приключения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключения

Грин Александр  -  Джесси и Моргиана


Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [2]



   Поэтому Детрей сел, осматривая большое помещение, служившее  одновременно
гостиной и столовой; в  углу  шел  проход  ко  второй  комнате,  где  стояли
кровати, а третья, справа от веранды, была пуста и  лишена  мебели.  В  углу
помещалось пианино; два кресла у туалетного  стола,  заваленного  банками  и
альбомами; по стенам были прибиты веера и  куски  тканей;  несколько  вееров
валялись на ковровом  диване.  За  спиной  Детрея  белый  с  розовым  какаду
перевернулся в кольце и, проскрипев клювом, сказал с  заученным  выражением:
"Алло, старый дурак!"
   Стараясь не обращать на себя внимания,  Детрей  воспользовался  тем,  что
Мерседес отправилась с  Безантом  ставить  автомобиль,  для  чего  следовало
открыть ворота, иначе мошенники могли увести  машину,  а  Тирнаур  и  Леклей
передавали Розите бутылки, и вышел через пустую комнату на двор к кухне. Она
оказалась не запертой. Детрей усмехнулся, открыл  дверь  и  разыскал  свечу,
которую тотчас зажег. В углу кухни стоял ящик, набитый соломой и яйцами, так
что Мерседес была, безусловно, права. Кучи яичной  скорлупы  валялись  вдоль
стен, привлекая рои мух.
   Индивидуальная  вылазка  Детрея   объяснялась   тем,   что   он   страшно
проголодался, кроме того, он хотел сделать сюрприз компании, подав пламенную
яичницу, кроме сыра и ветчины, по существу скучных.  Разыскав  связку  лука,
Детрей очистил две луковицы, искрошил,  перемешал  на  большой  сковороде  с
солью, полил месиво оливковым маслом из плетеной бутылки, разбил десятка два
яиц; после того он зажег патентованную спиртовку и  поставил  сковородку  на
венок синих огней. Вся процедура заняла не более десяти минут;  уже  яичница
шипела и пузырилась, как за спиной Детрея раздались глубокомысленные  слова:
"Главное, чтобы не  подгорела".  Он  обернулся,  увидев  Безанта,  Тирнаура,
Леклея, Розиту и  Мерседес;  все  они  почтительно  выстроившись,  наблюдали
стряпню.
   - Смотрите не передержите, -  сказал  Тирнаур.  -  По  всем  справочникам
яичница не должна жариться долее четырех минут.
   - Да, без лука, - возразил Детрей.
   - Ах, она с луком! - сказал Безант,  -  в  таком  случае  можете  мне  не
ставить прибор.
   - Боже мой! Опять нас на ту же диету! - вскричала  Розита,  -  но  вы,  в
наказание, съедите ее сами всю!
   - Ну, я ему помогу, - сказала Мерседес.
   - И я! - воскликнул Леклей. - Я тоже хочу яичницы!
   - Пустите, теперь мы достряпаем, - заявила Розита и оттеснила Детрея.
   Наконец, сковорода была перенесена в  комнату,  и  кушанье  разошлось  по
тарелкам, причем  женщины  ежеминутно  вскакивали,  спохватываясь  о  вещах,
которые, по безалаберности их жизни, находились в  разных  углах;  с  трудом
разыскали ложки и ножи. Однако механический штопор лежал на видном месте,  и
Леклей открыл все бутылки; вино  ударило  в  головы,  и  попойка,  а  с  ней
разноголосая болтовня прочно утвердились в тихом доме на безлюдном шоссе. Но
Детрей, хотя он и делал усилия попасть в тон, не был ни пьян, ни свой здесь;
никто не знал этого; он это чувствовал сам.
   Сыграв на мандолине две арии, Детрей встал с дивана и перешел  в  кресло;
на столике перед  ним  лежал  тяжелый  альбом.  Едва  он  раскрыл  его,  как
Мерседес, внимание которой к этому человеку внезапно усилилось,  подошла  и,
став у его плеча, сзади, добродушно сказала:
   - Какой грустный! Устал от яичницы! Что же, вы не прочь поухаживать?
   - Поухаживать... За кем? - рассеянно ответил Детрей.  Она  стояла  совсем
близко, так что его плечу стало тепло. Однако
   ощущение таинственного подарка не покидало Детрея, и он был снова
   такой, каким вышел от Евы Страттон.
   - Ну, разумеется, если я  говорю  с  вами...  Мерседес  не  договорила  и
отодвинулась.
   - Тирнаур весь вечер вспоминал вас, - сказал Детрей и перевернул страницу
альбома.
   - Вот это я, с обручем, - сообщила Мерседес, раздраженно дыша, от чего ее
слова стали отрывисты. - Это я же,  с  лошадью.  Там  -  Розита.  Она  же  в
пантомиме "Щуки и караси". Хотите вина? Нет?! Ну, вас не поймешь.
   Мерседес ушла, размахивая веером, как мечом. Детрей оглянулся  и  увидел,
что она, подбоченясь, наливает себе полный стакан; в это время Розита,  сидя
между Безантом и Леклеем, заставляла угадать, в какой руке у нее орех.
   Детрей, несколько смущенный, присоединился к обществу. Взглянув  на  него
пустыми глазами, Мерседес выпила еще один стакан и с силой выдернула бутылку
из рук Тирнаура, который хотел помешать ей налить третий.  Впрочем,  бутылка
была почти пуста, и она бросила ее через плечо.  Попугай  крикнул:  "Выпьем,
черт побери!" - и разразился хохотом.
   - Теперь она будет скандалить, - шепнул Тирнаур Детрею, - увы, постоянная
история.
   Мерседес была бледна и молчала. Все посмотрели на нее. Вдруг она  сорвала
скатерть со стола так быстро и ловко, что гости едва успели  вскочить,  -  и
все бутылки, стаканы, сковорода, - весь ералаш пьяного угощения  с  грохотом
слетел на пол.
   - Напилась-таки? - злобно сказала Розита, стирая с платья брызги вина.  -
У! Я тебя ненавижу!
   - Пусть он уйдет! Пусть  уйдет!  -  взвизгивала  Мерседес,  вырываясь  из
сдерживающих объятий Тирнаура. - Как он смел  распоряжаться  на  кухне?!  Он
подлец! Зачем его привели? Пусть убирается ко всем чертям или я  сию  минуту
зарежусь!
   - Да, надо уходить,  -  сказал  Безанту  Детрей.  -  Когда  я  уйду,  она
успокоится.
   - Что-нибудь произошло между вами? - осведомился Леклей.
   - Решительно ничего!
   Между тем скандалистку уговорили выйти в соседнюю комнату. Уходя, Детрей,
заглянул туда и увидел, что Мерседес,  мрачно  всхлипывая,  курит,  сидя  на
стуле рядом с Розитой, которая ее уговаривала и  утешала.  По-видимому,  мир
был уже недалек.
   - Убрался этот? - сказала Мерседес подруге.
   - Уже ушел, - сказала Розита. - Напудрись и иди туда. Ведь просто смешно!
   - У-у, негодяй, - прошипела Мерседес, стуча  кулаком  по  колену.  Детрей
поморщился и, распростившись с приятелями, вышел на шоссе. Немного  светало;
когда через полчаса он явился к канцелярии, где  хотел  ночевать,  наступило
утро. Сев на свою лошадь, Детрей поскакал в Ламмерик. Чувствуя, что  сегодня
работать  не  способен,  он,  приехав  домой,  опустил  шторы,  разделся   и
моментально уснул.



   Глава XII

   Природа обычно ставит противовес безобразию  человека  в  самих  чувствах
его; если хотя что-нибудь хорошо у обойденного привлекательностью, -  глаза,
ноги, волосы или голос, ему часто довольно и этого утешения. Иные награждены
беспечностью или же добротой и умом. Наконец, самообольщение, внушение  себе
обладания качествами иного порядка:  талантом,  тонкостью,  оригинальностью,
способностью   вызывать   безотчетную   симпатию.    Безобразие    уступает,
сглаживается, если такие качества существуют действительно; если же их  нет,
не редкость встретить грустное снисхождение к слепоте и грубости окружающих.
   Этот  более  чем  сложный  вопрос  решается  привычкой,   самомнением   и
благородством, безотносительно к результатам решения. Исключения трагичны  и
редки; такое  исключение  составляла  Моргиана  Тренган,  знавшая  себя  без
иллюзий, с точным пониманием, чем стала бы ее  жизнь,  будь  она  нормальной
молодой женщиной, и с сознанием телесной тюрьмы, которая так же  изуродовала
ее, как это бывает со страстным и злым узником, посаженным на всю жизнь.
   Моргиана выехала  в  "Зеленую  флейту"  с  решением  не  возвращаться  до
окончательного ухудшения здоровья Джесси.  Неизбежность  провести  несколько
последних дней возле постели отравленной  сестры  мало  страшила  ее  в  том
смысле, что она могла бы выдать себя или навлечь подозрение. Никто не ожидал
от нее ни рыданий, ни бурного горя, и, при странностях ее  характера,  такие
естественные чувства могли бы вызвать недоумение. Сдержанность  и  печаль  -
вот была вся ее несложная роль, тем более, что отравление  сделало  для  нее
Джесси чужой. Давно уже Джесси была не сестра ей, а боль в  образе  молодой,
красивой девушки. Она думала теперь о Джесси, как о прошедшей боли. Моргиана
много раз убивала и хоронила ее. Действительность  не  была  разительней  ее
страшных грез, - была она проста и  черна,  как  проколовшая  бумагу  точка,
поставленная в конце письма,  полного  ненависти.  Что  ненависть  и  любовь
сродни, -  неверное  мнение;  его  единственная  ценность  в  том,  что  оно
заставляет думать. Любовь есть любовь.
   Моргиана была оглушена и спокойна. Постепенно ее  дыхание  стало  глубже,
движения увереннее; у нее не было полного сознания происшедшего,  и  она  не
добивалась его. Устав от волнений, она начала думать о недалеком  богатстве,
так как после смерти сестры ей предстояло получить такую  сумму,  с  которой
легки всякие перемены. Уже обдумала она,  как  поступить,  если  ее  замучит
раскаяние; на этот случай она решила обратиться к гипнотизеру  и,  не  жалея
денег, заставить себя забыть. Перспектива денег оживила ее; хотя не это  она
имела в виду, подготовляя смерть Джесси, но богатство, естественно, вытекало
из преступления. Она могла уехать в другую часть света, внимательно  изучить
общество мужчин и заставить одного из них сносить ее безобразие.  Остановясь
на мелькании этого тайного острия души, она подумала, что есть смысл  купить
безвольного, красивого  человека  и,  снисходительно  разглаживая  его  усы,
прислушиваться, как будет он лгать ей тоном, голосом, словами и  всем  своим
существом, постепенно сам  уродуясь  внутри  себя  по  ее  образу.  Моргиана
повеселела немного, развивая подробности; потом сникла, настроение ее упало,
и она занялась рассматриванием окрестностей.
   Наступила реакция. С угрюмой  и  бесплодной  иронией  Моргиана  наблюдала
смену пейзажей. Упадок вызвал физически тревожное состояние, и, смешивая его
с  тревогой  душевной,  она  стала  искать  поводов  для  нее.  Отразив  всю
подозрительность, свойственную преступнику, она припомнила,  как  влила  яд,
сцену с Джесси, лицо прислуги, и как ни старалась заметить опасность, ее  не
было, - ни в ее словах, ни в движениях; единственно -  переставший  пениться
стакан мог бы заставить Джесси впоследствии задуматься над странным утренним
визитом  сестры.  Но  разрешение   этого   обстоятельства   имело   характер
психологический;  по  ее  мнению,  в  худшем  случае,  Джесси   могла   лишь
подозревать и молчать.
   Дорога шла  обширными  поворотами,  среди  скал  и  лесистых  обрывов  по
отлогому скату. На исходе часа пути открылась "Зеленая флейта"  -  ветреное,
дикое место среди обступившего вокруг леса.  Он  простирался  от  обрыва  до
береговых скал. Наконец,  автомобиль  остановился  перед  старыми  каменными
воротами с железной решеткой. Оставив слуг убирать багаж, Моргиана прошла  в
дом, переоделась и позвала Гобсона. В разговоре с ним  она  не  выказала  на
этот раз ни  подозрительности,  ни  придирок;  молча  просмотрела  расходную
ведомость, счета, выдала деньги и приказала  каждую  неделю  докладывать  об
истраченном.
   Уже было  все  переговорено,  настало  молчание,  и  управляющий  собирал
бумаги, чтобы уйти, но Моргиана мучительно,  торопливо  придумывала,  о  чем
начать  говорить  снова,  чтобы  избежать  пустоты.  Эта  пустота   в   ней,
наступающая всегда внезапно, пугала и томила ее. Тогда  она  стала  задавать
вопросы. Гобсон, человек сорока лет с полным, печальным лицом и затрудненным
выражением старых глаз, предложил  снести  каменный  сарай,  закрывающий  от
солнца часть сада со стороны двора. Моргиана оживилась, но управляющий скоро
стал не рад, что заговорил о сарае:  Моргиана  начала  бесконечно  вычислять
расходы и утомила его ненужными рассуждениями.
   Едва он ушел, как снова образовалась  в  ней  пустота,  подобная  пустоте
замочной скважины, в которую видно запертое,  брошенное  жилье.  Отказавшись
есть, она выпила чаю и стала ходить по комнатам, тщательно осматривая каждую
комнату, чтобы найти  повод  к  неудовольствию.  Однако  перед  ее  приездом
прислуга  употребила  все  меры,   чтобы   избежать   замечаний.   Тщательно
выколоченные ковры, блестящая медь дверных ручек и каминных решеток, цветы в
столовой и спальне, - все вещи начали жить,  ожидая  ее  внимания.  Моргиана
никогда не могла забыть Хариту Мальком; память о ней терзала и стесняла  ее.
"То было, - сказала Моргиана,  -  Харита  Мальком  вернулась,  но  в  другом
образе. У каждой Хариты сто лиц, и я - только одно из них".
   Это сравнение, мучительное, как позор, так возбудило ее,  что  вся  кровь
хлынула в ее мозг. Моргиана прислонилась к роялю и  закрыла  глаза.  Настала
такая ясность, такая безупречная чистота и  полнота  мыслей  о  ненависти  и
нежности, что стало слышно,  как  стоят  вокруг  нее  вещи.  Маятник  часов,
отмечая  тишину,  толкал  время  точными  и  звонкими  касаниями.  Его  речь
напоминала ровное падение капель на тугую струну.  Моргиана  прислушалась  и
почувствовала,  что  в  изнемогающей   тишине   ее   мыслей   подкрадывается
воспоминание. Еще не  зная,  что  это  такое,  она  уяснила  его  природу  и
поспешила уйти, чтобы оно замялось движением. Но это сопротивление мгновенно
и точно очертило просвет памяти. Вздохнув, она остановилась на нем с испугом
и отвращением. Это было воспоминанием о падении капель яда в стакан с водой.
Она снова почувствовала в правой руке напряжение страха, с каким, трепеща  и
торопясь, влила  яд.  Ей  представилось,  что  прозрачная  вода  была  живым
существом и что яд ранил ее насмерть. Острая жалость охватила ее, но то была
не жалость к сестре. С содроганием видела она свою руку, согнутую, как клюв,
безмолвное мелькание капель, - побледнела и встрепенулась.
   "Не отсюда ли явится опасность?" - подумала Моргиана.  Ее  мысли  приняли
странное направление, и прежде всего она решила, что никогда не  будет  пить
из стакана. Затем она поспешно поднялась в спальню, вынула из баула флакон с
ядом и стала придумывать, как уничтожить его бесследно. Нигде в доме она  не
могла спрятать флакон без болезненного опасения, что он обнаружится, как  бы
хорошо ни скрыла концы, и хотя могла бояться  лишь  собственного  признания,
воспаленное воображение ее изобретало такие случайности, которые  существуют
лишь как исключение поразительное.
   Пока она размышляла, наступило время обеда; заперев флакон в ящик  стола,
Моргиана перешла в столовую, где заставила себя несколько  съесть  и  выпить
кофе, продолжая видеть флакон. После обеда она вышла через террасу и садовую
дверь в лес, к узкой скалистой  трещине.  Она  побоялась  бросить  флакон  в
трещину, чтобы не думать потом неотвязно  о  его  тайном  существовании,  но
взяла камень и, вылив  яд  на  траву,  тщательно  раздробила  флакон,  затем
разбросала осколки как можно дальше, даже сбросила вниз камень,  на  котором
дробила стекло, и, успокоенная, села отдохнуть под  деревом.  На  нее  напал
сон; она склонилась к земле и проспала два часа, а
   проснувшись, некоторое время не могла понять  -  где  она  и  что  с  ней
произошло. Припомнив, она встала и поспешила домой.
   Пока она шла,  наступил  вечер.  Небо  стояло  в  облаках,  ветер  затих;
молчаливый лес таил уже очаги  тьмы.  Пройдя  ворота,  Моргиана  увидела  на
ступенях флигеля семейство Гобсона: его  дородную,  насупленную  жену,  двух
мальчиков,  игравших  на  нижней  ступеньке,  и  самого  Гобсона,   поспешно
вставшего, едва заметил хозяйку. Поднялась также  его  жена,  шлепнув  своих
сыновей, чтобы перестали визжать; по неловким движениям этих людей  Моргиана
догадалась об их досаде служить старой деве со злым ртом, после  прекрасной,
доброй и вспыльчивой танцовщицы. Гобсоны  хором  пожелали  Моргиане  доброго
вечера. Решив переменить всю  прислугу,  Моргиана  остановилась,  пристально
осмотрела всех этих, кивнула и прошла в подъезд.  Позвав  Нетти,  горничную,
Моргиана поужинала, а к десяти часам велела подать чай.
   С тех пор как из золотого гнезда выпорхнула Харита Мальком, ничто не было
тронуто в обстановке ее спальни и будуара, по приказанию Тренгана. Он сам не
входил в эти комнаты, боясь мучений и апоплексии;  Моргиана  не  входила  из
ненависти. Вещи Мальком - шесть сундуков - находились в бывшей  ее  спальне.
Ключи от сундуков, как и все ключи дома, были у Моргианы. По завещанию дом и
движимое имущество принадлежали ей, но замысел  и  решение  вскрыть  сундуки
явились у нее только теперь, когда она совершила большее. Она хотела  видеть
красивые вещи красивой женщины, чтобы  испытать  боль,  злобу  и  ненависть.
Кроме того, она желала почувствовать себя хозяйкой вполне - над всем  чужим,
ставшим своим.
   Открыв дверь верхней угловой комнаты, Моргиана зажгла свечи на  туалетном
столе и сумрачно осмотрелась.
   Туалет был роскошным. Хрустальные, золотые, серебряные и фарфоровые  вещи
отражались в зеркалах. Моргиана стояла сбоку зеркала, чтобы не видеть  себя.
Видны были только линия согнутого плеча и  тяжело  висящая  рука.  У  правой
стены, на возвышении с двумя ступенями, по которым свешивались лапы и головы
тигровых шкур, маленькая нога, сонно устремляющаяся с  кровати,  попадала  в
щекочущую теплоту меха. Белое атласное  одеяло,  драгоценные  кружева,  пух,
серебряная  кровать,  газовый  балдахин,  затканный   серебряными   цветами,
выражали обожание женщины и ее капризов. Огромные зеркала с золотыми  рамами
из фигур фавнов и вакханок были как золотые венки вокруг входов в  блестящие
отражения. Шелковая обивка стен изображала гирлянды роз, рассеянных в  белом
тумане затейливого узора.
   В разных местах, не загромождая середину комнаты, стояли высокие дорожные
сундуки.
   Моргиана придвинула к одному из сундуков стул, уселась и подобрала  ключ.
От свечей было ярко у зеркала, но полутемно в углах, и Моргиана поставила их
у сундука. Откинув крышку, она увидела, что  сундук  плотно  набит;  наверху
лежал кусок светлого шелка, прикрывавший белье.
   При виде этих вещей,  накупленных  с  неистовой  щедростью,  покинутых  с
ненавистью, затем  вновь  собранных  аккуратно  чьей-то  равнодушной  рукой,
Моргиана затосковала и восхитилась; ее руки стали  холодными;  беспокойно  и
тяжело билось сердце. Нервно дыша, начала она вынимать и складывать на  полу
вещи, одержимая страстью узнать до конца запрещенный  мир.  Вещей  было  так
много, что они, утолканные, спрессованные в сундуке, сами поднимались снизу,
по мере того, как исчезала тяжесть верхней  кладки.  Это  были  бесчисленные
слои тончайших белых  материй  с  лентами,  с  разлетающимися  при  движении
кружевами,  легкими,  как  дым.  Роскошное,  грандиозно   бесстыдное   белье
скользило в руках Моргианы;  в  огромном  сундуке,  где  рылась  она,  стоял
снежно-белый хаос. Вокруг нее, на ее коленях,  на  откинутой  крышке  белели
ворохи изысканных, ослепительных свидетелей сна и любви.
   Взяв  одну  рубашку,  Моргиана  сжала  ее  в  руке,  почти   не   испытав
сопротивления, и, еще крепче сжав, выронила на ковер,  упал  как  бы  смятый
батистовый платок. С удивлением смотрела она на крошечный  комок.  Сущность,
практическое значение этого драгоценного белья  стояли  на  втором  плане  в
сравнении с его качеством и ценой; то были скорее драгоценные украшения, чем
вещи первой - и хотя бы третьей - необходимости. Очарование действовало  как
напев. С пересохшим горлом, стоя уже на коленях перед сундуком, Моргиана  не
имела силы ни остановиться, ни поперечить себе. Наконец сундук  опустел.  На
его дне остались желтая лента и жемчужная пуговица.
   Ноги Моргианы онемели. Поднявшись, она некоторое время стояла, держась за
край сундука. "Это мое", -  сказала  она,  подбрасывая  ногой  белье  Хариты
Мальком и  жадно  присматриваясь  к  нему.  Ей  возразил  внутренний  голос,
тяжелый, как удар кулаком в  лицо,  но  она  не  возмутилась  теперь.  Песня
красивого белья звучала в ее страшной душе; она улыбнулась и разрыдалась.
   Как только припадок прошел, Моргиана вытерла глаза и подошла к следующему
сундуку. Он был выше первого и длиннее, а внутри имел  множество  отделений.
Разыскав ключ, она подняла тяжелую крышку, укрепила  ее  распоркой  и  сняла
листы газетной бумаги, соединенной булавками. Более спокойно уже, чем было у
первого сундука, она извлекла бальные платья, утренние и  вечерние  туалеты,
балетные юбочки, сорти-де-баль, шелковые трико, шарфы, боа и  все  разложила
на стульях с аккуратностью горничной. Начав со злобы, она теперь  прониклась
уважением к миру, создавшему женщине единство с  ее  гардеробом.  Голова  ее
была тупа, как после болезни; мысли поражены. Она никогда не держала в руках
таких красивых, как бы влюбленных в себя вещей; их особый запах,  в  котором
преобладал слабый запах духов, напоминал об  огнях  подъездов  и  балов.  По
размерам платьев она представила фигуру Мальком так точно, как будто  видела
сама ее небольшое тело, подвижное и гибкое. Она очнулась у третьего сундука,
с раскрытым футляром в руках; из его  атласного  гнезда  свешивался  крупный
жемчуг. На ее коленях лежали сверкающие браслеты.
   "Итак, даже не пересмотреть всего, - сказала  Моргиана,  силой  утомления
возвращаясь к своему обычному состоянию. - Так любят
   женщину,  если  она  красива  и  привлекательна.  Зачем  я  мучаю   себя,
рассматривая все это? Кто скажет мне: Харита Мальком?"
   Она резко подошла к зеркалу. В нарядном  стекле  мелькнули  ее  уродливые
черты.  Все  впечатления,  вынесенные  из  разгрома  вещей  Хариты  Мальком,
отравили ее больной мозг и поддержали его в эту  минуту  странным  явлением.
Велик был отпор ее отчаяния своему образу... Она увидела,  как  переменилось
все в зеркале; не отражение изменилось, мрачный образ пропал, и,  закутанная
в газ и цветы, с бриллиантовой  диадемой  в  темных  волосах,  взглянула  из
зеркала на нее женщина  с  бледным  и  прелестным  лицом.  Ее  глаза  сияли,
по-детски пренебрежительно улыбалась она...
   Стук в дверь оборвал то, что  хотела  сказать  сама  себе  Моргиана.  Она
подошла к двери и открыла ее. Нетти вошла, но отступила за дверь, растерянно
смотря на  свою  госпожу.  Голова  Моргианы  тряслась,  на  ее  руке  висела
ненатянутая до конца лайковая перчатка.
   - Чай подан, - сказала девушка.
   - Чай? - спросила Моргиана, не понимая.
   - Да, чай, как вы приказали. Теперь десять часов.
   - Разве это так важно, чай?! - сказала Моргиана, улыбаясь  и  хмурясь.  -
Есть вещи важнее чая, Нетти. Но я иду. Я буду пить чай.



   Глава XIII

   Не получив на второй день жизни в "Зеленой  флейте"  роковых  известий  о
Джесси, Моргиана успокоилась и поверила  в  свое  дело,  а  на  третий  день
проснулась в мучительном настроении. Она видела зловещие сны. После завтрака
Моргиана позвала Нетти и сказала ей:
   - Я забыла некоторые вещи; они мне  нужны,  а  потому  передайте  шоферу,
чтобы он поехал с моей запиской в наш городской дом и привез  все,  что  тут
обозначено.
   Ее истинной целью было разведать о положении Джесси: если  она  заболела,
то шофер, наверное, узнал бы о том из  разговоров  с  прислугой.  Между  тем
Нетти, сложив в карман записку, медлила уходить; на  вопрос  Моргианы  -  не
нужно ли ей чего-нибудь - горничная сказала:
   - Извините, барышня, я хочу все спросить: ваша сестра тоже приедет сюда?
   - Нет, она здесь жить не будет, - ответила Моргиана с раздражением, -  но
почему вы об этом беспокоитесь?
   - Я ничего... Ваша сестрица такая приветливая, и мы думали... Однажды она
была с вами, и все мы долго вспоминали после, как она сидела на крыше и  нам
приказала молчать; а вы ее искали в саду.
   - Мне очень приятно, что вы так привязаны к Джесси; но  мне  также  очень
жаль, что она жить здесь не будет. Итак, пусть шофер выезжает немедленно.
   Нетти поклонилась и ушла, а Моргиана начала приводить в исполнение  план,
который представился ей вчера, во время рассматривания вещей Хариты Мальком.
В ее сундуках брошено было белья,
   платьев и драгоценностей  на  десятки  тысяч;  обратив  это  имущество  в
деньги, она могла в случае опасного  поворота  дела  бежать  немедленно,  не
завися от денег Джесси; их  она  тогда  не  смогла  бы  получить  без  риска
очутиться в тюрьме. Моргиана  поднялась  в  комнату  с  сундуками;  там  она
выбрала из трех сундуков все наиболее ценное  и,  взяв  лист  бумаги,  стала
составлять опись. Вчера видела она только прихоть и  блеск;  сегодня  каждая
вещь с приблизительной точностью указывала ей свою цену.
   Прежде всего она отложила  четыре  ожерелья:  бриллиантовое,  изумрудное,
жемчужное и рубиновое. Затем следовали  двадцать  три  кольца,  более  всего
бриллиантовых, но были среди них также сапфиры, александриты, лунный камень,
турмалины и гиацинты. Браслеты с крупными жемчугами, восемь брошей редкой  и
драгоценной работы, бриллиантовые эгреты, старинные веера кружев антикварной
редкости, а также с рисунками Гамона и Куанье стоили не  менее  бриллиантов.
Последним предметом этого роскошного инвентаря оказалась оторванная страница
листа почтовой бумаги, на которой вверху сохранился перенос  -  одно  слово:
"устала".
   Столбец цифр, составленный Моргианой,  не  понимавшей,  почему  капризная
женщина бросила так легко  подарки  Тренгана,  указывал  столь  значительную
сумму,  что  Моргиана  наполовину  сократила  ее,  думая,  что  преувеличила
стоимость драгоценных вещей. Однако даже в таком виде итог  указывал  восемь
тысяч фунтов, и она была так приятно оглушена своей  сметой,  что  не  могла
больше быть в комнате. Между тем остальные вещи Мальком, даже  проданные  за
треть  стоимости,  представляли  тоже  значительную  сумму.  Она  решила  не
говорить никому о своих открытиях и, желая  обдумать,  как  выгоднее  скорее
продать все, заперла драгоценности в один из сундуков, а  затем  отправилась
на прогулку.
   За  домом  простиралась  густая  трава,  доходившая  до  рощи  из  старых
деревьев, отделенных от остального леса извилистым склоном. Так как день был
жаркий, Моргиана спустилась в ложбину  и  направилась  по  тропе,  к  озеру,
лежавшему ниже "Зеленой флейты". Там собиралась она выкупаться и посидеть  в
тени листвы; медленно шагая, Моргиана пришла,  наконец,  к  решению  продать
часть вещей в городе, а потом вызвать ювелиров  в  "Зеленую  флейту",  чтобы
распродать все остальное без помехи и лишних толков. По обстоятельствам дела
никак Нельзя было судить, знал Тренган о выказанном Харитой презрении к  его
любящей расточительности или не знал. Было достоверно известно, что после ее
ухода он не заглядывал ни в сундуки, ни  в  комнату;  он  сразу  захворал  и
вскоре скончался. Может быть, Харита писала ему; у нее была  своя  прислуга,
уехавшая вместе с ней; единственно она могла так деловито  все  упаковать  в
сундуки; потому что прислуга Моргианы не знала ни что в  сундуках,  ни  даже
сколько сундуков; Моргиана взяла ключи немедленно после оглашения  завещания
и не расставалась с ними. Так или иначе, продавать брошенное Харитой  нельзя
было совершенно открыто, чтобы путем  сплетен  и  пересудов,  после  кончины
Джесси, не создалось какое-нибудь особое мнение.
   На этом Моргиана успокоилась и, чтобы сократить путь, повернула на тропу,
пересекавшую часть леса. Вскоре она услышала женские голоса.  Листья  мешали
видеть; слышались голоса, очень уверенные, с безмятежным и ленивым оттенком,
- голоса девушек, спорящих, зовущих  и  восклицающих  более  по  потребности
издавать звуки, чем в силу других причин. Моргиана остановилась с неприятным
чувством; она не хотела возвращаться, но не была уверена, что,  следуя  этой
тропой, минует веселую компанию; свернуть в сторону также не  представлялось
возможным, потому что она рисковала разодрать в чаще свой летний  костюм.  К
женщинам,  смеявшимся  неподалеку  от  нее,  она  чувствовала  презрение   и
гадливость, какую, может быть, испытывает кабан  при  виде  козы.  Рассеянно
пройдя еще немного вперед, Моргиана  вдруг  заметила  девушек.  Поворачивать
было поздно, так как они тоже ее увидели.
   В нескольких шагах  от  Моргианы  пролегла  между  двух  огромных  камней
длинная щель, по которой шла тропа, и здесь, в  тени  камней,  расположились
отдохнуть девять  девушек  из  поселка,  лежавшего  неподалеку  от  "Зеленой
флейты". Они шли купаться и удить рыбу.  Моргиана  увидала  коллекцию  босых
ног, которые мгновенно  подобрались  с  тропы  и  упрятались  в  юбки,  едва
показалась она, мельком осмотревшая всех и мстительно занывшая при виде этих
черноволосых  и  белокурых  созданий  с  бессмысленными  от  жары,  свежими,
загоревшими лицами, сидящих и возлежащих с беспечным  изяществом  молодости.
Между тем, видя, что она не решается  проходить,  девушки,  вдруг  умолкнув,
вскочили и стали по сторонам щели; крепко сжав губы, чтобы не расхохотаться,
исподтишка толкая друг друга, стояли они так, смотря  прямо  перед  собой  с
неудержимой искрой в глазах.
   Шалея от злобы, Моргиана прошла сквозь этот  цветущий  строй  и  ускорила
шаг, чтобы скорее скрыться за поворотом. Едва она миновала камни, как  сзади
нее раздался взрыв хохота, разлетевшийся по лесу. Моргиана остановилась;  ее
сердце стукнуло больно  и  тяжело;  она  медленно  вздохнула  и  произнесла:
"Хорошо".
   "Хорошо, - повторила она, когда туман гнева рассеялся, но таким тоном, от
которого задумался бы даже человек с крепкими нервами. -  Во  всяком  случае
одной из вас, стройных, веселых, уже нет. Она есть пока, но все равно что ее
более нет. Посмотрим, не выйдет ли еще что-нибудь и где-нибудь  с  подобными
вам. Не важно, что это будете не вы сами;  будут  такие  же.  Вам  хорошо  и
весело, не веселее ли будет мне?"
   Обезумев от жестокости, она стала  придумывать  пытки,  засады,  казни  и
издевательства и  применила  их  к  тысячам.  Теперь  она  могла  убить  без
содроганий - толпу, целые города девушек. Дьявольские мечты овладели  ею,  и
видения, одно страшнее другого, сменялись в  ее  ужасных  фантазиях.  Однако
этот взрыв ярости постепенно улегся; тогда Моргиана увидела, что мстительное
беспамятство завело ее далеко в лес. Заметив извивающуюся прогалину, которая
была удобна для ходьбы, как тропа, Моргиана пошла по  ней  и  скоро  увидела
воду. Это  был  небольшой  залив,  отделенный  от  главной  озерной  площади
выступающими в воду скалами. На том берегу слышались плеск и смех, но  из-за
скал не было никого видно. Вдруг, подойдя ближе,  Моргиана  увидела  тонкую,
высокую девушку, стоявшую по колена в воде, в тени отвесной  скалы.  Девушка
была нагая; она, стоя спиной к Моргиане,  закручивала  свои  черные  волосы,
собираясь обвить их вокруг головы.
   При виде этой беззащитной фигуры Моргиана отошла за скалу и  осмотрелась.
Ее тянуло ударить хорошенького врага. Став невменяемой,  Моргиана  взяла  из
камышей острый камень и вскарабкалась по отлогой стороне скалы,  где,  среди
впадин и глыб, нельзя было заметить ее с другого  берега;  она  подползла  к
краю, взглянув вниз. Девушка уже укрепила волосы, а теперь стягивала  вокруг
головы синий платок. Будь Моргиана пумой, она могла  бы  скакнуть  на  плечи
купальщицы. Она отдышалась, потрясла камнем и метнула его в голову  девушки,
сама тотчас припав к скале. Раздался  отчаянный  крик,  потом  громкий  плач
испуга и боли. Камень попал не в голову, а по спине, едва ниже шеи.  Девушка
бросилась плыть, призывая на помощь,  а  Моргиана  спустилась  со  скалы  и,
задыхаясь, побежала в лес, стараясь уйти  как  можно  дальше  от  озера.  Ей
казалось, что за ней  гонятся.  Звук  собственных  шагов  она  принимала  за
преследование. Однако никто не гнался, и, дико улыбаясь, она остановилась  у
большого дерева, выглядывая из-за ствола. Злоба ее прошла; она была довольна
и рассмеялась. "Все-таки я попала лучше, чем ты", - сказала Моргиана; к  ней
вернулось спокойствие; она сделала крюк и пришла домой почти одновременно  с
автомобилем, который только что вкатил во  двор.  Шофер  передал  ей  пакет;
Моргиана отдала его Нетти, чтобы она снесла в комнату, и спросила:
   - Моя сестра не поручила вам передать что-нибудь?
   - Я не видел барышню, - сказал шофер, - там говорят, что ей  нездоровится
и что она распорядилась отложить работы в доме.
   - Если она не пишет, то нет, по-видимому, ничего серьезного,  -  заметила
Моргиана. -  Однако  надо  будет  заехать,  если  известие  подтвердится  ее
запиской. Как раз третьего дня она промочила ноги.
   Зная теперь наверное,  что  яд  подействовал,  как  нужно,  она  испытала
великое облегчение. Настроенная спокойно и деловито, Моргиана провела день в
хлопотах; приказала переменить занавески  в  гостиной;  кое-где  переставить
мебель; сама проверила столовое и постельное  белье,  серебро;  заглянула  в
кладовую, где, без особой нужды, под личным наблюдением ее, все ящики, банки
и мешки были вытащены, осмотрены пол и стены и забиты наглухо мышиные  щели.
Окончив одно, Моргиана придумывала новое дело; если же  не  могла  придумать
так скоро,  чтобы  от  одного  занятия  немедленно  перейти  к  другому,  ей
становилось беспокойно, как от потери. Не  видя,  наконец,  более,  над  чем
присмотреть самой, она нашла неисправности в плите и  приказала  ее  чинить;
велела выбелить сарай, протереть стекла балконной двери, перенести картины с
одной стены на другую и повесить их выше. Не чувствуя утомления, она сновала
по дому, говоря быстро и раздражительно, не слушая возражений,  спрашивая  о
множестве вещей сразу, уличая прислугу в противоречии и ошибках.
   Когда пришло время обеда, Моргиана села за стол  и,  не  отпуская  Нетти,
расспрашивала ее о разных хозяйственных  мелочах.  После  обеда  она  хотела
пойти с садовником в  сад,  чтобы  посоветоваться,  какие  цветы  выбрать  и
перенести на балкон, но тут вдруг подгонявшее  ее  движение  прекратилось  в
ней: все теперь показалось ей тяжелым и  скучным.  Уже  смерклось;  Моргиана
ушла из освещенных комнат в полутемную спальню, уселась в кресло и  отдалась
мыслям о погибающей Джесси. Как ни обманывала она себя весь день, она думала
только  об  этом  -  сознательно   или   бессознательно.   Ее   расстройство
усиливалось; чем безопаснее выставлял ей ум  ее  преступление,  тем  сильнее
мучила ее мнительность; как она ни боролась с ней, доказывая себе отсутствие
улик, - ей представлялось, что город полон слухов и подозрений. Быть  может,
шофер слышал уже от прислуги такие вещи, которым не смеет верить. Если  так,
то в "Зеленую флейту" тоже  потянуло  ветром  догадок;  эти  пересуды  будут
ползти из дома в дом, от намека к намеку, и чем фантастичнее будут они,  тем
ближе подойдут к истине. Сама медицина - так ли уж она бессильна  установить
отравление, хотя  бы  даже  и  таким  ядом,  действие  которого  развивается
постепенно? Кроме того, Джесси видела, что Моргиана  стояла  у  подноса.  На
какие мысли может набрести девушка, захворав болезнью неясной и сложной?
   На нее напал страх, и она не могла более овладеть собой. Случай на  озере
резко восстал в ее мрачной  памяти,  представившись  теперь  событием  более
опасным, чем донос. Если подруги пострадавшей заметили издали хотя  бы  край
синего рукава, мелькнувший из-за скалы, они  объяснили  бы  ранение  девушки
единственно припадком бешенства у Моргианы, которую проводили тогда  взрывом
беспечного хохота. Возможно, что кто-нибудь видел  даже  всю  эту  сцену  со
стороны; ни в лесу, ни в четырех стенах нельзя  быть  совершенно  спокойным,
что нет свидетелей. Довольно Моргиане быть уличенной по делу купальщицы, как
размышление приведет к постели ее сестры. Зная о себе все, она боялась,  что
то же самое знают о ней другие, и, чтобы отогнать страшные мысли, позвонила,
приказав Нетти принести лампу. Как только горничная внесла лампу, неуловимое
движение в лице Нетти настроило ее подозрительно.
   - Что значит, что вы так посмотрели на меня? - сказала она строго.
   - О, господи! - ответила Нетти, - простите меня, барышня, но только как я
внесла свет, я увидела, что вы очень бледны, и подумала, что вы, может быть,
нездоровы.
   - Ну, нет, я здорова, - возразила Моргиана с досадой, - а  моя  бледность
объясняется тем, что мне послышался стук под окном, и я  испугалась.  Бывают
ли в этих местностях кражи и нападения?
   - Случались раньше, но долго не было ничего слышно такого, - до сегодня.
   - Вот это неприятно! Где же и кого ограбили?
   - Ограбления не было, барышня, но вот что произошло с одной  девушкой  из
Манкарна, - знаете, деревня, которая ближе  туда,  к  мысу?  В  Манкарне  мы
закупаем яйца, овощи и молочное. Девушку зовут Тилли  Бальмет.  Ее  подруга,
Дженни Мотэй, приходила ко мне недавно вернуть платье, которое я ей одолжила
для танцев. Ну, так вот, Тилли купалась и отошла от подруг, и неизвестно кто
бросил в нее сзади камнем, да так удачно, что рассек кожу и повредил  шейный
позвонок; доктор говорил, что ей, возможно, теперь будет трудно поворачивать
голову.
   - Какой ужас! - воскликнула Моргиана. - Кто же этот  изверг,  изувечивший
девушку?
   - Ничего неизвестно, барышня. Девицы никого не видели на берегу.
   -  Низкое  злодеяние,  -  повторила  Моргиана.  -  Злодеяние  гнусное   и
бесцельное, не так ли? Мне страшно жаль Тилли Бальмет. Вероятно, ей  тяжело,
особенно, если она красива.
   - Красива?! О, что вы! Конечно, она не урод, но Дженни  гораздо  красивее
ее. Они говорят, что видели вас, когда вы проходили той же тропой; так  вот,
если вы заметили, - та, которая повыше других, черная, в голубом  платье,  -
это она и была, Тилли.
   - Ну, разумеется, я не обратила внимания. Подайте мне ридикюль. Он  лежит
на столе.
   Когда Нетти принесла ридикюль, Моргиана  раскрыла  его  и  вынула  десять
золотых монет.
   - Передайте эти деньги Тилли  Бальмет,  -  сказала  Моргиана  оторопевшей
Нетти, -  пусть  несчастная  утешит  себя  какой-нибудь  нехитрой  покупкой.
Надеюсь, она не захочет получить новый  удар  в  спину  ради  вторых  десяти
гиней, но если бы это случилось, я, конечно, дам ей с радостью, что могу.
   - Бог благословит вас за доброту! - ответила женщина, принимая деньги.  -
Вот уж будет она рада!
   - Может быть, а потому идите и сделайте, как вам сказано.
   Нетти ушла, а Моргиана, довольная своей хитростью,  подумала:  "Если  эти
дуры начали  фантазировать  на  мой  счет,  то  десять  гиней  никак  им  не
согласовать с камнем в спину. Наверное, теперь они  будут  сокрушаться,  что
обошлись дерзко с доброй старой девой, щедрой и жалостливой".
   Между  тем  никто  не  подозревал  ее.  После  чая  Моргиана  пересчитала
остальные вещи Хариты Мальком, переписала их и решила  утром  отправиться  в
город, чтобы переговорить с ювелирами.
   Эту ночь она проспала спокойно, но встала разбитая и мрачная,  как  после
тяжелого путешествия. В то время как она собиралась и одевалась,  к  ней  по
утренней веселой дороге двигалась опасная гостья.



   Глава XIV

   Доктор  Сурдрег  очень  внимательно  осмотрел  Джесси,   но,   при   всей
добросовестности  исследования,  не  мог  определенно  назвать  какую-нибудь
болезнь. Он не был обескуражен, так  как  немало  тяжких  страданий,  вполне
ясных впоследствии, начали свою  разрушительную  работу  среди  разноречивых
симптомов; увереннее всего он думал о малярии, скрытые формы  которой  очень
разнообразны. Сурдрег запретил шум, утомление,  назначил  диету  и  прописал
хину. Джесси жаловалась  на  слабость  и  жажду;  Сурдрег  посоветовал  пить
холодный кофе маленькими глотками.  Ремонт  прекратился;  в  доме  наступила
необыкновенная тишина; явилась сиделка,  и  Ева  Страттон  почти  безотлучно
находилась в доме,  следя,  чтобы  своенравная  девушка  не  повредила  себе
чем-нибудь таким, что запретил Сурдрег.
   Между тем Ева перерыла все медицинские книги,  какие  могла  достать,  но
принуждена была оставить это занятие, так как  по  книгам  выходило,  что  у
Джесси одновременно - рак, туберкулез костей, гнилокровие и бледная  немочь.
Джесси навещали знакомые, и мгновенно ее болезнь стала предметом  разговоров
в гостиных. Девушка не подозревала,  что  причиной  этой  болезни  сплетники
считают неудачный "роман". А у нее не было никаких романов.
   Так прошло трое суток, в течение которых  Джесси  иногда  была  нормально
оживлена,  после  чего  слабость  неизменно  усиливалась;   наконец,   утром
четвертого дня она посоветовалась с Евой - не пора ли известить Моргиану?
   - Как  хочешь,  -  сказала  Ева.  -  Разумеется  извести,  если  находишь
необходимым.
   - Да, я напишу ей, - сказала Джесси, подумав. - Я нахожу это необходимым.
До сих пор у меня была надежда, что я чего-то объелась и все  кончится  само
собой, а вот - мне хуже, и доктор Сурдрег больше не улыбается,  с  сомнением
выслушивая меня. Если я расхворалась серьезно, Моргиана обидится, что ей  не
дали знать.
   Джесси лежала в угловой нижней комнате с малиновыми обоями. Отсюда  через
очень большие окна она могла смотреть в сад.  У  ее  кровати  был  стол,  на
котором, среди цветов, книг, лекарств и письменных  принадлежностей,  только
она могла найти, что ей нужно.
   Написав записку, Джесси отправила ее со своим шофером в "Зеленую флейту",
извещая сестру, что захворала, но просит не беспокоиться.
   После этого Джесси  почувствовала  усталость  и  откинулась  на  подушки,
закрыв глаза. Когда она снова открыла их, ее лицо  было  так  серьезно,  так
полно недоумения и досады, что Ева спросила, не чувствует ли она болей.
   - Нет, Ева, болей у меня  нет,  -  вздохнула  Джесси,  -  но,  откровенно
сказать, мне, правда, нехорошо. Этого не расскажешь. Теперь  легче.  Во  мне
какое-то неназываемое мучение и тревога.
   - Скажи, хочешь ли ты чего-нибудь?
   - Ничего я не хочу. Все - все равно. Жизнь пахнет  резиной.  Она  приняла
хину и запила ее горький вкус глотком холодного кофе.
   - Будь добра, - сказала Джесси, подбирая колени и устраиваясь на подушках
выше, причем рукава ее капота опустились, выказывая уже заметную худобу рук,
- будь добра, дай мне какие-нибудь журналы.
   - Если хочешь, я буду тебе читать.  Ева  взяла  с  канапе  пачку  номеров
иллюстрированного "Дом и жизнь", переложив их на край стола около Джесси.
   -  Я  хочу  рассматривать  картинки,  -  сказала   Джесси,   -   это   не
обременительно голове.
   - Неужели ты можешь?
   - Да. Я могу. Я люблю перелистывать.
   Она занялась рассматриванием иллюстраций, а Ева поднялась уходить, потому
что условилась со своим отцом съездить на выставку новых изобретений.  Когда
она прощалась, вошла сиделка и сообщила, что по телефону спрашивает  Детрей:
может ли он заехать.
   - Ах, Детрей, - сказала Ева, - я скажу ему сама, что ты велишь, Джесси?
   - Тогда скажи, пожалуйста, что я его жду к вечеру,  когда  будет  не  так
жарко; вечером мне немного легче.
   - Отлично. Конечно, его визит будет не долог, так что ты не устанешь.
   - Почему ты так жестока к этому человеку?
   -  Инородное  тело,  Джесси.  Всякий   офицер   напоминает   мне   точку,
поставленную самодовольной рукой.
   - А ты напоминаешь мне запятую, со своими...
   - Мерси. Но шляпу может найти любой прохожий.
   - ... со своими глупостями, - договорила Джесси. -  А  также  помни,  что
доктор запретил меня волновать.
   - С этого бы ты и начала.
   Ева повернулась идти, но Джесси поманила  ее  к  себе  и,  быстро  обняв,
поцеловала в нос.
   - Не сердись, Ева. Я виновата.
   - На тебя, конечно, трудно сердиться;  однако  он  ждет.  Прощай  и  лежи
спокойно. Я приеду не раньше трех; между тремя и четырьмя. Затем Ева  прошла
к телефону и сказала:
   - Здравствуйте, Детрей. Что хорошего? У  телефона  Ева  Страттон.  Детрей
очнулся от размышлений и ответил, что ничего нет ни хорошего, ни плохого,  а
затем осведомился о состоянии здоровья Джермены Тренган.
   - С Джесси странное, и ей довольно плохо. Вы можете заехать; ей передано,
и она будет рада вас видеть. От четырех до пяти; но я предупреждаю,  что  ей
нельзя утомляться и есть конфеты.
   - Я буду послушен. - Детрей кратко объяснил, что узнал о болезни  девушки
от Готорна, отца Евы, и прибавил: - Я заходил к вам  час  назад.  Что  же  с
вашей подругой?
   - С Джесси? Я думаю, на днях выяснится. Пожалуй, не заразительное.
   Детрей попрощался и  отошел.  Весьма  довольная  сухим  тоном  разговора,
которым наказала Детрея за вспышку Джесси, Ева села в трамвай и  отправилась
на выставку, где ее ожидал Готорн. По специальному предрассудку,  Ева  редко
пользовалась своими лошадьми и автомобилем.
   Между тем, узнав, что девушка, пленившая его, заболела, Детрей  вышел  из
кафе с беспокойством, сразу усилившим его внимание к Джесси,  о  которой  он
думал все эти дни  то  с  беззаботным  удовольствием,  то  с  рассеянностью,
помогавшей воображению видеть ее везде,
   где она не могла быть. Теперь она не выходила из его мыслей, причиняя ему
ту, всем знакомую боль, с которой никто не согласится расстаться и  которая,
иногда без всякого основания, обещает так много, что к  ней  прислушиваются,
как к оракулу. Было еще только одиннадцать часов. Чтобы убить время,  Детрей
завел свою лошадь в манеж, а сам  отправился  играть  на  биллиарде  в  одну
биллиардную, где довольно часто бывал.
   Эта  игра,  требующая  исключительного  внимания,   изобретательности   и
точности удара, была его любимой игрой; ничто иное не могло так отвлечь  его
от болезненного ожидания четырех часов, как предстоящее упражнение. Итак, он
нашел лекарство, но, по раннему времени, в обширной биллиардной не было  еще
никого, кроме служащих и одного человека, довольно невзрачного вида, который
играл сам с собой и как будто тоже хотел найти партнера, так как взглянул на
Детрея с надеждой. Не колеблясь, Детрей спросил:
   - Хотите играть со мной?
   Одинокий игрок мельком взглянул на  слугу,  тотчас  опустившего  ресницы.
Детрей не заметил этой сигнализации, означавшей, что предложение исходит  от
игрока, не представляющего опасности. Он натер кий мелом  и  сильным  ударом
битка раскатил плотный треугольник шаров  по  темно-зеленому  сукну.  В  это
время он думал: "Ева сказала, что Джесси осенью, может быть,  выйдет  замуж,
так что я должен сделать усилие над собой".
   Между тем партнер Детрея, человек с глупым  профилем,  сжатыми  губами  и
быстрыми глазами, предложил ставкой два фунта,  на  что  Детрей  согласился.
Мысль о  Джесси,  среди  других  свойств,  обладала  свойством  обесценивать
деньги. Но он понял, что игрок силен, и это было ему решительно  все  равно.
Игра началась.
   Партнер  был  вежлив  даже  в  движениях;   аккуратен,   осмотрителен   и
нетороплив, в то время как Детрей, ставя  себе  сложные  и  трудные  задачи,
терпел неуспех. В первой и второй партии ему не  везло:  шары,  которыми  он
хотел играть, останавливались у луз или, обежав борты, становились под  удар
противника. За это время Детрей пришел к  заключению,  что  тоска  о  Джесси
неизбежна для всякого, кто встретит ее, и поэтому лучше не думать о ней, так
как не он один видел ее, а ее выбор сделан.
   Заплатив проигрыш, он приступил  к  третьей  партии  более  разумно,  чем
прежде: старательно прицеливаясь и избегая рискованных ударов с карамболями.
Таким образом ему удалось наиграть сорок очков, в то время как его противник
имел лишь тридцать девять. Видя успех Детрея, он  развернул  свое  искусство
полностью, и лейтенант убедился, что играет с  артистом.  Не  прошло  десяти
минут, как у невзрачного человека было уже шестьдесят один, и сорок девять -
у Детрея. Осталось два шара: семь и одиннадцать,  так  что  противник  начал
гнаться за одиннадцатью, сыграв который, окончил бы партию. Одиннадцатый шар
стал под углом к левой угловой лузе, биток же - у правого борта, так  далеко
и неудобно, что положить одиннадцатый шар явилось трудной  задачей,  а  удар
принадлежал Детрею.
   Детрей нацелился, взмахнул кием и с силой  пустил  биток.  В  то  краткое
мгновенье, когда шар подлетал к шару,  ему  показалось,  что  он  ударил  не
точно, но одиннадцатый шар метнулся влево и исчез в лузе: биток, стукнув два
раза о борты, покатился к шару "семь",  который  стоял  плотно  у  короткого
борта, и, задев его, стал так, что седьмой шар был опять плотно к борту,  но
у самой лузы, а биток от него - фута на полтора. Никаким дуплетом,  ни  даже
от трех бортов, нельзя было положить седьмой шар; единственно - при уменьи и
счастьи - мог он упасть в ту же лузу, у которой стоял, но с карамболем.  Тут
Детрею, ободренному судьбой одиннадцатого шара, пришла мысль обострить игру,
и он сказал:
   - Остается один этот шар;  выиграет  партию  тот,  кто  сыграет  семерку.
Хотите утроить ставку?
   Уверенный  в  превосходстве   своей   игры,   партнер   согласился.   При
обозначенном положении шаров из десяти раз  один  раз  удар  бывает  удачен.
Детрей ударил так сильно, что шары стукнувшись два раза, разошлись, крутясь,
как волчки, биток пополз прочь, а семерка, вращаясь по направлению  к  лузе,
остановилась на самом ее краю, и оттого, что шар, хотя слабее,  но  все  еще
крутился, он покачнулся и упал в сетку.
   -  Случайность!  -  сказал,  улыбаясь,   Детрей   неприятно   пораженному
противнику.
   Таким образом, Детрей отыграл почти все деньги и продолжал играть,  придя
в своеобразное вдохновение, партию за партией, большей частью  выигрывая,  к
удивлению слуг, которые лишь одни знали, что  он  играет  с  лучшим  игроком
города, Самуэлем Конторго. Они играли одиннадцатую партию. После  очередного
удара Конторго три двузначных шара встали против луз, соблазняя  сыграть  их
все один за другим  и,  таким  образом,  выиграть.  Уже  Детрей  старательно
натирал мелом свой кий, собираясь  приступить  к  охоте  на  эти  шары,  как
стенные часы отвесили четыре коротких звона. По внезапной  тоске,  вызванной
этим вечным напоминанием, Детрей понял, что игры более быть не может. Изумив
Конторго,  он  положил  кий  на  биллиард,  вынул  три  золотых  и  протянул
противнику.
   - Вы выиграли, - сказал он, - так как я должен спешить.  Конторго  понял,
что значит отказ игрока выиграть партию только потому, что пробили  часы,  и
не взял денег.
   - Я понимаю, - сказал он, с  досадой  вертя  шары  рукой,  -  что  только
чрезвычайно важные причины заставляют вас  пренебречь  выгодной  партией.  Я
сочувствую вам и не могу воспользоваться вашим затруднительным положением.
   Подумав, что Конторго, вероятно, умеет читать в мыслях, Детрей кинулся  к
умывальнику, быстро прополоскал руки и отправился в дом  Тренган,  где  были
уже Моргиана, Ева и ее отец, Вальтер Готорн.



   Глава XV

   Итак,  Моргиана  собиралась  ехать,  не  подозревая,   что   ее   ожидает
значительное событие.  Когда  хотела  она  отдать  уже  приказание  готовить
автомобиль, вошла к ней Нетти.
   - Барышня, - сказала горничная, - к вам приехали. Там ждет одна  женщина,
которая сказала, что ее зовут Отилия Гервак.
   Услышав имя Гервак, Моргиана отвернулась, чтобы Нетти не заметила, как ее
испугало это посещение. Тяжелое предчувствие овладело ею, а вместе с  тем  -
нетерпение узнать как можно скорее, что значит визит женщины,  добывшей  яд.
Желая показать прислуге, что посещению Отилии Гервак она не придает  особого
значения,  Моргиана  велела  ввести  посетительницу,  а  шоферу  -  готовить
автомобиль.
   Из предосторожности она стала  ждать  Гервак  в  комнате,  уединенной  от
остальных, раньше бывшей комнатой  Тренгана:  так  как  окна  гостиной  были
открыты, она боялась, что их могут подслушать.
   Скоро раздался голос Нетти, открывшей дверь, и перед Моргианой  появилась
высокая женщина лет тридцати, с недурным свежим лицом,  хорошо  сложенная  и
спокойная. В клетчатом  костюме  и  коричневой  шляпе  с  белыми  бархатными
цветами, Отилия Гервак ничем не выделялась бы из тысячи женщин своего  типа,
не будь ее холодные серые глаза под резко сдвинутыми бровями  так  отчетливо
неподвижны в выражении застывшей пристальности.  В  ее  руке  был  маленький
саквояж.
   Войдя, она деланно улыбнулась, причем ее  неприятно  резкие  для  молодой
женщины  глаза  смотрели  с  глубоким  холодным  молчанием  на   смешавшуюся
Моргиану.
   - Здравствуйте, - сказала Гервак. - У меня есть к вам небольшое дело,  не
очень приятное, но совершенно неизбежное. Можно сесть?
   Ее голос был вульгарен и громок.
   - Разумеется, - ответила Моргиана.
   Они сели. Отилия Гервак вынула платок,  вытерла  губы,  окинула  взглядом
собеседницу и заметила ее бледность. Это было ей на руку, а  потому,  хорошо
понимая, что Моргиана взволнованно ждет, Гервак решила не торопиться.
   - Итак, это ваш дом? -  сказала  она,  оглядываясь.  -  Вы  живете  очень
уединенно. Я взяла  извозчика  и,  доехав  до  какой-то  мызы  около  моста,
отпустила его, а сюда добралась пешком. Уж из одного этого вы можете видеть,
с какой осторожной особой имеете дело. Не волнуйтесь, ничего страшного  нет.
Ах, вы!
   Так воскликнув, как будто шутя журила хозяйку, она схватила  Моргиану  за
руки, сжала их и оттолкнула развязным жестом бесцеремонной натуры.
   - Ах вы, монахиня! - повторила  Гервак,  беззастенчиво  изучая  ее  лицо,
начавшее дрожать от злобы. - Так слушайте,  -  продолжала  она,  переходя  в
одержанный тон, - я  здесь  затем,  чтобы  {узнать},  -  а  что  узнать,  вы
понимаете сами.
   - Еще не было случая, - сказала Моргиана.
   - Да?! Но вы {получили}!
   - Конечно.
   - Прекрасно.  -  Гервак  посмотрела  на  нее  с  тонким  соображением.  -
Следовательно, вы ждете подходящих обстоятельств или... как?
   - Я жду... -  начала  Моргиана,  но  не  кончила  и  решилась  прекратить
выпытывание. - Надеюсь, вы не будете добровольно затягивать вашу роль в этом
деле, о котором лучше молчать.
   - Не увертывайтесь, - спокойно возразила Гервак. - Во всяком таком деле я
довольно осведомлена. Я предупредила вас, что разговор будет не из приятных.
У вас есть сестра, молодая девушка. Она  нездорова  третий  день;  ее  лечит
доктор Сурдрег, который вчера вечером признался одному человеку, что находит
болезнь вашей сестры странной.
   -  Хорошо,  -  сказала   Моргиана,   начавшая   по   непреклонному   тону
посетительницы догадываться о цели ее приезда,  -  я  вижу,  у  вас  имеются
способы узнавать судьбу жертв вашего искусства; хотя вы меня удивляете,  так
как болезнь Джесси - обыкновенное  затянувшееся  недомогание,  но  позвольте
спросить вас: предположим, что ее болезнь - действие яда. Как  тогда  понять
вашу настойчивость? Как недовольство результатом или... раскаяние?
   - Я вам объясню, - сказала Гервак тихо и вразумительно. - Мы  нашли,  что
услуга, оказанная вам, стоит значительно дороже суммы, которую вы  уплатили.
Фабрикация яда, очень сложная, связанная с многочисленными опытами,  требует
значительных  расходов;  случился  перерыв,  чтобы  наверстать  время,   нам
пришлось купить вашу дозу от одного человека за очень  большие  деньги.  Так
как вы богаты, - во всяком случае,  деньги  сестры  перейдут  к  вам,  -  мы
уверены, что недоразумение будет улажено.
   - Я вынуждена вам верить, - ответила Моргиана довольно спокойно, - все же
я дам настоящее имя такому наглому требованию. Оно называется {шантаж}.
   Гервак рассмеялась.
   - О, нет! Всего лишь  расчет  на  ваше  благоразумие.  Отбросьте  сильные
выражения и сообразите, с каким чувством ваша сестра может прочесть  письмо,
говорящее о роде ее болезни.
   - Довод убедительный, но он имеет обратную сторону, так как и я  не  буду
молчать о тех руках, которые продали мне флакон.
   - Ну, вы еще совсем ребенок.  У  меня  есть  свидетели,  что  флакон  был
похищен вами из шкапа с токсинами, после того как мой муж показал  вам  этот
яд и рассказал о его свойстве. Прислуга застала  вас  сходящей  со  стула  у
шкапа,  а  вы  объяснили  ей  свою  странную  резвость  желанием  хорошенько
рассмотреть живопись на стекле.
   - Так, - сказала Моргиана в раздумьи, - и  здесь  я  должна  вам  верить,
потому что хорошо помню разрисованное стекло шкапа.
   На стекле изображена китайская цапля среди водяных листьев и камыша.
   - Не ломайтесь, - презрительно сказала Гервак. - Вы не в таком положении,
чтобы посмеиваться.
   - Но я "совсем ребенок", как вы сказали.  Что  же  мне  делать,  серьезно
говоря? Я попытаюсь убедить вас, что вымогательство пока  не  имеет  оружия,
так как яд предназначен не для моей сестры; она ведь моя сестра.  Но  я  дам
деньги вам  добровольно.  Я  дам  вам  их  из  чувства  отвращения  к  вашим
действиям. Сегодня я не могу этого сделать. Послезавтра я  буду  в  банке  и
возьму там крупную  сумму  для  ремонта  нашего  городского  дома.  А  затем
отправлюсь к вашему мужу и передам деньги ему.
   - Нет, не ему, - возразила Отилия Гервак, - мой муж не знает об этом деле
и знать не должен. Деньги должна получить я.
   - Вы грабите меня тайно от своего мужа, но как тогда понимать  историю  с
разрисованным стеклом, если я не поддамся?
   - Между собой мы уладим и не такие вопросы. Кроме того, я  требую,  чтобы
Гервак не знал о моем посещении вашего дома. Вы имеете дело только со мной.
   - Как хотите, - сказала Моргиана.  -  Для  меня  единственно  важны  ваши
угрозы, хотя бы вы скрывали их от всех ваших родственников.
   - Ну, хорошо, мы это выясним. Теперь скажите, о какой крупной сумме  идет
речь.
   - Вы получите двадцать  пять  фунтов,  -  произнесла  Моргиана  с  хорошо
разыгранной наивностью, -  чем,  надеюсь,  я  предупредила  ваши  расчеты  и
ожидания.
   Гервак внимательно посмотрела на нее, слегка улыбнулась и побледнела.
   - Продолжайте, - сказала Гервак, смеясь,  -  двадцать  пять  фунтов  мне,
пожалуй, сразу не унести. Скажите-ка лучше так: "Ко  мне  пришла  дура.  На,
дура, возьми десять фунтов и дай мне пять сдачи".
   - Говорите тише, - холодно заметила Моргиана, - и  выражайтесь  понятнее.
Что вас ужалило?
   - Неужели же вы, пакостная, безумная пародия,  не  понимаете,  что  такое
двадцать пять фунтов? - закричала Гервак, теряя самообладание.  -  Это  цена
вашего билета в тюрьму!
   Моргиана встала и подала Гервак ее саквояж, лежавший на столе.
   - Вон! - сказала она, указывая на дверь.
   - Вы смеете! Вы смеете! - прошипела Гервак, отходя к двери. - Тогда ругай
себя, сколько хочешь!
   Дав ей переступить порог, Моргиана сказала:
   - Ну, будет. Вернитесь. Разговор не из легких.
   Думая, что она испугалась, Гервак снова вошла в комнату, говоря:
   - Если такая вещь повторится, меня вам не удастся вернуть еще раз.
   - Яд предназначался не для сестры, - сказала Моргиана, сумрачно подходя к
стоявшей у двери Гервак. - Кроме того, я еще не применяла его. Поймите,  что
это так, действительно так, и тогда сами назовите сумму.
   Ее слова прозвучали настолько естественно, что Гервак слегка  усомнилась,
точно ли Джесси Тренган отравлена; однако ничем не выдала своего сомнения.
   - Ложь, - твердо сказала она. - Этим вы ничего не выторгуете.  Вы  можете
отрицать, доказывать, но я оставлю это дело  только  при  условии,  что  мне
будет вручено наличными пять тысяч фунтов.
   Сказав так, она села и стала стучать пальцами по столу. Растерянное  лицо
Моргианы было для нее доказательством, что размер суммы подтверждает угрозу.
   - Да? Хорошо. - Моргиана поднялась, затем  снова  машинально  уселась.  -
Извините, я плохо соображаю, что говорю. Очень дурно, - хотела я сказать.  Я
повторяю, что денег сегодня у меня нет; вряд ли они будут и завтра.  Но  они
будут. Расходование мной денег связано с отчетностью. Это - одна из  причин,
почему я прошу вас значительно сократить цифру.
   - Я ничего не могу сделать, так как сама в крупных долгах, - ответила  ей
Гервак, считая такой ответ естественной вежливостью при ссылке  Моргианы  на
обстоятельства. - Пока что единственно вы можете  выручить  меня.  Моя  дочь
учится в дорогом пансионе; мы сделали долги по заброшенному имению,  которое
теперь никто не хочет купить, и я еще должна  высылать  месячное  содержание
трем моим родственникам. Так что мне гораздо хуже, чем вам.
   - Но я ничего не решила, - сказала Моргиана, - именно потому,  что  я  не
знаю... Хотите ли вы посмотреть несколько вещей? Я, к счастью, вспомнила  об
этих... об этом... Я принесу их.
   - О чем вы говорите?
   - Потерпите десять минут. Очень может быть, что мы немедленно сговоримся.
   Она поднялась, и Гервак движением руки остановила ее.
   - Хотите улизнуть? Или оттянуть?
   - Нет, ускорить. Ждите меня здесь.
   Оставив Гервак чувствовать себя рыбачкой,  которая  не  торопится  тащить
лесу с утопленным поплавком, Моргиана прошла в спальню и  выбрала  из  вещей
Хариты Мальком несколько драгоценностей; между ними алмазную диадему и  бусы
из брошантэта, стоимостью в две тысячи фунтов. Положив эти вещи в  небольшой
бронзовый ящичек, Моргиана вернулась с  довольным  видом  и  поставила  ящик
перед Гервак, говоря:
   - Откройте, посмотрите, не  фальшивые  ли  камни  в  изделиях;  если  они
настоящие, я охотно отдам их вам вместо денег, предварительно оценив.
   Гервак,  быстро  взглянула  на  нее,  подняла  крышку   шкатулки.   Камни
засветились. Там, среди темно-зеленых брошантэтов, сияли крупные бриллианты,
рубины и жемчуг. Гервак опрокинула ящик и высыпала все вещи на стол.  Слегка
потрогав их, она тщательно
   осмотрела отдельно каждую вещь, покачала на растопыренных  пальцах  бусы,
прищурилась на диадему и, сложив все обратно, закрыла крышку.
   - Кажется, это  настоящие  камни,  -  сказала  она,  замкнуто  смотря  на
терпеливо ожидавшую Моргиану, - некоторые из них дороги и очень хороши.
   - Тогда я спокойна. Я принесла часть; значительно  больше  лежит  у  меня
наверху. Все это носила одна актриса, на которую разорялся Тренган; наконец,
он  выгнал.  ее,  и  после  его  смерти,  вместе  с  домом,  мне   достались
драгоценности этой авантюристки. Разумеется, ни я, ни моя сестра  не  станем
их носить. Я думаю, что здесь будет тысяч на десять, не так ли?
   - Нет, не так. Почти все камни второго сорта; что касается  черно-зеленых
бус, то они - простое стекло. Все остальное так не модно, что считать его  в
триста фунтов соглашусь только я; ювелиры дадут двести или двести  пятьдесят
- самое большее. Вы говорите, что есть еще?
   - Да, и так много, что мы наберем все же тысячи на четыре. Однако  я  дам
вам только то, что здесь на столе. Флакон не тронут, яд  цел,  и  вы  можете
убедиться в том, когда хотите.
   - Что же, вы думаете отделаться тремя стами фунтов?
   - Хотите, я покажу флакон?
   - Покажите, голубушка; я тогда покажу вам в  этом  флаконе  чистую  воду,
которую вы туда налили.
   - Для этого надо было бы распечатать посылку.
   - Как - посылку? Что вы этим хотите сказать?
   - Я не вскрывала ее, - сказала Моргиана, печально и насмешливо  улыбаясь.
- По-видимому, я - нервно-больная. Когда я получила этот  пакет,  мне  стало
казаться, что о нем известно везде. Когда я  хотела  разрезать  упаковку,  я
едва не лишилась чувств от волнения, так  как  боялась,  что,  взяв  в  руки
флакон, отравлюсь от  одного  прикосновения  к  стеклу.  Я  ничем  не  могла
победить гнетущий  страх  и  дошла  до  того,  что  вздрагивала  при  всяком
неожиданном шуме; везде мне мерещилось преследование.  Я  прятала  пакет  из
одного места в другое; вставала ночью, чтобы убедиться, - не выкраден ли  он
во время моего сна, и  так  устала  от  мнительности,  развившейся  в  манию
преследования, что закопала яд в лесу, недалеко от дома. Вы  можете  увидеть
посылку и убедиться, что не тронуты даже печати.
   Моргиана хорошо притворилась, и Отилия Гервак ей  поверила.  Она  слышала
слова растерянной, полубезумной женщины, у которой  дрожали  руки.  Жестокая
досада на неудачу охватила Гервак, и она готова  была  уже,  переменив  тон,
согласиться взять предложенные ей драгоценности, как Моргиана,  ожидая,  чем
разрешится молчание, взяла ящичек и приоткрыла его, по-видимому, без  всякой
нужды, потом тихо опустила крышку. В этом ее движении было {ненужное}, - то,
что выдает следователю искуснейших симулянтов.
   - Хорошо, - твердо сказала Гервак, решив узнать истину до конца,  -  дело
не в ваших нервах. Принесите посылку, и я вскрою ее сама.
   Моргиана как будто смутилась.
   - Но я не могу, - уклончиво возразила Моргиана,  -  я  напугана.  Мне  не
отделаться от мысли, что за мной подсматривают.
   - Хорошо, - объявила Гервак, сомнения которой стали сильнее.  -  В  таком
случае проведите меня к месту, где спрятана посылка, и я ее посмотрю.
   - Ради чего? Довольно, что я вам сказала об этом.
   - Ну, в таком случае, я верить вам не могу. Вы играете  не  плохо,  но  я
тоже хитра. Значит... мы кончили?
   Гервак встала, смотря на ящик с камнями, и хотела уже спросить,  передает
ли Моргиана ей эти драгоценности в счет уплаты,  как  та  протянула  руку  к
звонку. Холодно приподняв брови, Гервак уселась на  прежнее  место  и  стала
рассматривать ногти, следя уголком глаза за вошедшей Нетти.
   - Передайте шоферу, чтобы он подождал, - сказала Моргиана прислуге, -  мы
отправимся на прогулку, и уже после того я поеду в город.
   "Ну, доиграем, - подумала Гервак. - В лесу она будет уверять,  что  пакет
кто-то украл. На этом я положу конец наглой торговле и отправлюсь домой".
   Предложив Гервак выйти  с  нею  вместе  и  объявив,  что  идти  недалеко,
Моргиана прошла через ворота, причем женщин видели: стоявший у машины шофер,
Гобсон и его восьмилетний сын. На узкой зеленой  тропинке,  ведущей  к  тому
месту,  где  Моргиана  раздробила  флакон,  Гервак,  слегка   обескураженная
уверенностью, с какой ее вела Моргиана, спросила:
   - Если вы едете в город, не могу ли я ехать  с  вами,  а  затем  выйти  у
Песчаного Круга  (так  называлось  предместье  Лисса),  чтобы  там  сесть  в
трамвай? В противном случае я должна идти полчаса  пешком,  чтобы  разыскать
лошадь где-нибудь в Брикете или Нантерре.
   - Да, вы поедете со мной, если хотите, - ответила Моргиана.  -  Итак,  вы
уверены, что я лгу.
   - Я уверена, что вы забыли то место, где спрятан наш спор.
   - Ничего, идти осталось недалеко. Спустимся,  внизу  останется  повернуть
налево и пройти десять шагов.
   Они шли теперь по границе леса, где  среди  высоких  деревьев  виден  был
отлогий склон, заросший кустарником; он далее переходил в чащу. Тропа вилась
неожиданными поворотами, обходя упавший  ствол  или  высокий  камень;  среди
кустарника она стала едва заметной. Зайдя в чащу, где прохладная тень скрыла
ее от жаркого утреннего солнца, Моргиана оглянулась на Гервак,  которая,  не
сводя с нее серых, железных глаз, пробиралась среди  ветвей,  загораживающих
путь, и указала на плоский треугольный камень, лежавший у старого дерева, на
краю трещины, куда сбросила осколки флакона.  Противоположный  край  трещины
был ниже первого метра на четыре; за ним шли резкие скачки  почвы  вниз,  до
самых береговых скал, откуда при сильном ветре  явственно  доносились  залпы
прибоя.
   Не обращая теперь внимания на Гервак, Моргиана приставила зонтик к дереву
и, зацепив пальцами под низ камня,  стала  приподнимать  его,  задыхаясь  от
напряжения. Слегка тронувшись, камень вырвался из ее рук и лег опять плотно.
   - Он лежал на боку, - говорила Моргиана, усиливаясь  одолеть  равнодушное
сопротивление тяжести, - я смогла опрокинуть, но поднять... Тогда я  подрыла
его... Найдите сук. Что-нибудь, чтобы подсунуть.
   Гервак пожала плечами; заметив толстый обломок корня, она подняла его  и,
по указанию Моргианы, стала просовывать под приподнятый край камня.
   Моргиана выпрямилась и схватила ее за шею.
   Задыхаясь от испуга и  боли,  Гервак  рванулась  с  криком;  но  ее  ноги
поскользнулись, и она упала на камень.
   - А, подлая! - закричала Гервак. - Стой, пусти! Пусти, тебе говорят.
   - Я сов-сем ре-бе-нок, -  бормотала  Моргиана,  стараясь  ударить  Гервак
головой о камень.
   Они свалились, хватая друг друга за шею и лицо. Наконец,  Моргиана,  силы
которой возрастали с каждым движением, а левая рука не отпускала шею жертвы,
ухитрилась вцепиться в горло Гервак правой  рукой  более  основательно,  чем
первый раз. Она прижала ее и стала бить затылком о камень,  пока  судорожное
напряжение опрокинутого лица не стало затуманенным, как во сне.
   Гервак снова рванулась, вывернулась  и  стала  на  четвереньки,  рядом  с
Моргианой, которая,  стоя  на  коленях,  начала  поспешно  сталкивать  ее  в
трещину. Ничего не видя,  оглушенная,  полузадушенная  Гервак  свалилась  на
краю, руки и голова ее свесились в пустоту. Моргиана опустилась на локоть  и
столкнула Гервак бешеными ударами ног, тотчас вскочив, чтобы посмотреть,  не
уцепилась ли та за камни и корни.
   - Совсем ребенок, - сказала Моргиана, держась за сердце, бившее по ребрам
с хрипом и болью. - Яд здесь, я не лгала тебе; я  сама  стала  ядом.  Теперь
найди извозчика в Брикете или Нантерре.
   Сбросив в трещину зонтик и саквояж Отилии Гервак, Моргиана пошла к  озеру
и посмотрела на себя в воду. Ее лицо  было  все  в  красных  пятнах;  волосы
растрепались, платье измялось и выпачкалось о камни. С  трудом  она  привела
его в порядок, затем вымыла руки и освежила водой  лицо.  Она  вытирала  его
платком, бессознательно смотря в воду, и увидела там дикие  глаза  уродливой
женщины. Но залив озера, в раме из дремучих кустов, унизанных алыми цветами,
был прекрасен, и отражение в голубом  зеркале  той  скалы,  откуда  Моргиана
бросила вчера камень, было изысканно отчетливо озарено  под  водой  утренним
лесным светом.
   - Это красиво, - сказала Моргиана, - я понимаю.  Красивое  -  везде,  его
много. Но оно равнодушно. Красота, власть твоя велика! Так измени мне  лицо!
Сделай мои руки нежными и белыми!
   Подул ветер, кусты зашумели; ответа и внимания  не  было.  Едва  Моргиана
встала, как исчезло и ее отражение, и на его месте возникла в воде ничем  не
омраченная, опрокинутая листва старого клена.
   Моргиана возвратилась домой, переоделась  и  сказала  Нетти,  что  Гервак
отправилась пешком к ближайшей деревне,  откуда  ей  надо  быть  вечером  на
станции железной дороги. Рассчитывая, что,  при  всяком  положении  розысков
пропавшей Гервак, ее муж не обратится в полицию ранее, как через два дня,  -
скорее же не  обратится  совсем,  -  Моргиана  прилегла  отдохнуть.  Как  ни
странно,  но  расправа  с  торговкой  ядом  дала  ей   запас   твердости   и
самоуверенности. Позавтракав и окончательно обдумав продажу  вещей  Мальком,
Моргиана вышла садиться в автомобиль. Уже шофер открыл дверцу, как  у  ворот
дома остановился автомобиль Джесси и Моргиана получила записку сестры.
   Приехавший шофер задержался у гаража с Нетти, а Моргиана, взяв  ценности,
поехала к Обергейму, крупному ювелиру Лисса, рассчитывая  по  окончании  дел
посетить Джесси.
   Преступление больше не мучило и не устрашало ее; после сцены с  Гервак  и
камня, брошенного в нагую девушку, ей было безразлично смотреть на Джесси  и
говорить с ней; но чувствовала она себя так, словно видела сестру  последний
раз, - в ярком, щемящем сне.



   Глава XVI

   Когда Ева ушла, Джесси подумала, что  сможет  пересилить  болезнь,  если,
пренебрегая слабостью, смело начнет двигаться. Она вздохнула и села;  однако
ей сразу стало труднее дышать,  и  чувство  изнеможения  усилилось.  Опустив
голову, девушка тихо пожаловалась себе: "Нехорошее  происходит  со  мной.  Я
забыла, что значит быть здоровой. Как вспомнить здоровье?! О,  здоровье,  ты
лучше всего! Вернись ко мне! Господи, выздорови меня!"
   Джесси  понурилась  и  заплакала.   Ее   моральное   чувство   болезненно
обострилось; она видела себя виноватой во всем:  в  характере  и  несчастьях
Моргианы, в заносчивости и гордости. Она сидела и каялась; все случаи, когда
она была недовольна собой, - обозначались и ныли,  как  синяки.  Единственно
женским путем Джесси достигла среди самобичевания - своей  легкой,  нарядной
шляпы, найденной так неожиданно Детреем,  и  горько  сетовала,  что  приняла
находку сухо, даже не расспросив подробно, как он ее нашел.  "Но  сегодня  я
расспрошу. Вообще, я была жестока с людьми, - думала Джесси, вытирая  глаза,
- а это так некрасиво. Ева думает, что Детрей глуп. Но ведь я не  должна  ни
воспитывать его, ни учить; мое  дело  быть  только  любезной.  Когда  я  его
встречу, я ему скажу одно хорошее, и он будет ко мне привязан. Но,  кажется,
я еще глупее его... о, Джесси, как можешь ты считать  кого-нибудь  глупым  с
чужих слов?!"
   Ее взгляд остановился на графине с водой, почти бесполезном  теперь,  так
как воду было ей разрешено пить только в исключительных  случаях.  От  этого
постепенно вспомнилось ей утреннее посещение Моргианы в день отъезда сестры;
подробности развивались одна за другой, и  была  она  обеспокоена  тем,  что
представилась ей Моргиана, стоявшая перед подносом как бы в  замешательстве,
когда Джесси повернулась от телефона. Девушка испугалась мысли, которая, как
   громом, поразила ее, хотя еще не  стала  словами:"  Всей  силой  ужаса  и
отвращения к невозможным, диким словам этой  мысли,  отталкивая  их  мрачный
напор, подобно тому,  как  затаптывают  вспыхнувшую  ткань,  Джесси  закрыла
глаза, заткнула уши и со стоном  повалилась  ничком  на  кровать,  судорожно
бормоча первое, что приходило  на  ум,  лишь  бы  та  мысль  не  повернулась
словами. Но все ее усилия напоминали  стремление  избежать  укола,  прижимая
ладонь к острию иглы. Вся сжавшись, она перевела дух, и в этот момент мысль,
которую она пыталась рассеять, произнеслась  ясно  и  точно:  "Я  отравлена.
Моргиана отравила меня".
   Джесси охватила голову руками и вздохнула несколько раз, пытаясь глубоким
дыханием ослабить сердцебиение. Стыд так угнетал ее, что некоторое время она
могла только стонать.
   "Боже мой! - сказала она, быстро садясь, - неужели это - я? И это в  моей
душе?! Пусть от такой подлости разорвется моя голова!"
   Она  шептала  укоризну  себе,  убивалась  и  маялась,  но  черная  мысль,
пробившая ее отчаянное  сопротивление,  делала  свое  дело:  в  ней  оживали
подробности тяжелого утра и, становясь подозрительными,  все  больше  пугали
Джесси. Она говорила: "Мне некому признаться в своей гнусности,  как  только
ей; и она должна знать. Я знаю: это фантазия, от болезни и от книг;  это  не
настоящая мысль. Но она показывает..."
   Джесси  неистово  оправдывалась,  а  в  ней,  как  рыба  в  воде,  стояло
загадочное поведение Моргианы, и она со страхом отказывалась его обсуждать.
   "Я не подозревала, что я так извращена, - продолжала Джесси, - бедный мой
урод.  Мори,  я  рада,  что  послала  тебе  записку  и  скоро   увижу   твою
истерическую, мятежную мордочку".
   В этот момент штора, опущенная с солнечной  стороны,  шевельнулась;  тень
вскочившей на карниз кошки подняла хвост,  и  Джесси  спугнула  ее,  хлопнув
ладонями. "Вот так она  пришла  и  ушла,  та  мысль",  -  подумала  девушка,
удивляясь  странному  припадку  сознания,  которое  возвращалось  теперь   к
обычному взгляду на вещи, в связи  с  характером  Моргианы.  Но  возбуждение
осталось и,  двигаясь  медленно,  внимательно  к  каждому  движению,  Джесси
накапала в  рюмку  успокоительных  капель.  Выпив  их,  она  воспользовалась
отсутствием сиделки,  которая  доканчивала  свой  завтрак,  надела  шелковый
зеленый халат, завязала ленты чепца,  сунула  ноги  в  туфли  и  отправилась
походить  по  саду;  столкнувшись   с   возвращающейся   сиделкой,   Джесси,
сконфуженная, рассмеялась и остановилась.
   Сиделка, женщина лет сорока,  с  пытливым,  красным  лицом,  поспешила  к
Джесси, протянув руки, как будто та падала, и отчаянно загородила дорогу.
   - Опять вы встали? - сокрушалась сиделка. - Разве вы  не  понимаете,  как
этим вы вредите себе? Я очень прошу вас  лечь  немедленно.  К  тому  же  вам
сейчас принесут завтрак.
   - Бульон и сухарики, - уныло произнесла Джесси.
   - Да. Чудный бульон; чудный, горячий, я сама смотрела за ним.
   Вернитесь скорей, пока не приехал доктор Сурдрег. Уже двенадцать, и он  с
минуты на минуту может приехать.
   - Что же, бульон? - вздохнула Джесси. -  Я  съела  бы  бифштекс  и  целую
курицу. В бульоне нет спасения. Я {умственно} съела бы  бифштекс.  Пищеводом
мне ничего не хочется, ничего!
   - Так ложитесь тогда; вы окрепнете, и вам захочется кушать.
   - Нет, не захочется.
   - Кто же знает больше, вы или доктор? А он велел вам лежать.
   - Надеюсь, он не узнает, что я  была  в  саду  пять  минут?  -  вкрадчиво
улыбаясь, сказала Джесси и шмыгнула в сторону, мимо осторожно ловящих ее рук
сиделки. - Не волнуйте меня; вы знаете, что мне вредно  волнение.  Идите,  я
очень скоро вернусь.
   - Зачем же было тогда меня приглашать? - жалобно воскликнула  женщина.  -
Но я скажу доктору! Я не могу равнодушно видеть, как вы себя губите!
   Внушительно посмотрев на нее, Джесси запахнула халат и пошла к выходу. Ее
сердце билось сильно и весело. Если бы  не  халат  и  чепец,  она  могла  бы
подумать, что выздоравливает. Но у нее был временный прилив сил  -  явление,
оплачиваемое впоследствии новым упадком.
   Влажная жара сада согревала ее лицо. Был полдень; стволы стояли на кругах
теней; цвели тюльпановые деревья, померанцевые, каштаны и персики.  Улыбаясь
цветам и листьям, Джесси ступила в аллею, шедшую вдоль  ограды  из  каменных
столбов, перемежающихся узорной чугунной решеткой,  и,  пройдя  к  цветнику,
присела на мраморную скамью. Над цветами, вызывающими жадность к их красоте,
стояли осы. Птицы уже смолкли; лишь соловей, совсем  близко  от  Джесси,  но
спрятавшись так, что ни глаз, ни слух не могли  установить  его  резиденцию,
неторопливо  и   выразительно   говорил   приятными   звуками,   вызывающими
внимательную улыбку. Иногда звуки его  были  подобны  вопросу,  раздающемуся
безмятежно и деликатно; или напоминали увещевание, и, хотя никакая птица  не
отвечала ему, он  с  такой  отчетливостью,  мелодически  чисто,  неторопливо
продолжал спрашивать, уговаривать и объяснять, что  Джесси  невольно  начала
подбирать к его упражнениям соответствующие их интонации слова.  Она  знала,
какие это слова, но не могла их сказать так же, как, чувствуя сущность имени
или названия, мы иногда не может сразу навести  память  на  их  ускользающие
буквы, которыми обозначается душа слова. Джесси не могла сказать слов; тогда
она встала и пошла к  розам,  росшим  вдоль  всей  ограды.  За  оградой  шел
ступенчатый переулок. Его противоположная сторона была  тоже  стеной  чужого
сада, но не такой, как стена сада Джесси. Та  стена  была  высока,  глуха  и
ограждена наверху двумя линиями колючей проволоки.
   Листва роз скрывала Джесси от переулка. Собравшись отломить ветку с тремя
цветками кремового оттенка, девушка услышала восклицание и всмотрелась между
ветвей.
   За решеткой стояла молодая женщина лет двадцати четырех. Тонкий загар  ее
нежного, раскрасневшегося от зноя  лица,  сияющие  голубые  глаза  и  темные
волосы, - влажные на влажном, открытом лбу, под широким полем желтой  шляпы,
отделанной синей лентой, - снискали в сердце Джесси естественное сочувствие.
На неизвестной молодой женщине было  белое  полотняное  платье  в  талию,  с
открытыми руками и шеей. Сгибом локтя она прижимала к груди бумажный мешочек
с сухарями и держала руку в мешочке, забыв вынуть сухарь.  Она  смотрела  на
розы с восторгом; Джесси она не видела.
   - На этот раз он купил каких-то особенно вкусных, - сказала женщина  сама
себе, вынув сухарик и осматривая его. - Приятно спечены. -  Ее  глаза  снова
обратились к розам. - Вот какие бывают цветы! Так охота таких цветов!
   В этих ее словах было столько жалующегося желания, что Джесси поспешила к
ограде и, выйдя на свет, сказала:
   - Не откажитесь, пожалуйста, взять те цветы, которые вам нравятся, -  как
можно больше.
   Неизвестная смутилась и рассмеялась, краснея от неожиданности.
   - Я... я... я... - залепетала она, прерывая свои слова  невольным  смехом
признательности, - я думала, что вас нет и что вы не подумаете... Признаюсь,
вышло неловко... Я это себе сказала... А вас я не видела! Хороши ваши цветы,
ах, как они хороши!.. Как на них  смотришь,  знаете,  тут...  -  она  обвела
пальцем левую сторону груди, - тут делается так нежно... Разбегаются глаза.
   - Тогда зайдите в сад, и мы вместе будем смотреть.
   - Нет, благодарю: во-первых, мне надо уже домой, а затем... вы,  кажется,
нездоровы.
   - Я, правда, нездорова! - вскричала Джесси, огорченная  тем,  что  по  ее
лицу можно сразу заметить болезнь, хотя собеседница имела  в  виду  халат  и
чепец. - Я действительно прихварываю, но походить с вами недолго могу. Я  не
знаю, как это так быстро случилось, но вы мне чрезвычайно нравитесь. Зайдите
в сад.
   - И со мной то же, - сказала женщина. - Отчего это?
   - Вы правы; я, должно быть, похожа на облезшую кошку. То  есть,  что  "то
же"? Вы тоже больны?
   - Вы предлагаете мне цветы, - объяснила женщина с приветливым напряжением
лица, стараясь сказать сразу, кратко, все, что думала, - но я говорю так  не
из-за цветов... Я к вам чувствую то же и тоже сразу...  как  и  вы.  Значит,
вы... Мне очень вас жаль! Какая у вас болезнь?
   - Пока доктор не знает. Я слабею и худею, меня исследовали  и  ничего  не
нашли...  -  Она  стала  печально  срывать  лепесток,  тронутый  червем,   и
договорила, после небольшого молчания:  -  Интересная,  загадочная  больная.
Знаете, - сказала Джесси, слабо  улыбаясь  и  вводя  выбившиеся  волосы  под
чепчик, - может быть, я  ошибаюсь,  но,  насколько  знакома  я  с  зеркалом,
кажется мне, что мы с  вами  сильно  похожи,  только  глаза  разные.  У  вас
голубые.
   - Это же и так же подумала сейчас я. У вас темные, не черные.
   - А как ваше имя?
   - Джермена Кронвей. Неужели такое же у вас? Джесси расхохоталась.
   - Джермена Тренган, - сказала она, весело сконфузясь.
   - Поразительно! - воскликнули обе в один голос. -  Надо  же,  чтобы  было
именно так!
   - Такой случай требует, чтобы вы навестили меня, - сказала Джесси, - и  я
теперь буду вас ждать.
   - Я непременно буду у вас, непременно! -  с  жаром  произнесла  "здоровая
Джесси", - сегодня я и мой муж  должны  ехать  на  Пальмовый  остров  и  там
гулять.
   - Счастливая! - заметила ей "больная Джесси". - А я... мне  велят  только
лежать.
   - Но и вы будете счастливы, когда выздоровеете.
   - Да, когда-то еще это будет. Без разговоров забирайте цветы.  Нет  ли  у
вас ножика?
   - Есть ножницы,  маленькие,  кривые,  -  Джесси  Кронвей  достала  их  из
бисерного мешочка, протянув в вырез решетки  -  А  руки?!  Вот  моя  и  ваша
рука... Фу! которая же моя?
   - Вот это ваша, а это - моя; моя побледнела, а ваша загорела больше.
   Передернув плечами,  чтобы  размять  занывшую  от  ходьбы  спину,  Джесси
отвернула рукава халата и начала срезать розы всех цветов, от бледно-желтого
и розового до  пурпурного  и  белого.  Она  нарезала  дамасских,  китайских,
чайных, нуазет, мускусных, бурбонских, моховых,  шотландских  и  еще  разных
других, войдя сама в азарт,  желая  набрать  все  больше  и  больше.  Вторая
Джесси, с раскрасневшимся  от  удовольствия  и  алчности,  блаженным  лицом,
следила, как морщит брови, теребя колючие стебли, больная  бледная  девушка,
откручивая пальцами, какой-нибудь непосильный для ножниц стебель, и как она,
присоединяя к букету новую розу,  оглядывается  на  нее,  кивая  с  улыбкой,
означающей, что намерена дать еще много роз. В разгаре занятия  ее  отыскала
сиделка. Ее возглас: "К вам приехал доктор!" помешал второй Джесси  получить
целый сад роз.  Джесси  Тренган  передала  ей  собранные  цветы,  ножницы  и
сказала:
   - Я рада, что вы пришли. Приходите  еще.  Прижимая  к  груди  охапку,  из
которой уже свесились, а затем выпали несколько роз, вторая Джесси ответила:
   - Я непременно приду, если не завтра, то скоро. Идите скорее в дом!  -  и
она удалилась первая, а Джесси Тренган, став серьезной,  пошла  с  сиделкой,
взглядывавшей на нее крайне неодобрительно.
   Сурдрег был согбенный, но бодрый старик, с посмеивающимися серыми глазами
и седой бородой; он имел манеру говорить с больными как с детьми,  в  словах
которых надо искать не совсем  то,  что  они  говорят.  Непослушание  Джесси
вызвало у него особую докторскую злость, но,  посмотрев  на  виноватое  лицо
девушки, Сурдрег лишь сказал сиделке:
   - Если это повторится, я сообщу о вашей глупости в вашу общину.
   - Она не виновата, я виновата, - сказала Джесси, садясь и вздыхая.
   - Разрешите знать мне,  кто  виноват,  -  сухо  ответил  Сурдрег;  затем,
смягчась, он сказал: - Прилягте,  -  и  взял  поданный  струсившей  сиделкой
листок, на котором та записывала температуру. Там стояло: 36,3 -  вечером  и
36,2 - утром. Задумавшись, Сурдрег положил бумажку на  стол,  вынул  часы  и
начал считать пульс. Он  был  вял,  ровен  и  нисколько  не  учащен.  Доктор
освободил руку Джесси и спрятал часы.
   - Что со мной? - тревожно спросила девушка.
   - А вы как думаете? - ответил Сурдрег с улыбкой.
   - Я нездорова, но что же это... как назвать такую болезнь.
   - Любопытство, - сказал Сурдрег, прикладывая ухо к ее  груди  со  стороны
сердца.
   - Позволительно ли в  таком  случае  думать,  что  наука...  как  бы  это
смягчить?.. ну, осеклась на вашей покорнейшей слуге.
   - Помолчите, - сказал Сурдрег. Он стал мять  и  выстукивать  Джесси:  его
сильные пальцы спрашивали все ее тело,  но  не  получали  ответа.  Состояние
некоторых органов, - почек и печени в том числе - внушало  сомнение,  но  не
настолько, чтобы утвердиться в чем-либо без риска сделать ошибку.
   - Видите ли, милая девочка, - сказал Сурдрег, когда Джесси, охая  от  его
твердых пальцев, запахнулась халатом, -  наука  еще  не  сказала  последнего
слова в  отношении  вас;  она  ничего  еще  не  сказала.  Решительно  ничего
серьезного у вас нет (про себя думал  он  другое),  но,  чтобы  окончательно
решить, как вам снова начать прыгать, я должен буду послезавтра  -  если  не
произойдет каких-либо руководящих  изменений  -  созвать  консилиум.  Трудно
разъяснимые случаи встречаются чаще, чем думают. Но, что  бы  там  ни  было,
лежите, лежите и лежите. Завтра я снова навещу вас. Старайтесь меньше пить и
принимайте в моменты расслабленности прописанные мной капли.
   Он встал.
   - Доктор, поклянитесь мне, что я не умираю! - взмолилась Джесси.
   - Клянусь Гогом и Магогом! - сказал Сурдрег, гладя ее по голове.
   - Кто такие? -  осведомилась  Джесси  басом  сквозь  слезы  и  неудержимо
расплакалась, сердитая на шутки Сурдрега. - Я пу... пу... пускай я умру,  но
вы не... не... должны так... Я ведь се... серьезно вас спрашиваю!..
   - А я серьезно вам отвечаю: если  вы  будете  меня  слушаться,  следовать
диете и не вставать, то через неделю будете совершенно здоровы.
   Джесси посмотрела на него с упреком, но скоро утешилась. Сурдрег уехал, а
девушка, выпив свой бульон, задремала.
   Ее разбудило появление Моргианы.



   Глава XVII

   Моргиана посетила ювелира, показав ему часть драгоценностей, и, осторожно
ведя разговор, убедилась, что ее оценка вещей Хариты Мальком  приблизительно
верна, но, продавая торговцу, она должна была примириться с потерей  третьей
части общей нормальной суммы.
   Условясь получить завтра деньги за привезенное, а также  доставить  много
других вещей, Моргиана получила задаток и поехала к Джесси.
   Ее мрачная сосредоточенность  и  решимость  смотреть  до  конца  в  глаза
смертному делу своих рук за время езды от магазина к дому перешли в  тяжелое
удовольствие,  подобное  терпеливому  ожесточению,  с  каким  человек  несет
тяжелую кладь, утешенный тем, что задыхается под {своей} ношей.  Мгновениями
Моргиана была почти  счастлива,  что  у  нее  нет  никаких  надежд,  что  ее
привычное отчаяние озарено так ярко и безнадежно. Она  подъехала  к  дому  с
чувством возвращения из долгого путешествия. Ее сердце начало теперь  сильно
биться, и она  уговаривала  себя  быть  естественной.  На  приветствия  слуг
Моргиана  ответила  несколькими  холодными  словами,  тотчас  спросив,   как
чувствует себя Джесси. Узнав от сиделки,  что  положение  неопределенное,  -
девушка не выходит, а теперь спит, - Моргиана послала сиделку взглянуть,  не
проснулась ли Джесси, а сама села в гостиной, куда, почти  немедленно  вслед
за ней, вошли Вальтер Готорн и Ева Страттон.
   Вальтер Готорн был высокий, пожилой человек, сильного сложения, с длинной
бородой и красивым тонким лицом. Между ним и дочерью было большое  сходство.
Ева вошла в оживлении, но, увидев Моргиану, притворилась утомленной.
   - Я навещаю ее, - сказала Ева. - Вы ее видели?
   -Нет, еще не видела. Я едва приехала и жду известий. Она, кажется, спит.
   - Быть может... - начал Готорн.
   В это время пришла сиделка и сказала, что Джесси проснулась. Все  подошли
к двери больной. Моргиана, сделав улыбку, стукнула и услышала слабый  голос,
звавший войти.
   Тогда совершенная необходимость лгать и играть стала  сразу  естественным
состоянием  Моргианы,  она  плавно  открыла  дверь,  улыбаясь  с  порога   и
юмористически тревожно всматриваясь в осунувшееся лицо девушки.
   - Иди, иди. Мори, - сказала Джесси, - я рада,  что  ты  приехала.  А  вас
трудно залучить, только болезнью, - обратилась  Джесси  к  Готорну,  который
жестом показал, как безумно занят всегда. - Ах, Ева, был доктор; он говорит,
что я выздоровею; но он все еще не знает, чем я больна. Моргиана,  хорошо  у
тебя там, в пустыне?
   - Да, тихо. Ну, вот ты и допрыгалась. Ты должна  была  переменить  чулок,
когда промочила ногу.
   - Ты думаешь, от этого?
   - Существует тьма легких простуд, - сказал  Готорн,  -  в  которых  врачи
разбираются не так-то легко. Я читал о знаменитом математике, не помню,  кто
такой, но, решая в уме сложнейшие задачи  высшей  математики,  этот  человек
ошибался, делая простое сложение.
   Моргиана подошла  к  столику  и  посмотрела  сигнатуру  лекарства,  потом
тронула лоб Джесси и села, сказав:
   - У тебя жар?
   - Нет ни жара, ни озноба. Неужели ты думаешь, что я мнительна?
   - Я ничего не хотела сказать.
   - Впрочем, - заявила Джесси, - назавтра Сурдрег обещал мне  консилиум.  Я
не хочу больше говорить об этом. Расскажи, Ева, о выставке!
   Моргиана в высшей степени точно наблюдала сама себя. Ей  было  странно  и
горько. Ее ненависть стояла между ней  и  Джесси,  невидимая  никому,  кроме
Моргианы, - ее двойник, с дикой и темной улыбкой.  Гниение  души  образовало
печальный, но руководящий отсвет, благодаря  которому  самообладание  ей  не
изменяло и - она знала это - уже не могло изменить.
   Ева начала рассказ:
   - Много, много всего. Мы не  могли  всего  осмотреть;  однако  любопытные
вещи. Ну, само собой - перпетуум-мобиле, даже два. Это такие  потрескивающие
и постукивающие механизмы в стеклянных ящиках;  впрочем,  нам  сказали,  что
один из них действует всего четыре дня, а  второй  -  восемь.  Потом  модели
аэропланов.
   - Хочу летать! - вскричала Джесси.
   - Обещаю вам устроить полет, когда вы поправитесь, - засмеялся Готорн. Он
начал говорить о полетах; летал Готорн три раза,  но  относился  насмешливо.
Ему неожиданно возразила Моргиана.
   - Но, время от времени, они падают, - сказала Моргиана,  с  искусственной
горячностью, - возможность падения лишает аэроплан фривольности, которую  вы
подчеркиваете.
   - Я не хочу, чтобы вы меня  сочли  жестоким,  -  ответил  Готорн,  -  но,
по-моему, смерть такого рода не трагична, а лишь травматична. Это не  более,
как поломка машины.
   - Что с тобой, папа? - возмутилась Ева.
   - Должно быть, я - изверг, - рассмеялся Готорн.
   - Нет, вы не изверг!  -  вскричала  Джесси.  -  Вы  хотели  сказать,  что
падение, ломание и пылание напоминает опрокинутый примус?
   - Думаю, что не больше.
   - Ты иногда делаешься невыносимо циничен, - заметила Ева.
   - Они падают, - тихо заговорила Моргиана, -  по  большей  части  молодые,
полные сил, почти мальчики. Разве не прекрасна смерть в двадцать лет?
   Никто ей не ответил, потому что это замечание и выражение,  с  каким  она
произнесла его, заставило подумать о Джесси; и Джесси это подумала.
   - Если я умру, то смерть моя, значит, будет  прекрасна,  -  сказала  она,
расстроясь от своих слов. - Нет, уж пусть лучше это  будет  не  прекрасно...
лет через пятьдесят... через сто!
   Видя, какое направление принял разговор, Ева поспешила спросить Готорна:
   - Ты купил машину?
   - Да. Речь идет о  новой  скоропечатной  машине,  -  обратился  Готорн  к
Джесси, - которую демонстрировали на выставке.
   Джесси кивнула,  хмуро  посматривая  на  Моргиану.  Моргиана,  с  тусклой
улыбкой в утомленных глазах и сжатых губах, случайно встретила ее взгляд,  и
ей показалось, что сестра глазами спрашивает о самом сокровенном, о грозном.
Кровь отхлынула от ее сердца;  невольно  расширяя  глаза,  смотрела  она  на
Джесси в упор, не имея силы отвести взгляд;  в  свою  очередь,  испугавшись,
Джесси сжала плечи и увела в них голову, продолжая смотреть на сестру.
   - Что с тобой. Мори? - вскричала она, вдруг задрожав. - Моргиана?
   - Что со мной? - спросила та, как во сне. - Скорее, что с тобой?!
   - Я сама не знаю, - рассмеялась Джесси. - Нервность. Такая нервность, что
нет на свете более  подлого  существа,  чем  я.  Когда  выздоровею,  я  тебе
расскажу.
   Губы Моргианы прыгали, не слушаясь, так что она не смогла сразу  сказать.
Наконец, она перевела дыхание, с трудом выговорив: "Конечно, потом".  И  она
подумала,  что  ее  подавленность  стала  заметной.  Чтобы  замять  странное
положение, не выходя из его мрака, она сказала:
   - Дикий случай произошел недалеко от "Зеленой флейты". В одну  купающуюся
девушку неизвестно кто  швырнул  камень  и  рассек  шею.  Теперь  она  будет
калекой. Я послала ей немного денег.
   Готорн  уже  несколько  минут  сидел  молча,   выжидая   случая   сказать
какие-нибудь веселые пустяки и откланяться. Он посмотрел на дочь.
   Решительная, внезапная бледность Евы очень удивила его. Ева что-то быстро
писала в своей записной книжке; вырвав листок, она с веселым смехом передала
его Моргиане.
   - Ева, что там за секреты у вас?  -  стонала  Джесси,  мотая  головой  по
подушке.
   - Нам нужно поговорить, - беспечно, но твердо  сказала  Ева,  -  о  самых
пустых  делах.  -  Она  нервно  вздохнула,  наблюдая  медленно,  исподлобья,
поднимающийся к ее лицу взгляд Моргианы, которая, прочитав  листок,  держала
его в руке. - Папа, расскажи Джесси о непроницаемых панцирях!
   Джесси, нахмурясь, рассматривала ногти. Ева и Моргиана  вышли,  и,  когда
дверь за ними закрылась, они разом повернулись одна к другой.
   - Так что? - как бы не догадываясь, сказала Моргиана шепотом.
   - Слушайте: я уже два года... - начала Ева, но, быстро взглянув  на  нее,
Моргиана перебила, указывая отдаленную дверь:
   - Там сядем и поговорим.
   Это была одна из тех лишних комнат, какие  иногда  образуются  в  большом
доме из-за ошибки в плане:  маленькая,  с  окном  на  проход  и  не  имеющая
никакого назначения; там стояла лишь случайная мебель. Когда женщины зашли в
эту комнату, Ева прикрыла дверь.
   - Моргиана! Вы должны быть от нее эти дни  вдали.  Я  скажу,  далее,  еще
более неприятные для вас вещи, и вы можете ненавидеть меня, сколько  хотите,
но  во  мне  говорят  сильные  подозрения,  что  отношения  ваши  с  сестрой
мучительны, тяжелы. Она не будет прямо жаловаться никому, и мне в том числе,
тоже не скажет ничего прямо, однако  часто  в  ее  словах  и  тоне  слышится
просьба понять без объяснений. Судите сами, как легко мне высказывать вам! Я
не знаю, в чем дело, и не имею никакого права судить, - ни вас, ни Джесси. Я
хочу только сказать, что Джесси нужно спокойствие.
   Ева  нервно  вздохнула  и  вопросительно  посмотрела   на   Моргиану.   С
негодованием заметила она, что та, вначале изменившись в лице,  теперь  тихо
смеется, сжав губы и сощурив глаза. Ева  ожидала  возмущения,  гнева,  может
быть,  оскорбления,  но   этот   неожиданный   смех   вернул   ей   холодную
вспыльчивость, с какой она высказала свое требование.
   - Решительно ничего смешного нет, я думаю, - сказала она запальчиво.
   Моргиана кашлянула. Ее светящиеся смехом  глаза  были  напряжены,  как  у
человека, идущего со свечой во тьме.
   - Я хочу знать, - сказала Моргиана, медленно  выговаривая  слова,  -  что
сказал вам дьявол, когда вы получили от него яблоко?
   - Объясните, - сухо сказала Ева, всматриваясь в затаенное выражение  лица
Моргианы.
   - Совершенные пустяки, милочка. Вас зовут  Ева,  и  это  меня  навело  на
глупую мысль, что вы угостили Адама яблоком.
   Ева вспыхнула и смешалась. Она хотела, ничего не  говоря,  выйти,  и  уже
повернулась, но внезапное тяжелое чувство вызвало у нее серьезный вопрос.
   - Что с вами? - спросила она. - Я на вас не сержусь. Что с вами?
   - Оставьте этот тон, Ева.
   - Моргиана, если я...
   - А я говорю - оставьте меня. Вас тревожит Джесси. Я согласна  поговорить
о ней. Но вы ошиблись. Мы очень любим одна другую, и наши отношения  хороши.
Довольно с вас?
   - Для хороших отношений едва ли уместно говорить о смерти  в  присутствии
больной. Пощадите ее, Моргиана! Она не сделала ничего худого.
   - Подозревают, что я порчу ей жизнь, - говорила Моргиана, как бы не слыша
Еву. - А я часто заменяла ей мать. Но, хорошо, я прощаю вас; вы иногда очень
наивны. Должно быть, вы ее действительно любите. Любовь пристрастна.  Однако
надо вернуться.
   Моргиана прошла мимо  Евы,  ничего  более  не  говоря,  и  та,  несколько
задержавшись, чтобы улеглось раздражение, последовала за ней. По дороге  она
остановилась возле трюмо, чтобы сделать веселое лицо,  и  заметила,  что  ее
улыбка привлекательна. Это помогло ей сохранить улыбку при входе в  комнату;
весьма кстати здесь был Детрей, сидевший поодаль от кровати Джесси,  которая
держала принесенные им цветы.
   - Мы советовались, не перевезти ли тебя, Джесси, в  "Зеленую  флейту",  -
сказала Ева, взглядывая на совершенно спокойную Моргиану, - но  я  согласна,
что там будет не так удобно.
   - Ну, конечно, - сказала Моргиана, - Ева придумывает опрометчиво.
   - Фу, глупости! - заметила Джесси. - Для  этого  выходить?!  Ева,  Детрей
очень мил! Он дал мне цветы!
   - Но не конфеты?
   - Конечно, нет, - сказал Детрей. - Мне это запрещено. Любовь уже поразила
его. Он чувствовал ее силу, еще когда поднимался в подъезд, по тяжести ног и
тяжелому волнению, мешающему непринужденно дышать. Невменяемый,  Детрей  тем
не менее довольно искусно притворился вменяемым и спокойным с момента, когда
увидел похудевшую Джесси, что показало ему ее не в облаках, подобной заре, а
земной,  подверженной  болям  и  все  же  единственной   во   всей   истории
человечества. Разговор едва начался, как пришла Ева  и  Моргиана.  Последняя
никогда не слыхала о Детрее; Джесси, познакомив их, ничего  не  упомянула  о
шляпе.
   - Ну, Джесси, я ухожу, - сказала Моргиана, подходя к  кровати  сестры.  -
Ничего серьезного, конечно, нет; я вижу, все будет хорошо.
   - Прощай, Мори! - сердечно  ответила  девушка,  приподнявшись  и  охватив
талию Моргианы, причем протянула губы.  -  Ты  когда  приедешь?  Не  знаешь?
Смотри приезжай и... вот, нагнись, я тебя поцелую.
   Моргиана сделала движение прочь, но, опомнясь, быстро поцеловала Джесси в
угол рта. Все стало плыть, покачиваясь и удаляясь, в ее глазах; она  присела
на край кровати и закрыла рукой глаза. Джесси встревожилась, но  ее  сестра,
сделав усилие, встала и сказала: "Ужасный зной, слабая голова!"
   Затем она простилась со всеми, мягко улыбнувшись большим  глазам  Евы,  и
ушла, раскачивая шелковой сумкой, твердая и тяжелая в сером, глухом  платье,
в синей шляпе, единственным украшением которой был плоский синий бант. Дверь
закрылась. Еще Ева услышала, как  она  кашлянула  за  дверью,  и  ее  сердце
неприятно сжалось.
   Но начался разговор; Детрей на вопрос Джесси сообщил, что через несколько
дней работы его будут окончены, после чего предстоит возвратиться  в  Покет,
откуда он приехал.
   - Отлично, - сказала Джесси, шевеля концом пальца его цветы, - вы  будете
мне писать?
   - Непременно! - сказал Детрей и подумал с огорчением,  что  она  намерена
предложить ему "дружбу", то есть то, о чем на другой день. девушки забывают.
   Джесси открыла рот,  чтобы  заговорить  о  шляпе,  но  нашла  теперь  это
неделикатным. "Он подумает, что только  такому  случаю  обязан  продолжением
знакомства". Затем разговор пошел неровно, о пустяках. Между прочим,  Готорн
спросил, не в одном ли полку служит  с  Детреем  некто  Стефенсон,  сын  его
старого знакомого.
   - Не знаю, - ответил Детрей, - вернее, у меня не было  времени  знать.  Я
перевелся туда всего два месяца из 5-го Таможенного батальона.
   - Значит, вы имели стычки с контрабандистами? - воскликнула Джесси.
   - Увы! Я получал только рапорты о стычках. Это дело солдат-пограничников.
   - Я думаю,  неприятно  ловить  бедных  людей,  виновных  лишь  в  желании
прокормить семью, - сказала Ева, инстинктом чувствуя, что все помыслы Детрея
обращены к Джесси, и что Джесси решительно признала его право  существовать.
- Батальон против нищих! Борьба слишком неравная.
   - Конечно, - согласился Детрей. - Нельзя  позволить  мошенникам  перебить
батальон.
   - Нельзя; и, к тому же, вас могли  бы  убить,  -  сказала  Джесси.  -  Вы
знаете, у Евы страсть сожалеть наоборот.
   - Ты ничего не понимаешь, - возразила Ева.
   - Я все понимаю. Вот скажите: разве контрабандисты - нищие?
   - Нет, - сказал Детрей. -  Они  добывают  много.  Не  редкость  встретить
контрабандиста,  являющегося  содержателем  целой  банды.  Кое-кто  из   них
выстроил дома и накопил в банке, а остальные могли бы иметь то же,  не  будь
слабы к вину и игре.
   - Вот видишь, Ева, какие это нищие!
   - Все равно, я становлюсь на их сторону.
   - Стоит ли? - спросил Готорн. - В лучшем случае подешевеют чулки.
   Ева расхохоталась.
   - Серьезно, - сказала она, приходя в мирное настроение, - мне  жаль  этих
людей,  так  устойчиво  окруженных  живописной  поэзией   красных   платков,
карабинов, гитар, опасных и резких женщин, одетых в яркое и высматривающих в
темноте таинственные лодки своих возлюбленных.
   - Издали это так, - согласился Детрей. - Некоторые  вещи  хороши  издали.
Но, смею вас уверить, что в большинстве - они самые обыкновенные  жулики.  Я
хочу вас спросить, - обратился Детрей к Джесси, причем его лоб покраснел,  -
не внушает ли опасений состояние вашего здоровья?
   Его церемонный, высказанный  сдержанно  и  неожиданно  вопрос  вдруг  так
понравился  Джесси,  что  она  развеселилась  и   заблестела.   Взглянув   с
признательностью, с теплым смехом в глазах, она сказала смеясь:
   -  Не  внушает!  Нет!  Никаких   опасений!   Состояние   моего   здоровья
недоброкачественно, но поправимо! Смею вас уверить! Глядя на нее, все  стали
смеяться.
   - Право, вы хорошо действуете на Джесси,  -  сказала  Ева,  взглядывая  с
улыбкой на отца, который улыбнулся  ей  сам  и  посмотрел  на  часы,  двинув
лежащей на коленях шляпой.
   - Действует! - сказала Джесси, хохоча и уже  стараясь  удержать  смех.  -
Отлично действует! О! Мне смешно! А вы не обижайтесь! - обратилась Джесси  к
Детрею, который с наслаждением прислушивался к ее смеху. - Мы будем  с  вами
друзьями.
   Детрей вздрогнул, и ему стало грустно.
   "Вот  оно,  -  подумал  он  со  страхом.  -   Сказано   слово   "друзья",
следовательно, надежда зачеркнута".
   Джесси, перестав смеяться, откинулась на подушку и закрыла глаза.
   - Устала? - спросила Ева.
   - Устала, да.
   Детрей встал одновременно с Готорном и тревожно взглянул на Еву.
   "Она теперь уснет", - шепнула ему Ева и поправила шляпу.
   - До свиданья, - негромко сказала Джесси, полуоткрыв  глаза.  -  Я  усну.
Приходите все.
   - Завтра я у тебя весь день, - решила Ева. -  Благодарю.  Я  уже  сплю...
сплю.
   Вызвав сиделку и наказав ей тщательно смотреть за больной,  Ева  с  отцом
ушли: за ними шел Детрей, погруженный в раздумье.
   - Мы едем домой, - сказала молодая женщина, когда они вышли на тротуар. -
Как, на ваш взгляд, выглядит моя Джесси?
   - Печальная перемена, - вздохнул Детрей. -  Она  была  такой...  Розовый,
потрескивающий уголек, необжигающий и горячий, светлый. И вот...
   - Стихи без рифмы - все же спаси, - подозрительно заметила Ева.
   - Да? - улыбнулся Детрей. -  Дело  в  том,  что  такие  девушки  невольно
вызывают слова. Воистину, осенью один человек будет адски счастлив.
   - Это кто такой? - шутливо возмутилась Ева,  забывшая  о  своей  минутной
интриге.
   - Не так важно, кто,  -  усмехнулся  Готорн,  -  гораздо  важнее,  что...
{один}.
   - Папа, ты разгулялся?
   - И даже недурно.
   - Так что же этот {осенний'}!
   Догадавшись, что  Ева  выдумывала,  Детрей  не  захотел  конфузить  ее  и
ограничился замечанием о судьбе девушек вообще.
   - Детрей, Джесси произвела на вас впечатление?
   - Да, произвела. Почему я должен отрицать хорошее, если оно есть в душе?
   Готорн с симпатией посмотрел на молодого  человека,  по  всей  видимости,
сильно расстроенного.
   - До свиданья, - сказал он, крепко пожимая его руку.  -  Мы  ждем  вас  к
себе...
   Они расстались. Подсаживая дочь на сиденье автомобиля, Готорн спросил:
   - Почему ты вообразила, что Детрей глуп?
   - Я почувствовала, что глуп. Сегодня глупее, чем  когда-либо,  -  сказала
Ева с упрямством, вызвавшим у ее отца молчаливое удивление.
   - Да... Иметь такую сестру! - сказал он после небольшого молчания.
   Ева тоже помолчала, чтобы  дать  вполне  развиться  мыслям,  обусловившим
фразу Готорна, и подкрепить их.
   - Ответа нет, - сказала она задумчиво. - Говорить можно много, а  решения
бесполезны. Что лучше в положении Моргианы? Смерть или жизнь? Я уклоняюсь от
ответственности сказать что-нибудь - в тоне закона.
   - Мне кажется, что ты приписываешь Моргиане  несуществующее.  Женщины  ее
типа часто самодовольны.
   - Нет. Она очень умна и беспощадно озлоблена.
   - Низкая или высокая душа - вот в чем вопрос, - сказал Готорн. - Посмотри
на некрасивую резеду.



   Глава XVIII

   Оставшись один,  Детрей  прошел  бесцельно  по  улице  и  повернул,  тоже
бесцельно, обратно. Стоял такой отравляющий и ослепляющий
   зной, что даже мысли изнемогали.  Редко  показывался  прохожий,  стараясь
идти в полосе тени возле домов. С тяжелым от зноя  и  любви  сердцем  Детрей
прошел к скверу Дурбана, где среди огромных агав фонтан гнал струи  скачущих
брызг. Безумно  захотелось  ему  воды,  льду,  тени,  пронизывающей  сырости
погреба. Между тем, оставалось не более часа  до  первого  веяния  прохлады,
когда ветер с моря умеряет пламенение дня. Но этот остающийся час таил  муки
серьезные. Детрей разыскал винный погреб, куда набилось уже довольно народу,
попивая красное вино со льдом, и уселся в самом  конце  длинного  помещения,
около бочек. Отсюда был виден ему солнечный блеск полукруглого входа.
   Он потребовал вина, поданного в  стеклянном  кувшине,  где  плавал  кусок
льда, и начал остывать от жары. "Я буду называть  ее  "Джесси",  что  бы  ни
случилось со мной. Боже мой, как  мне  тяжело!  Она  поправится  -  я  знаю,
чувствую это. Однако  ничего  не  выйдет  и  не  может  выйти.  Бессмысленно
развивать надежды. Ее судьба должна быть  как  благоухание,  таинственное  и
редкое. Так это и будет, но не со мной. Таким девушкам  даже  вообще  как-то
странно выходить замуж. Они должны были всегда  оставаться  девушками  -  не
старше двадцати лет, чтобы о них болеть вот такой нестерпимой  болью,  какую
переношу я".
   Закончив свой гимн отчаяния и восторга, молодой человек  сидел  некоторое
время, смотря на стакан взглядом суровым  и  безутешным.  Наконец,  страстно
излившиеся мысли его, побыв где-то, вернулись и заговорили опять.
   "Рассудок помрачается, -  размышлял  несчастный,  пытаясь  беспристрастно
изучить опутавшую его зеленую лиану с пламенными цветами, - все самое худшее
и лучшее заявляет о себе, и  человек  ничего  не  стыдится.  Хочется,  чтобы
соперник, счастливый и достойный, висел на волоске от смерти,  а  я  бы  его
спас, все-таки сожалея,  что  он  не  умер,  и  выслушал  бы  от  нее  слова
благодарности, улыбаясь в мучениях. Ее неприятная  сестра  счастливее  меня,
потому что Джесси поцеловала  ее.  Хорошо,  если  Джесси  впадет  в  нищету,
бедствие, а я встречу ее на дороге, не знающую куда идти; мы  женимся,  и  я
буду за ней смотреть, буду ее беречь. Как я хотел  бы  спасти  ее  во  время
пожара или кораблекрушения!"


 

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
модели для склеивания звезда