже так говорит. Только Она для всех вообще
Мама. И для меня, и для тебя, и для Жирного, и для всех людей.

     -- И для Бармалея?

     -- Да.

     -- А он о Ней знает?

     -- Нет, наверное, а то такой не был бы.

     -- А что Она тебе сказала? -- Мама много чего говорила.  Она  и  сейчас
часто  приходит.  Только  я сначала дурак был, ничего не понимал, я Ее все о
такой ерунде спрашивал. Когда из психушки выйду? Что на обед будет?

     -- А Она?

     -- Она отвечала, все совпало потом. Но это мура, понимаешь? Я иногда  и
поумнее что-то спрашивал. Говорю как-то: "Почему нам так плохо? Ведь никакой
жизни у нас не будет. Ни-ког-да. Им надо, чтоб кто-то дерьмо убирал. Нас для
этого  и  растят. Кто-то же должен за всех страдать. И Ты нас не любишь, раз
позволяешь все это". А Мама говорит: "Я люблю вас,  и  тебя,  Сережа,  очень
люблю".  Она  меня  никогда Леденцом не называет, только Сережей. "Никто, --
говорит, -- вас сознательно на эту жизнь не толкает, просто им нет  никакого
дела,  их  просто  устраивает,  что есть рабы, вот и все. Я пытаюсь дойти до
каждого, но мало кто слышит. Вот ты услышал... И поэтому у  тебя  будет  все
совсем  не  так  плохо, потому что я теперь всегда буду в твоей душе." Еще я
спрашивал: "Мама, может, Тебя  нет?  Может,  я  рехнулся  и  у  меня  глюки,
накололи  тут  всего..."  А Она: "Нет, Сережа, ты не сомневайся, Я есть, Я к
тебе и с тобой". Я -- Ей: "Мама, Ты нас жалеешь?" -- "Нет,  --  говорит,  --
это  не  то.  Я  вас люблю. Вспомни, как ты умеешь напрашиваться на жалость.
Подойдешь к киоску с мороженым, стоишь, тебя  толкают,  пока  кто-нибудь  не
спросит: "Мальчик, что ты мешаешь?" А ты: "Я детдомовский, мороженого хочу".
И  тебе  сразу  покупают  мороженое,  дают  деньги.  Разве  тебе нужна такая
жалость?" -- "Нет. Мама, а почему я такой родился? И почему я не мог жить  в
нормальной семье? Я плохой, да?"

     -- А Она?

     -- Не поверишь. "Ты, -- говорит, -- еще раньше жил. И убил человека. Ты
не хотел,  но  тебе  пришлось,  ведь была война. А у того человека было пять
детей, и мать их умерла, и они стали сиротами. И так  уж  устроено,  что  ты
тоже  должен  был  стать  сиротой. Чтоб за все заплатить". А я спросил: "И я
всегда теперь буду платить?" А Она: "Нет. У тебя все будет хорошо. Только ты
должен  у  тех  детей  получить  прощение,  чтоб  сохранилось  равновесие  в
природе." -- "А как?" -- зто я спрашиваю. "Ты должен всех за все простить. И
мать  свою,  и  отца,  и  ребят  всех,  кто  тебя  обижал  и, самое главное,
Бармалея".

     -- Бармалея?

     -- Да, в этом-то вся и загвоздка. Я все понял. Что ребята -- не  дебилы
и  не  сволочи.  Просто  жизнь  у нас такая. Им воровать приходится, гадости
делать -- иначе просто не выжить. Вот ты,  не  сможешь  ведь  ты  всю  жизнь
отдавать  обеды  Жирному?  Кеды  вон  рваные,  а  новые  осенью  выдадут.  А
представь, если украдут? Тебе самому придется украсть у  кого-то  или  пойти
попрошайничать.  Но  ты,  все  равно,  не воруй, ладно? Как бы ни поджимало.
Потом не выберешься.

     -- Ага.

     -- И мать я простил, и отца, ну, захотелось  людям  переспать,  это  со
всеми  бывает,  а куда в пятнадцать лет пацана растить? А папаша и не знает,
небось, обо мне. И потом, понимаешь: они ведь Маму не видели. Если б  видели
-- не жили бы, как скоты. Они ведь не виноваты, что не знают о Ней.

     -- И Бармалея простил?

     -- Как тебе сказать? За себя -- да, простил. А за других -- не могу. Он
ведь над всеми издевается. Знаешь ведь, он эту дуру, Безродную, изнасиловал.
Дал ей  конфету, и она пошла к нему... И ничего не докажешь. Она вообще ведь
имбецилка, кто ее слушать станет?  Все  вокруг  жужжит-жужжит,  а  какие  мы
свидетели?  И  начальству  плевать.  Мало  ли что болтают. А наших даже если
собрать, им дай по пятаку -- что угодно  скажут.  И  девчонок  он  бьет  все
время. Не могу больше. Вот вас он, наверное, возьмет осенью, будет над тобой
измываться, скажи, как я его смогу за тебя простить?

     --  Ты  хороший, Леденец. Ты добрый. Ты самый лучший. Ты не мучайся. Ты
за меня прости, ладно?

     -- Не знаю. Не могу.

     -- А Мама что говорит?

     -- "Надо, -- говорит, -- Сережа. Не сейчас. Потом. Только успей в  этой
жизни  обязательно".  Я  спрашиваю:  "Мама,  а  Ты его любишь. Ты его можешь
простить? За всех за нас?" А она грустно-грустно отвечает:  "Сереженька,  но
ведь  если не мы с тобой, то кто же? Солнце ведь ему светит, как всем, земля
под ним не проваливается. Я и его люблю. Если б ты знал,  как  он  сам  себя
наказал,  ты  бы  не  задумывался.  Но  я тебе этого не могу сказать. Просто
пойми, как это страшно: никто из людей не может его простить. Только ты".  Я
молчал-молчал.  "Мама,  я  все  понимаю.  Но  я не могу. Пускай я еще десять
жизней буду в детдоме, я не могу. Не расстраивайся, может, потом... может, я
больше пойму..." Знаешь, Димка, мы в последнее время  только  о  Бармалее  и
говорим.  Я уже так устал от своих мыслей... Ладно, пойдем, заговорился я --
уже темнеет, скоро ужин, а ты голодный. Я поговорю с Жирным. Что с тобой? Ты
меня слышишь?

     -- Леденец... Я слышу звон. И искры вижу. Леденец...

     24-28 мая 1991 г.


 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: лирика

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
заказать девушку на час