лирика - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: лирика

Угрюмова Виктория  -  Евангелие от потерянных


Страница:  [1]



     В последнее время всем нам не хватает любви.
     Не потому, что любить разучились, а потому что просто некогда - времена
не те.   Впрочем,  времена  всегда  были  "не  те",  и  в  своем  непомерном
одиночестве и тоске по любви и счастью мы, как это ни  парадоксально,  вовсе
не одиноки.
     Кто-то мудрый сказал, что наши страхи - это нереализованные возможности
любви; а значит любовь (хоть априори принято не давать ей определения) - это
преодоленный страх, в том числе.
     Все  страхи,  как  преодоленные,  так и не- гнездятся в нашей памяти, и
отсюда естественно вытекает:  чтобы  любить,  нужно  прежде  всего  помнить.
Только  умеем  ли мы это? Мнемосина - богиня разборчивая, и драгоценный свой
дар предлагает далеко не всякому. А может это нам теплые, слегка  мутноватые
воды   Леты  милее  и  слаще,  чем  хрустально-прозрачная  ледяная  вода  ее
источника?* И может именно поэтому девять изысканных муз так редко  посещают
наши серые, пугающе похожие друг на друга жилища?
     Науки  и  искусства  -  не просто дети Мнемосины и Зевса, но дети нашей
Памяти и Божественного  начала  в  человеке,  того  самого  начала,  которое
заставляет нас творить, чтобы напомнить о том, насколько близко мы находимся
к Творцу, созданные по Его образу и подобию.
     Бог есть Любовь.
     Любое  настоящее  произведение  искусства  либо достижение человеческой
мысли, выразившееся в научной формуле - это производное от соединения  нашей
любви и нашей памяти. И та, и другая всегда деятельны.
     Все  сказанное выше - это даже не вступление, а, скорее, заключение, но
заключение, которое будет неуместно в конце этого небольшого повествования.



     Наверное, трудно отыскать среди великого и  славного  народа  читателей
тех  отдельных  его  представителей,  которые  никогда  не слышали о великом
насмешнике Франсуа Рабле и о мушкетере гвардейского полка, поэте,  дуэлянте,
ученом,  забияке  и  весельчаке - Савинии-Сирано-Эркюле бароне де Бержераке.
Еще труднее представить себе, что не так уж и давно, всего  лишь  в  прошлом
веке, на своей собственной родине оба эти великих имени были прочно забыты и
наверняка бы канули в реку забвения, если бы не один удивительный человек.
     Разрешите представить: Шарль Нодье.
     - Знаменитый  в  свое время писатель, книгами которого зачитывалась вся
Европа. Его роман "Жан Сбогар" Пушкин упоминает в "Евгении Онегине" в списке
самых читаемых, "модных" тогда книг:
     И стал теперь ее кумир
     Или задумчивый Вампир,
     Или Мельмот, бродяга мрачный,
     Иль вечный жид, или Корсар,
     Или таинственный Сбогар.
     А Тургенев в письме к Вяземскому с печалью сообщает,  что  заплатил  за
одно  прочтение  "Сбогара"  десять  рублей - сумму по тем временам более чем
солидную - но своей книги до сих пор достать не может.
     - Один из первых авторов фантастических произведений.
     - Профессиональный энтомолог, автор "Рассуждения о назначении усиков  у
насекомых и об их органах слуха" и "Энтомологической библиографии".
     - Профессиональный   лингвист,  автор  "Толкового  словаря  французских
ономатопей", "Критического  рассмотрения  французских  словарей"  и  "Начала
лингвистики", а также множества статей по проблемам языка.
     - Профессиональный литературный критик.
     - Один  из  самых  известных  библиографов и библиофилов 19 - начала 20
века.

     Не так уж и мало для одного человека,  прожившего  обыкновенную  жизнь.
Шестьдесят  четыре года - это срок ни короткий, ни чрезмерно длинный. Каждый
волен распорядиться им по-своему.  Шарлю  Нодье  этого  времени  хватило  не
только  на то, чтобы войти в историю и занять в ней свое достойное место, но
и ввести в нее за собой многих  других,  тех,  без  которых  теперь  человек
историю  себе и не мыслит. А то, что сегодня сам он несправедливо забыт, это
уже не его вина, а наша с вами; и даже не столько вина, сколько общая  беда.
Это  означает  только  то,  что непреодоленных страхов в нашей жизни сегодня
больше, чем преодоленных - как уже говорилось выше; и  поэтому  я  предлагаю
моим  читателям  обратиться  к  своей  памяти  в  надежде  на  то,  что  она
возвратится к нам Любовью.

     Шарль Нодье родился в 1780 году в Безансоне. Ему было всего девять лет,
когда началась Великая французская  буржуазная  революция.  Спустя  год  или
полтора  его отец - Антуан Нодье, адвокат по профессии и страстный поклонник
просветителей, особенно Руссо,-  становится  мэром  города,  а  его  мать  -
председательницей женского якобинского клуба.
     Вполне  естественно,  что  мальчик  был  буквально  заражен якобинскими
идеями, и с восторгом произносил революционные  речи  и  стихи  собственного
сочинения.  Это  принесло  ему  славу  чудо-ребенка.  В  четырнадцать лет на
празднике, устроенном Конвентом в честь героев  революции,  он  выступил  на
городской  площади  с  пылкой  речью,  посвященной памяти санкюлотов Барра и
Виала - своих сверстников.
     Но  немного  позже  ему  случилось  присутствовать  при  казни  бывшего
капуцина  -  человека  достойного  и доброго; а позже и при гибели под ножом
гильотины Эложа Шнейдера - неистового приверженца революции, который  и  сам
послал  на  плаху  множество  людей.?  Нодье  слишком хорошо умел помнить, а
значит -  любить,  чтобы  когда-либо  забыть  об  этих  своих  впечатлениях.
Двойственное  отношение  к восставшей толпе остается у него на всю жизнь. Он
перестает быть пламенным якобинцем, но не  становится  бонапартистом,  и  не
боится ни тех, ни других.
     В  1797 году он поступает на работу в безансонскую публичную библиотеку
- место, которое в его системе ценностей сопоставимо разве что с раем.  Ведь
недаром  о каком-то из словарей он пишет своему другу: "Эта книга составляет
предмет моих самых упоительных мечтаний. Я думаю о ней непрестанно; в ночной
тиши передо мной встает ее желанный образ..." - это конец цитаты,  но  вовсе
не конец письма.
     А  когда  в  своих  повестях "Фея хлебных крошек" и "Бобовое зернышко и
Цветок горошка" он хотел вознаградить двух своих героев счастливой жизнью  в
неком  "земном  раю",  то главным украшением этих райских уголков оказались,
конечно же, великолепные библиотеки,  в  которых  "было  собрано  все  самое
превосходное  и  полезное, что создали изящная словесность и наука, все, что
необходимо для услаждения  души  и  развития  ума  в  течение  долгой-долгой
жизни".
     Райская жизнь длится не слишком долго.
     Затем  обстоятельства  вынуждают  его  на  какое-то время перебраться в
Париж, и там он пишет,  пишет,  пишет...  Из-под  его  пера  выходят  первые
романы:  "Стелла,  или  Изгнанники" в 1802, "Живописец из Зальцбурга" в 1803
году. В  эти  же  годы  он  публикует  множество  статей  по  энтомологии  и
лингвистике.
     В  1801  или  1802  году  Нодье  пишет памфлет на Наполеона - тогда еще
просто первого консула, и уже в 1804 на месяц или полтора  попадает  за  эту
шалость  в тюрьму Сен-Пелажи, после чего его высылают обратно в Безансон под
надзор полиции. Он бы и остался там насовсем, прикованный к своей  обожаемой
библиотеке  страстью  не  менее поглощающей, чем любовь к женщине, но консул
Наполеон Бонапарт становится императором Франции Наполеоном I, и Нодье бежит
в Швейцарию, подальше от монаршьего  гнева,  открывая  таким  образом  новую
страницу своей жизни - страницу странствий.
     В нем открывается несомненный талант путешественника. Это ведь тоже дар
Божий  -  уметь  наслаждаться одиночеством, природой, ночевками под открытым
небом, ледяной водой горных ручьев... В часы  досуга  он  бродит  по  горам,
собирая  новые  растения для своего гербария и сочиняя стихи. А вообще Шарль
Нодье  работает  библиотекарем  -  в  разных  библиотеках.  Ни  в  одном  из
швейцарских  городков  он  не задерживался надолго; в 1806 читал в Доле курс
лекций по литературе, и можно  не  сомневаться  в  том,  что  его  слушатели
получили   блестящее   образование;  в  1808  он  уже  служил  секретарем  и
библиотекарем у Герберта Крофта - английского филолога, живущего в Амьене. В
1812 году судьба заносит Нодье на Балканы.
     Судьба любит  иронию:  человек,  испытывающий  острую  необходимость  в
постоянном  общении  с книгами, любивший их совершенно уж необычной любовью,
получавший удовольствие от одного только прикосновения к плотным  страницам,
к кожаным переплетам, от самого запаха пыльных фолиантов наконец, - вынужден
был  скитаться,  и  подобная  кочевая  жизнь  лишала его возможности завести
собственную библиотеку.  Правда,  позднее  он  объясняет,  что  помогло  ему
пережить  подобное  испытание.  Шарль  Нодье  цитирует  своего современника,
библиофила и владельца огромной библиотеки  Валенкура,  который,  утратив  в
пламени  пожара свою драгоценную коллекцию, сказал: "Мало пользы принесли бы
мне эти книги, не научись я обходиться без них".
     После крушения наполеоновской империи Нодье возвращается  в  Париж.  Он
работает  и рецензентом многих столичных изданий, и редактором, и постоянным
сотрудником ежедневной газеты. Он издает несколько своих романов и множество
рассказов. А в 1824 году приходит и награда от судьбы  за  все  перенесенные
испытания  - Шарля Нодье назначают главным хранителем библиотеки Арсенала, и
эту должность он занимает до самой своей смерти.
     В те времена памятники старины переживали  не  лучший  период  в  своей
долгой  жизни:  старые замки со всем их содержимым скупались "нуворишами" за
бесценок, и многие вещи,  не  пришедшиеся  ко  двору,  попросту  безжалостно
уничтожались.  Книги ценились менее всего, зато в цене были кожа и сафьян их
переплетов;  и  потому  появился  даже  новый  род   промысла   -   "книжное
живодерство".  Редчайшие  старинные экземпляры "обдирали", а затем продавали
на вес торговцам-кондитерам и бакалейщикам. Из  больших  и  плотных  страниц
было  удобно  делать  кулечки  и  конвертики  для конфет, пирожных и специй.
Помните незабываемую сцену у Э.Ростана, когда добряк Рагно спасает  от  жены
кулечки, свернутые ею из поэм и баллад?
     Вообще,  Эдмон  Ростан,  равно  как  и  его современник - Теофиль Готье
бесконечно много почерпнули у Шарля Нодье. Ростану прежде всего  был  сделан
царский  подарок  - фигура дуэлянта, ученого и фантаста Сирано, которого сам
Нодье считал незаслуженно забытым.
     Нодье писал о нем, о Рабле, и многих и многих других в своей знаменитой
"Библиографии безумцев", отмечая, что Свифт и Вольтер очень много почерпнули
из "Путешествия на Луну" гениального  француза,  и  многим,  соответственно,
обязаны ему.
     Он  был настоящим рыцарем - миролюбивый, кроткий библиофил Шарль Нодье.
Говорят, что тема непризнанного гения - его  излюбленная  тема,  но  это  не
совсем  так. Непризнанный гений - это человек, по определению, не замеченный
современниками и несправедливо забытый потомками лишь потому, что толпа не в
состоянии оценить его труд и мастерство. Однако  Нодье  волнует  не  столько
несправедливость   человеческих   суждений,  сколько  неравная  битва  между
человеком и гораздо более серьезным противником - Временем,  либо  Историей.
Его  пугает жестокость и непредсказуемость, слепота случая, лишающего автора
надежды на признание. Нодье воюет против несправедливости истории,  стараясь
всякой малости отыскать место в ее необъятном пространстве.
     Каждый  день,  невзирая  на  любое  ненастье,  он  отправлялся  в  свое
неспешное странствие  по  набережной  Сены,  где  в  ту  пору  располагались
букинистические  лавочки  и  лотки  под  открытым  небом.  На  них  связками
продавались  книги.  Когда  дешевые  и  грубые  поделки,  которые   страшили
изысканного   и   утонченного   библиофила   своей   непритязательностью   и
примитивностью, когда - редкие экземпляры, продаваемые  за  вполне  разумные
деньги,   а   когда  и  редчайшие  сокровища  -  потемневшие  от  времени  и
одиночества, лишившиеся заботливых  и  любящих  хозяев,  вещи,  которым  сам
продавец не знал цены.
     Нодье  спасал  их  -  потерянных,  неприкаянных, обреченных на гибель в
кондитерских и бакалейных лавках, в сапожных  и  кожевенных  мастерских.  Он
измерял  линейкой  поля, по-детски радуясь, если в найденном экземпляре они,
необрезанные, были на несколько миллиметров шире, нежели в ранее  найденных;
он скрупулезно изучал факсимильные оттиски, заметки на полях и примечания.
     Он,  может  быть,  единственный  понимал,  насколько важны эти заметки,
сделанные рукой де Ту и Вольтера, кого-нибудь из Людовиков, Руссо или Гролье
и предсказывал во многих своих статьях,  что  с  течением  времени  подобные
заметки станут цениться намного выше самой книги.
     Он  с  равным  восторгом  пишет  о бумаге и о переплетах, о формате и о
монограммах владельцев. Его восторгает рукописная помета  Гролье  на  книгах
его  библиотеки: "Я принадлежу Гролье и его друзьям". Кстати, Шарль Нодье не
выносил экслибрисов, считая их  пустыми  и  выхолощенными  значками,  ничего
нового книге не дающими и только портящими ее прекрасную внешность. В чем-то
он  был  прав,  если  учесть,  что в его библиотеке хранился том, подаренный
Монтенем Шаррону с заметками  обоих,  или  уморительная  "Маранзакиниана"  -
книжечка, отпечатанная аббатом де Грекуром в Бурбонском дворце тиражом всего
50  (!)  экземпляров  и сплетенная с несколькими листками меньшего формата с
собственноручными пометками Жаме-младшего.
     Казалось бы, он помешан на книгах: он пишет в основном о них, он пылает
неизлечимой страстью - но при ближайшем рассмотрении оказывается, что  книги
для него всего лишь связующее звено, материальный след ушедшей либо уходящей
эпохи, и с их помощью он разговаривает с людьми.
     "Парижский часослов" - один из бриллиантов собранной им коллекции - это
голос  молодого и влюбленного Ронсара, написавшего в конце книги свой сонет,
ставший известным  именно  благодаря  Нодье.  "Нравственные  и  политические
максимы,  извлеченные  из "Телемака"", книга, переплетенная дофином, будущим
королем Людовиком 16 - это  жуткая  усмешка  судьбы,  кровавый  ее  росчерк,
предсказание,   которое   один   французский   король  сделал  другому.  Его
исследования  о  знаменитых  переплетах  -   это   поэтический   рассказ   о
переплетчиках,   боготворивших   свою  работу.  Он  знал  их  по  именам,  и
преклонялся перед ними, как перед любыми другими художниками.
     Библиофильские истории Шарля Нодье - это способ любить и помнить  людей
через книги, написанные ими и о них.
     Его  обожал слушать Александр Дюма, который вспоминал впоследствии, что
Нодье говорил так, будто  знал  их  всех  -  бесконечных  королей  Карлов  и
Людовиков, Монтеня и Руссо, Стерна и Вольтера, Рабле и Сирано...
     Квартира  Нодье  при  библиотеке  Арсенала  была  местом свидания "всей
романтической литературы", как заметил кто-то из современников. Отсюда почти
не выходили Виктор Гюго и Стендаль, Теофиль Готье и Жерар де Нерваль, Мериме
и Ростан, Сент-Бев и Мюссе.
     В 1834 году Шарля Нодье избрали во Французскую Академию. Он стал  одним
из "сорока бессмертных", и таким образом подшутил над безжалостной историей,
которая уже не могла отнять у него это бессмертие.
     Спустя десять лет, в 1844 году он умер в окружении своих друзей и своих
милых  книг.  Надо  полагать,  что  он  умер  счастливым. А еще вернее будет
сказать, что он  не  умер,  а  просто  переступил  незримую  черту,  которая
отделяет бессмертие прижизненное от бессмертия посмертного.
     Его книги остались навсегда.



     Как-то,  в  своей статье о Чарльзе Форте, я уже писала о том, что любой
реформатор не столько переделывает окружающую его реальность, сколько ставит
вопрос иначе, смотрит на проблему под другим углом зрения -  и  этот  взгляд
открывает  новый, ранее не существовавший мир, который - и это очень важно -
намного превосходит и существующую реальность, и самого ее реформатора.
     Шарль Нодье - фигура во французской литературе весьма своеобразная.
     Литературное  творчество  его  неотделимо   от   истории   французского
романтизма,  но  вместе  с  тем среди французских романтиков он всегда стоял
особняком.
     Дело в том, что Шарлю Нодье "посчастливилось" родиться и большую  часть
своей  жизни  прожить  в "интересное время" (знаменитое китайское проклятие:
чтоб тебе родиться в интересное время). Такие времена лучше изучать, а  жить
в них очень и очень сложно. Еще сложнее в такие времена не потерять любовь к
людям и память.
     Человеку  всегда  приходится  выбирать,  кто  он,  с кем он и где он. В
переломные моменты истории этот выбор становится  неизбежным  и  к  тому  же
резко  ограничивается.  Мир  оказывается  поделен  как  бы на черную и белую
половины - неважно, где какая и кто при этом прав, а кто нет  -  и  поневоле
приходится  решать, "за гвельфов или за гибеллинов" - даже понимая нелепость
не только самого выбора, но и подобной постановки вопроса.
     Человеку пишущему приходится выбирать дважды. Сперва - как жить.  Затем
- как писать.
     Нодье  выбрал  "мир  чудесного". Он и свою жизнь прожил, оставив о себе
чудесные воспоминания - память, а значит и возможность любви.
     В мир фантастики уходили и до него, и многие опыты были  не  менее,  а,
может,  и гораздо более удачными. Заслуга же Нодье заключается в том, что он
стал писать фантастику осознанно.
     В начале 1830-х годов он пишет  программную  статью  "Фантастическое  в
литературе",  впервые  отделяя собственно фантастику от сказки или легенды и
объясняя,  почему  художник  имеет  право  уйти  в  вымысел.   Очень   часто
литературные   критики   определяют   такой   выбор   темы   как   уход   от
действительности, но на самом деле все обстоит  гораздо  сложнее.  И  именно
Шарлю  Нодье первому удалось объяснить, либо вплотную подойти к объяснению -
почему порой о добре и зле, о любви и  ненависти,  о  верности,  о  душевной
чистоте   нужно   говорить   в   отрыве   от   действительности.   При  этом
действительность - это только часть нашей реальности,  всего  только  клочок
окружающего нас пространства и времени.
     Возможно,  сам  Нодье не осознавал, что написал он в своей статье - его
фантастические новеллы многим из нас покажутся  наивными,  но  именно  после
выхода  в свет его "Фантастического в литературе" Франция стала зачитываться
Гофманом, обеспечив ему литературный успех;  а  следом  за  Нодье  и  другие
французские писатели обращаются к фантастике.
     Пробуют  силы  в  этом  жанре  и  Бальзак  в  своей  "Шагреневой коже",
"Философских романах и сказках"; и Мериме, и Нерваль.
     Фантастика - это болезнь, которой Нодье заразился  от  своего  любимого
героя Сирано де Бержерака.
     Он  написал  множество  сказок и фэнтезийных (как определили бы теперь)
произведений: "Смарра", "Трильби",  "Фея  хлебных  крошек",  "Золотой  век",
"Жан-Франсуа  Синие  чулки",  "Иннес  де  Лас  Сьеррас", "Бобовое зернышко и
Цветок горошка" и многие, многие другие. И, как водится, то, что  он  сделал
ДЛЯ  фантастики  -  выявив  иную ее реальность - гораздо больше того, что он
сделал В фантастике.


     Здесь будет уместно заметить, что Франция в 19 веке, как раз  в  период
жизни  Шарля  Нодье, переживала те же самые проблемы, что сейчас так волнуют
нас. Надвигался капитализм, молодая буржуазия вставала на ноги - и это  было
так  ужасно, так уродливо, так неприятно. Как много ошибок, падений, нелепых
и ненужных движений.
     Нодье не мог примириться с уродством буржуазного века; впрочем,  так  и
надо  -  с  уродством  не  должен мириться ни один человек. Говоря, что "мир
чистогана" недостоин поэтического вымысла и  сказки,  Шарль  Нодье  попросту
менял  угол  зрения.  Ему  был  дан редкий дар отделять явление от людей - и
поэтому он помещал своих героев в принципиально  иное  измерение,  где  были
уместны все те вещи, о которых он хотел рассказать подробнее.
     Собственно,  это  и  есть  единственно  верный  подход к фантастической
литературе. Автор имеет право на вымысел - на любой вымысел - если с помощью
этого вымысла он пытается описать реальность, настоящее.
     Слово "настоящее" в русском языке невероятно насыщенно: оно  обозначает
сразу  два  понятия  -  настоящее,  то есть теперешнее; и Настоящее, то есть
подлинное, действительное.
     И в результате мы приходим  к  парадоксу:  фантастика,  а  это  как  бы
синоним  не-реальности, не-настоящего - это способ предельно точно описывать
настоящее, реальность, выделяя главное и  отбрасывая  ненужные  подробности.
Именно в фантастической литературе автору проще всего изложить и описать все
свои  непреодоленные страхи, самые темные, потаенные и трудно высказываемые,
чтобы затем, вынесенные на свет, овеществленные - ибо слово  материально  (в
начале было Слово) - они перестали существовать именно в качестве страхов.
     Преодоленные страхи - это уже любовь.
     Значит  ли  это, что человек, со-творивший подобное произведение, может
хоть немного почувствовать  себя  творцом?  -  существом,  которое  пьет  из
источника Мнемосины...


     Порой в нашей жизни не находится места многим вещам.
     Не  потому, что они бесцельны, не потому, что они бесполезны, а потому,
что им еще не пришло время. Ведь время, как известно,  это  всего  лишь  еще
одно  измерение  пространства.  Иногда им не находится имени (Слова, которое
должно быть в самом начале) - как сказал Станислав Ежи Лец:  некоторые  вещи
не существуют только потому, что их не сумели назвать.
     Потерянные вещи носятся во времени и пространстве, создавая Хаос.
     Недаром  сказано,  что  дьявол  - враг всякого порядка. И еще сказано -
сохрани порядок и порядок сохранит тебя.


     Хранитель библиотеки при  парижском  Арсенале,  удивительный  писатель,
ученый, библиофил Шарль Нодье скрупулезно относился к каждой мелочи, каждому
слову,  каждой  букве, сохраняя для потомков порядок, призванный хранить их.
Он умел помнить,  умел  любить  и  преодолевать  свои  страхи.  Возможно,  в
созданной  (написанной  ли,  сохраненной  ли, воссозданной ли) им реальности
нашли себе место, приют и покой не только потерянные книги или потерянные  и
забытые некогда авторы, но и просто потерянные души его современников.


     Евангелие в переводе означает "благая весть".
     Любые созданные нами произведения, любые достижения мысли - весточка от
тех, кто в противном случае затерялся бы в безбрежном океане времени.
     Сколько  их,  этих весточек, вышли в путь, но затерялись на нем и так и
не  достигли  желанной  цели?  Скольких  авторов  и  мыслителей,  поэтов   и
художников  мы  Не помним? Сколько еще голосов, звучащих из этой невероятной
дали, нам только предстоит  услышать?  Сколько  любви  мы  недополучаем,  не
вспоминая о них?
     В  кнечном  итоге,  нам  это  уже  важнее,  чем им, ибо они-то вышли на
дорогу, и у них у всех она  прямая  -  а  вот  у  нас  -  у  недо-слышавших,
недо-любивших, не-помнящих - эта дорога может быть и окольной, и кривой...
     Евангелие  от  потерянных  -  не  более  чем один глоток в неиссякаемом
источнике Мнемосины.
     Круг замыкается.



     *Мнемосина - в греческой мифологии богиня памяти; титанида (дочь  Урана
и  Геи).  От  Зевса родила девять дочерей-муз. Согласно сообщению Павсания в
Лейбадее (Беотия), вблизи пещеры Трофония, находились два источника: Леты  -
забвения и Мнемосины - памяти. ("Мифы народов мира" под редакцией Токарева)


     г.Киев,
     14 октября 1998 г.




 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: лирика

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама