(ошметки общих рассуждений о праве искусства на вымысел)
Не надо быть жестокими. Не будем спрашивать
у людей, живут ли они.
С.Е.Лец
Когда-нибудь наши времена тоже станут легендарными, эти легенды стоило
бы услышать - удовольствие заведомо гарантировано. Поверить в них нашим
потомкам будет значительно труднее, чем нам в Троянскую войну и странствия
Одиссея; приключения Гильгамеша и Энкиду; существование Вальгаллы, ясеня
Иггдрасиля и дворца Бильскирмира; в Кетцалькоатля и Тескатлипоку - мало ли
что еще. Ведь по большому счету и мы практически не верим в наше собственное
прошлое, списывая самые яркие, потрясающие, удивительные картины на слишком
бурную, слишком богатую фантазию тех, кто пытался это прошлое до нас
каким-то образом донести.
И отчего же тогда мы уверены в том, что в нас, теперешних, можно
поверить? Неужели только от того, что считаем, что иначе жить нельзя,
претендуя таким образом на истину в последней инстанции, на безошибочность и
непогрешимость своих суждений. Или вообще не задумываемся над этими
вопросами в виду их риторичности, бессмысленности и ярко выраженной
бесполезности, в противовес вопросу вопросов - когда же наконец дадут
горячую воду (зарплату, квартиру, покой - нужное подчеркнуть).
А ведь о нас станут слагать легенды - хотим мы того или нет.
Когда-то - станут рассказывать о нас - люди даже не представляли себе
толком, зачем они живут на этом свете: женились, потому что так вышло; жили
вместе, потому что податься некуда; рожали детей, потому что время пришло; и
работали не для того, чтобы увидеть плод трудов своих и порой даже не ради
выгоды, а для того, чтобы была соответствующая отметка в трудовой книжке. Из
кранов с горячей водой у них текло нечто невообразимо мутное и холодное; из
кранов с холодной водой - грязное; а еще они любили говорить, что театр
умирает, книги никому не нужны, в любовь верят одни глупцы и неудачники, а
деньги важнее всего. Такую же роскошь, как свободу и чувство собственного
достоинства могли себе позволить редкие безумцы, бессребреники или,
напротив, миллионеры.
Станут о нас рассказывать и хорошее, и хорошего будет больше - иначе и
быть не может, но суть не в этом.
Кстати, Гомер создал эпос вовсе не о Троянской войне. Он жил в период,
который пришелся не на самый лучшие времена в истории Древней Греции, и это
отразилось во всем, что он говорил, казалось бы, о далеком прошлом. Во
времена бурного расцвета Микенского и Троянского царств не могли царицы
прясть полотно вместе со своими рабынями, невозможно представить себе царей,
копающихся в виноградниках или пашущих быками. Это не Трое или Итаке, или
Микенах - это Гомер о себе и своем времени, когда было именно так и никак
иначе. Ну и что с того?
С тех самых пор и повелось: о чем бы ни писали, пишут о себе и о своем
времени.
Люди пишут книги. И сейчас, именно в нашем разговоре, неважно, -
хорошие или плохие, талантливые или не очень, мудрые или наивные, на века
или на сезон. Главное, что все-таки пишут.
Все мы мучительно или машинально, автоматически, - но подбираем слова
только на ту тему, что нас действительно волнует; и по этой же причине
нельзя никого заставить сесть за письменный стол либо компьютер и угробить
уйму времени на текст, посвященный чему-то, на что мы чихать хотели с
высокой башни. Даже ставшие уже притчей во языцех диссертации и то подбирали
по принципу наибольшего соответствия. К тому же и результаты писания
диссертаций налицо - да и говорим мы сейчас не о вынужденном, а, наоборот,
вымечтанном бумагомарательстве - одном из самых приятных действий, известных
человеку разумному, и сравнимом разве что с гурманством.
Сколько воистину плотоядного удовольствия доставляет нам чистый лист
бумаги - этого одной статьей не передашь.
Литература как таковая удивительна тем, что она - неприкрытая попытка
каждого отдельно взятого человека, с головой ушедшего в эту работу,
подняться над собой повседневным - замороченным и задерганным, прыгнуть выше
головы, отрастить себе крылья, либо еще более, если только получится,
приблизиться к своему оригиналу - к тому, по образу кого... Остальное -
молчание.
Соответственно, и волнуют того, кто взялся за перо, вопросы, к быту и
скудной повседневности отношения не имеющие. Точнее, отношение они имеют
самое прямое, однако перед пишущим стоит нелегкая задачка - доказать сей
факт; и на то, чтобы это сделать, уходит порой не только вся жизнь, но еще и
огромный кусок времени из посмертного существования, прежде чем кому-нибудь
другому, уже читающему, придет в голову признать его правоту.
И если даже одного-единственного читателя автор побудит задуматься над
"вечными" вопросами - это уже победа. К сожалению, одержанная немногими.
В эпоху, условно обозначенную как эпоха отсутствия горячей воды (читай
также зарплат, жилищных условий, порядка, определенности и уверенности в
завтрашнем дне), воспоминания о таких размытых понятиях, как, скажем,
чувство собственного достоинства, всплывают только дискретно, если всплывают
вообще. Напоминать о гордости, свободе, истине человеку, который решает
проблему с уплатой за квартиру, конечно же, можно и должно, но не всегда
результативно. Беда в том, что все мы живем не одни, а в обществе, от
которого, по определению, не можем не зависеть (как бы отчаянно порой этого
ни хотелось); и хотя в теории согласны с тем, что человек - это звучит
гордо, но на практике существует родимое правительство, начальство, супруга
и потомство, а еще тещи и свекрови, сварливые продавцы в магазинах и
свирепые налоговые инспекторы, которые чью-либо, но не свою собственную
гордость и независимость воспринимают исключительно как личное
оскорбление...
Писатель пишет о том, что не дает ему покоя ни днем, ни ночью. Что-то у
него где-то болит настолько, что он занимается странным - с точки зрения
окружающих - делом, не дающим по теперешним временам ни прибыли, ни
какой-либо иной, нематериальной выгоды. О писателях, сочиняющих что-то вроде
сказок, высказываются и того хлеще. Чем они заняты, черт бы их побрал?
Неужто пресловутое "viovo vicci", еще в школе изученное и тогда же прочно
забытое?
Да и каких живых?
Напоминать - если это делать вообще - о высоких материях человеку,
замученному бытовухой, необходимо осторожно, ненавязчиво и крайне деликатно.
Иначе рискуешь нарваться на защитную реакцию организма - неприятие,
раздражение, порой что-то покрепче, вроде неприкрытой ненависти и
откровенного хамства.
Чем громче человек кричит на другого, тем больнее ему самому.
Чем яростнее отрицает очевидное - тем яснее отдает себе отчет в том,
что неправ.
И такого читателя - как бы странно это ни звучало - необходимо лишить
возможности сказать: "Попробовал бы он побыть в моей шкуре - живо пропала бы
тяга совершать подвиги". Читателя вообще нужно лишить желания примерять,
оправдываясь, на себя жизнь героя в привычных для него - читателя -
обстоятельствах; сравнивать себя и героя с постоянным перекосом в свою
пользу вопреки логике и здравому смыслу; - и это очень сложно, поверьте, ибо
в этом нелегком деле самоуспокоения и самоутешения он поднаторел, как,
может, никто другой.
Недавно моя приятельница, упиваясь очередным детективом Марининой,
заявила:
- Поставить бы ее Каменскую на мое место... Узнала бы, почем фунт лиха.
И в ответ на мои "? ? ?" бодро продолжила:
- У нее и мать в Швеции, и муж - профессор, и телячьи отбивные она
полкниги ест, и переводами подрабатывает, и под горячим душем каждый день
отмокает. Ну и что, что у нее сосуды плохие?! Попробовала бы она со своими
сосудами постоять под нашим душем - под ледяным. А какие у меня сосуды, ты
сама знаешь. Подумаешь, убийца - мне бы пожить ее жизнью, я бы всю
преступность искоренила!
И все это с такой убежденностью, с таким торжеством в голосе, что
мурашки по волосам и кожа дыбом... то есть наоборот.
И не говорите мне, что такой читатель - редкость и исключение из
правила. Скорее, наоборот: читатель вымечтанный, желанный, интеллигентный и
образованный - вот это редкость; и хотя таких людей немало, но и не чересчур
много - к великому моему сожалению.
Даже самые элитные, самые сложные и непонятные книги пишутся в расчете
на то, что однажды придет такое время, когда их сможет оценить большинство.
Авторам не дают покоя не лавры Пушкина, но его литературная судьба -
понимание, которое настигло спустя столетие, его сегодняшняя уместность. И
невероятная свобода: летящее перо, ничем не ограниченный простор фантазии,
легкость...
Как же нам всем необходима свобода - даже если мы приучили себя не
думать об этом, не вспоминать и даже не чувствовать ее нехватку как острую
боль. Как же необходима.
Книги пишутся теми, у кого болит и ноет нехватка свободы в реальном
мире. Фэнтези в этом отношении - самый благодатный жанр, нашу свободу не
ограничивающий ни в чем. Единственное условие - писать, твердо помня о том,
что правда и истина - это разные вещи, и что истина неизмеримо выше. Фэнтези
- вымысел от первого и до последнего слова, и в этом смысле - сплошная
неправда; но ничего не стоит только в том единственном случае, если писано
просто на потеху, не во имя, а ради чего-то.
Непреодолимая пропасть лежит между этими двумя понятиями - ради и во
имя.
То, что создается во имя - всегда вечно, независимо от того, чем
является, под каким определением существует сегодня.
Литература существует во имя того, чтобы сделать человека на порядок
лучше и выше. Но:
Описывая сегодняшнюю реальную ситуацию, русскоязычные авторы
оказываются перед странной проблемой: в условиях полной и всепоглощающей
неразберихи (чудное китайское проклятие: чтоб тебе родиться в интересное
время!- сбывается в нашей жизни. Узнать бы, кто проклял, да надавать ему по
шее) выводить на арену героя, который пренебрегает действительностью в
стремлении к высшему и вечному - значит заведомо делать своего героя изгоем,
чудаком и - что самое главное - единственным в своем роде. А потому от
большинства читателей нельзя требовать, чтобы они присмотрелись к нему,
прислушались, оценили его поступки и согласились с ним в конце концов. Как
показывает практика, к нашему современнику и соотечественнику - буде он
решится все-таки стать героем - пожалуй, никто не примкнет; и
друзей-единомышленников у него скорее всего нет - во всяком случае таких,
чтобы и на смерть за него, и на каторгу. И возвышенная и неземная любовь ему
тоже не грозит; и противник какой-то не такой - не злобный, не всем
обеспеченный, не могущественный настолько, что победа над ним почетна и душу
греет, но иногда даже дряхлый и беспомощный, вроде соседки по коммунальной
квартире - где и мечом как следует не взмахнешь, но кровь из тебя пососут. И
на всех бабушек Раскольниковых не хватит, а топоров и подавно, не говоря о
Достоевских.
Оттого книги, написанные в жанре фэнтэзи, обладают удивительной
особенностью - правом автора на создание собственного мира, собственной
реальности, где никто не имеет права диктовать ему - а значит и его герою -
условия игры. Где добро - всегда добро, а зло - всегда зло. И это
единственное правильное.
Попытка поставить героя в принципиально ДРУГИЕ условия.
Либо попытка посмотреть на мир -, который иначе и быть не может, как
кажется тем, кто в нем обитает - принципиально иным взглядом.
Булгакову потребовался Воланд, чтобы его глазами увидеть нелепость,
невозможность окружающей действительности.
Марк Твену потребовался ангел по имени Сатана, чтобы от его лица
ужаснуться, изумиться и встряхнуть людей, спокойно проживающих свой век так,
как этого делать нельзя. Помните роман нашего детства "Таинственный
незнакомец"? Средневековую австрийскую деревушку, живущую в нищете и
полнейшей духовной тьме; где жгут на кострах ведьм и пытают инакомыслящих,
где возможно любое зло, но трое мальчишек - главных героев - резвятся и
предаются своим детским забавам все с той же радостью и беспечностью, как
любые другие дети в любые другие времена. Для них все здесь в полном
порядке, ну, может, чуть-чуть не так, и только странный незнакомец,
вторгшийся в их жизнь со своим, принципиально другим взглядом, внезапно
словно меняет освещение, и на картине проступает совсем другой рисунок.
И если автора волнуют такие вечные вопросы, как стремление к свободе,
поиск истины и справедливости, любви и сострадания, то он может позволить
себе стать понятным только десятилетия спустя; но не может позволить себе
роскоши сделать своего героя недоумком, безумцем (в худшем смысле этого
слова), эгоистом и т.д и т.п. Ему смертельно необходим герой, за которым
последуют.
И если меня как автора интересует определенного толка герой, то я
обязана создать соответствующие условия, а к ним уж заодно и пририсовать
целый мир, в котором эти условия будут не высосаны из пальца, а вполне
реальны. Если же я начну описывать действительность, то что бы я ни написала
- мораль сей басни будет совсем другой.
То, что происходит сейчас с нами - это своеобразная война,
разразившаяся без объявления войны. Человек поставлен в экстремальные
условия, но вести себя так, как если бы это были экстремальные условия,
права не имеет, ибо на страже стоит закон и правопорядок.
Сумерки мира.
Олди мог(ли) бы даже и не писать свою книгу - одного названия хватило
бы для того, чтобы его (их) запомнили.
В каком-то смысле мы сейчас переживаем именно сумерки нашего мира - в
серой мгле, балансируя на зыбкой грани между тьмой и светом, люди теряются
гораздо быстрее, нежели ночью, и это неоднократно проверено. Ибо для ночи
существует множество изобретений, вроде уличных фонарей и карманных
фонариков, тот же спасительный во все века огонь, наконец. А вот для
сумерек...
Сказано же, что переходный период - это такое время, когда люди
перестают верить в светлое будущее и начинают верить в светлое прошлое.
Ничего страшного с нами, вроде бы, не происходит. Души и жизни
проедаются исподволь, но на улицах не стреляют, нас не убивают и не калечат
в тех количествах, когда это вызывает уже народный гнев и вытекающее из него
отчаянное сопротивление угнетателям. Просто замкнутый круг, по которому мы
ходим, как лошади, крутившие ворот в беспросветной темноте шахт, и
отпущенные на волю, поднятые на поверхность в последние дни своей жизни,
продолжавшие и по зеленому лугу все так же ходить кругами - слепые,
замученные, не умеющие ничего другого, и не имеющие сил уметь что-то еще.
Безысходность собственной жизни зашоривает взгляд.
Неправильности, ошибки выстроились однажды в стройную систему, и теперь
она, как всякая жизнеспособная система, работает сама на себя -
самообучается, развивается, крепнет.
Ни один совет не оказывается верным.
В реальной жизни нужно найти в себе что-то иное, чем просто смелость
встать и сказать откровенно, что большую часть своей жизни я делал не то и
не так; но признать бесцельность и бесполезность многих лет, выбросить их на
помойку с тем, чтобы начать все заново и с чистого листа - это уже больше,
чем можно требовать от человека. Хотя бы потому, что еще никому и никогда не
удавалось перечеркнуть только собственное прошлое - под эту косую летящую
линию непременно попадают и другие жизни, судьбы, события.
И тогда созидание получается на костях. И называется совсем другим
словом. Человек пишущий знает это, пожалуй, лучше других.
И ему, человеку пишущему, нужен взгляд со стороны; поскольку он сам
человек и так же грешен и слаб.
В 37 году тоже жили - и в этом победительном "жили" столько гордости за
человеческую несломимость, за силу духа и способность оставаться человеком в
любых условиях, что поневоле забываешь, КАК ЖИЛИ. Может, это самое в
человеке прекрасное и страшное одновременно - его способность забывать о
том, как скудно, как дико и страшно он живет.
Нынче тоже живем.
Красть теперь не стыдно, зато как-то неудобно не красть, и люди
оправдываются тем, что красть негде и нечего. Быть неправедным тоже не
стыдно, гораздо стыднее быть неудачником, бедняком; принципы - особенно если
они категорически соблюдаются за счет материальных благ - легко и просто
перекрещиваются в жалкую попытку недотепы таким нехитрым образом оправдать
свою недотепистость.
Тоже живем.
Условная реальность - порой единственный способ заглянуть на изнаночную
сторону собственной реальности и задуматься, так ли все ладно, как кажется.
Тоже живем. В нас не стреляют на улицах, и потому отстреливаться
нельзя. Кастрюли и сковородки, счета за свет и за газ, бесконечные выборы
спикера вперемешку с бесконечными приключениями Уокера затмевают реальность
похлеще, чем иные заклинания. Ни одному магу не наворотить сгоряча и по
злому умыслу столько бед и несчастий, сколько может сотворить с нами наше
собственное равнодушие, безразличие, привычки. И недаром Перикл - один из
самых серьезных государственных и политических деятелей, которых только
знала человеческая цивилизация, постановил, что тот, кто в дни гражданской
смуты не примкнет ни к одному из враждующих лагерей, проявив безразличие
либо заняв выжидательную позицию - должен быть наказан более сурово, нежели
сторонники бунтовщиков. Потому что он был уверен, что безразличие -
величайшее зло.
По этому же поводу будет уместно привести знаменитое высказывание:
"Когда фашисты пришли за евреями, я молчал - ибо не был евреем; когда они
пришли за коммунистами, я молчал, ибо не был коммунистом; когда они пришли
за католиками, я молчал, ибо не был католиком; а когда они пришли за мной,
некому уже было говорить в мою пользу". К несчастью, осознание приходит уже
ПОСЛЕ...
Зачарованные люди не знают о том, что они зачарованы. И бессмысленно
требовать от спящей красавицы, чтобы она немедленно проснулась и отправилась
обличать мачеху-ведьму - для этого нужен кто-то другой, по традиции
называемый героем.
По большому счету, герой - это тот, кто может восстановить скелет по
одной кости; в частном, мелком и обыденном увидеть целое; отдать себе отчет
в том, что это целое настолько ему не нравится, что он готов заплатить
максимальную цену за то, чтобы его изменить. Герой - это тот, у кого нет
привычек, а есть понимание того, что именно и для чего он делает.
Человек привык просыпаться в одно и то же время; полусонным еще
тащиться в ванную и там, не разлепляя опухших со сна век, чистить зубы;
привык торопливо глотать на маленькой кухне маленький завтрак, привычно
стараясь не натыкаться на предметы; привычно торопиться на привычную работу,
привычно толкаясь в переполненном транспорте с привычно раздраженными
людьми. И продолжая это монотонное до бесконечности, легко заметить, что
живой мысли здесь втиснуться просто некуда. Для этого нужно остановиться,
оглядеться... что-то изменить.
Впрочем, если один человек это и сделает, то вся система не то что бы
рухнет окончательно, но рухнет именно на него, раздавив своей тяжестью. Наша
реальность не подстраивается под героя. В отличие от реальности фэнтэзи.
Автор создает мир силой своей мысли - работа Творца, достойная того,
кто создан по Образу и Подобию. Чаще всего фэнтезийные миры отчаянно (как и
их создатели) нуждаются в героях - там все явнее, выпуклее, четче. И Добро,
и Зло определены, вочеловечены либо материализованы каким-либо иным
способом; но мир нуждается в герое. Мир, находящийся на грани катастрофы, на
грани бытия и не-бытия - это проекция нашего мира, только там все
развивается быстрее; сокращенное, сжатое во времени развитие событий не
оставляет у читателя сомнений - жить так, как они живут сейчас, просто
нельзя. Благословенный жанр, дающий возможность человеку остановиться и
задуматься - пусть не над своими собственными проблемами, но над такими
похожими.
Толкиену потребовался хоббит, чтобы убедить своих читателей в том, что
мир стоит на их плечах - "малых сих", и они и есть подлинные его герои. Он и
не скрывал никогда этой мысли; Фродо Торбинс и Сэм Скромби - те же забавные
и смешные мистер Пиквик и Сэм Уэллер - оставляют свой уютный дом и тихие
радости, отказываются от сытости и благополучия, чтобы встать на пути Зла и
Тьмы. Диккенс, я уверена, гордился бы такими героями.
Человек читает сказку и обретает себя.
Что касается литературной иерархии - то сорт литературы, как свежесть
осетрины, может быть только один - первый, он же и последний. И жанр тут
роли не играет, ибо вполне могут существовать в природе прекрасный детектив
и отвратительные стихи, дурацкое исследование и умная, тонкая фантастика.
Все это уже проходили и неоднократно.
Ведь побудило же что-то такого тонкого и возвышенного философа и
мыслителя как Честертон написать: "Если бы о сонете было принято говорить в
том же тоне, что и о водевиле, сонет вызывал бы не меньший ужас и
недоверие... Если бы про эпическую поэму говорили, что она предназначена
только для детей и горничных, "Потерянный рай" сошел бы за заштатную
пантомиму, которая могла бы называться "Сатана-Арлекин, или
Адам-в-ад-отдам". Зачем, спрашивается, Шекспиру писать "Отелло", если даже в
случае успеха в панегирике будет значиться: "Мистеру Шекспиру вполне по
плечу и более серьезные жанры, чем трагедия"?"
Его же, без сомнения, блестящему перу принадлежит и эссе "В защиту
дешевого чтива" - и хотя в последнем ни слова не произнесено в защиту
фантастики: а речь идет исключительно о приключенческой литературе - каждое
слово может быть отнесено и к освещаемой нами проблеме.
Определенно, что веселое безрассудство "Лягушек" Аристофана за две
тысячи лет устарело ничуть не больше, чем мудрость "Республики" Платона,
хотя сегодня первое отнесли бы к разряду так называемых "легких",
второсортных жанров. После Рабле, комедий Шекспира, О"Генри, Джерома, Ильфа
и Петрова, Зощенко и Жванецкого на юмор и сатиру нападать страшновато. У
фэнтези классиков, чьи слава и авторитет росли в течение десятилетий,
гораздо меньше, а потому, помолясь, взялись за нее. Правда, ничто не бывает
без причины.
Но говорят, говорят же, что фэнтэзи жанр вторичный, литература, так
сказать, не первого сорта. Читают взахлеб, а после категорически отрицают.
Не потому ли, что иначе придется признать, что не так живем. Если это
первосортная, подлинная словесная живопись - то бишь, писание живого,
действительного и настоящего - то действительны не мы, не большинство, а
фэнтезийные герои, которые из книги в книгу, из романа в роман с горьким
упорством покидают насиженные места, жертвуют благополучием и сытостью и
отправляются искать правды, справедливости, истины.
Победа дьявола в том, что он сумел убедить всех, что его нет.
На нет и суда нет. Бороться не с кем. Вечная борьба Света и Тьмы, Добра
и Зла уходит в область сказок, оставляя реальную жизнь.
Может, мы просто не хотим, чтобы фантастика была признана равной.
Потому что в таком случае нам придется признать, насколько мы не правы,
когда думаем, что ТОЖЕ ЖИВЕМ.
КОНЕЦ...
Другие книги жанра: лирика
Оставить комментарий по этой книге
Страница: [1]
