приключения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключения

Майн Рид Томас  -  Морской волчонок


Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [1]



-==Глава I. МОИ ЮНЫЕ СЛУШАТЕЛИ==-

     Меня зовут Филиппом Форстером. Я уже старик. Я живу в тихой,  маленькой
деревушке,  которая  стоит на морском берегу, в глубине очень широкой бухты,
одной из самых широких на нашем острове.
     Я назвал нашу деревню тихой -- она и есть  тихая,  хотя  претендует  на
звание  морского  порта.  Есть у нас пристань, или мол, из тесаного гранита.
Здесь вы обычно увидите один--два шлюпа, столько же  шхун,  иногда  бриг[1].
Большие  суда  не  могут  войти  в  бухту.  Но  вы  всегда  заметите немалое
количество рыбачьих лодок. Одни вытащены на песок, другие скользят по бухте,
и из этого вы можете вывести заключение, что благосостояние  деревни  больше
зависит от улова, чем от торговли. Так и есть на самом деле.
     Это моя родная деревня -- здесь я родился и здесь собираюсь умереть.
     Несмотря  на  это, мои земляки очень мало обо мне знают. Они зовут меня
"капитаном Форстером" или попросту "капитаном", считая, что  я  единственный
человек в наших краях, заслуживающий этого звания.
     Строго  говоря,  я  его  недостоин.  Я никогда не служил капитаном ни в
армии, ни во флоте.  Я  был  только  хозяином  торгового  судна  --  другими
словами, шкипером. Но мои соседи -- люди вежливые, и благодаря их вежливости
я стал называться "капитаном".
     Они  знают,  что  я живу в хорошеньком домике в полумиле от деревни, на
берегу моря; знают, что я живу один, потому что моя старая служанка вряд  ли
может считаться "обществом". Каждый день они видят, как я прохожу по деревне
с  подзорной  трубой  под  мышкой.  Они  замечают,  что  я  выхожу  на  мол,
внимательно рассматриваю прибрежные воды и затем возвращаюсь домой или брожу
еще час-другой по берегу. Вот и все, что моим согражданам известно  обо  мне
-- о моих привычках и обо всей моей жизни.
     Они  убеждены,  что я когда-то был великим путешественником. Они знают,
что у меня много книг и что я много читаю, и решили,  что  я  необыкновенный
ученый.
     Я   действительно   много  путешествовал  и  много  читал,  но  простые
деревенские люди ошибаются относительно моей учености. В юности  я  не  имел
возможности  получить  хорошее  образование,  и  все,  что  я  знаю,  усвоил
самоучкой, занимаясь наспех и с перерывами, в  короткие  периоды  затишья  в
моей бурной жизни.
     Я  сказал,  что  мои  земляки  мало  знают обо мне, и вас это, конечно,
удивляет. Ведь среди них я начал свою жизнь и  среди  них  же  собираюсь  ее
закончить.  Но  это  легко  объяснить.  Двенадцатилетним мальчиком я ушел из
дому, и в течение сорока лет нога моя не ступала на родную землю и глаза мои
не видели никого из местных жителей.
     Нужно быть уж очень знаменитым человеком, чтобы  тебя  вспомнили  после
сорока  лет отсутствия. Уйдя отсюда мальчиком и вернувшись зрелым человеком,
я убедился в том, что меня совершенно забыли. С трудом вспоминали даже  моих
родителей.  Они  умерли  еще до того, как я, совсем маленьким, ушел из дому.
Вдобавок мой отец был моряком, он редко бывал дома. В моих  воспоминаниях  о
нем  осталось только, как я горевал, когда узнал, что его корабль погиб и он
утонул вместе  с  большей  частью  экипажа.  Увы!  Моя  мать  ненамного  его
пережила.  И  так  как  они  умерли давным-давно, естественно, что их забыли
соседи, с которыми они были не слишком близки. Вот чем объясняется то, что я
оказался чужим человеком в своих же родных местах.
     Но вы не должны думать, что я одинок,  что  у  меня  нет  товарищей.  Я
оставил  профессию  моряка  и  вернулся домой, чтобы провести остаток дней в
покое и мире, но я не избегаю людей и я  не  угрюмый  человек.  Наоборот,  я
очень  люблю  и всегда любил встречаться с людьми и, будучи стариком, охотно
провожу время в обществе молодежи, особенно  мальчиков.  Могу  похвастаться,
что  со всеми деревенскими мальчуганами я в большой дружбе. Часами я помогаю
им запускать  змея  и  гонять  кораблики  по  воде,  ибо  помню,  как  много
удовольствия получал от всего этого в детстве сам.
     Играя  со  мной,  дети вряд ли догадываются, что добрый старик, который
умеет так забавлять их и при этом  забавляется  сам,  провел  большую  часть
своей  жизни  в бурных приключениях, среди смертельных опасностей. Но именно
такова история моей жизни.
     Кое-кто в деревне знает, однако, отдельные эпизоды  моей  биографии  --
происшествия,  о  которых  они  слышали из моих уст, потому что я никогда не
отказываюсь сообщить об увлекательных приключениях тем, кому интересно  меня
послушать.  И  даже в нашей тихой деревушке я нашел аудиторию, которая ценит
рассказчика. Мои  слушатели  --  школьники.  Невдалеке  от  деревни  имеется
знаменитая   школа,   которую   именуют   "учебным   заведением   для   юных
джентльменов",-- вот откуда взялись мои самые внимательные слушатели.
     Мы не раз встречались с этими мальчиками на прогулках вдоль берега,  и,
судя  по  моей  обветренной,  "просоленной" коже, они сообразили, что я могу
порассказать им немало  о  диких  странах  и  необыкновенных  происшествиях,
которые случались со мной во время далеких странствий. Мы встречались часто,
почти ежедневно, и вскоре подружились. По их желанию я начал рассказывать им
отдельные  случаи  из  своей  жизни. Не раз видели меня на берегу сидящим на
траве в кругу опрятно одетых мальчуганов. Их раскрытые рты и  горящие  глаза
свидетельствовали об интересе, с которым они слушали мои истории.
     Не  стыжусь  сказать,  что я сам находил удовольствие в этих рассказах,
как все старые моряки  и  военные,  которые,  вспоминая  прошлое,  сражаются
сызнова в давно минувших боях.
     Таким  образом,  некоторое  время  я  рассказывал  им  только отдельные
эпизоды. Однажды, встретившись со своими юными  друзьями  как  всегда,  лишь
несколько ранее обычного, я заметил, что они чем-то озабочены. Они сбились в
кучу.  И  я  увидел, что один из них, самый старший, держит в руке сложенный
листок бумаги, на котором, по-видимому, было что-то написано.
     Я подошел поближе. Мальчики, не промолвив ни слова, вручили мне бумагу.
Прочитав обращение, я понял, что послание адресовано мне.
     Я развернул его и сразу догадался, в  чем  дело.  Это  была  "просьба",
подписанная всеми присутствующими:
     "Дорогой капитан!
     Сегодня мы свободны целый день. Мы думали, как бы провести его получше,
и решили  просить вас доставить нам удовольствие и рассказать о каком-нибудь
замечательном происшествии,  случившемся  с  вами.  Мы  хотели  бы  услышать
что-нибудь  захватывающее,  потому  что  знаем, что в вашей жизни было много
приключений. Выберите то, что вам самому больше всего нравится, а мы обещаем
слушать внимательно  и  уверены,  что  нам  нетрудно  будет  сдержать  такое
обещание. Итак, дорогой капитан, сделайте это для нас, и мы всегда будем вам
благодарны".
     Я  не  мог  ответить отказом на такую вежливую просьбу. Без колебаний я
объявил, что расскажу моим юным друзьям целую главу из своей жизни. Я выбрал
то, что считал наиболее интересным для них:  повесть  о  моем  детстве  и  о
первом  путешествии  по  морю  -- путешествии, которое произошло в настолько
странной обстановке, что я назвал его "Путешествием на дне трюма".
     Мы уселись  на  прибрежной  гальке.  Перед  нами  был  широкий  морской
простор. Мальчики собрались вокруг меня. И я начал.
-==Глава II. СПАСЕННЫЙ ЛЕБЕДЕМ==-
     С  самого раннего детства я любил воду. Мне следовало бы родиться уткой
или ньюфаундлендом[2]. Отец мой был моряком, дед и прадед --  также.  Должно
быть,  от них я унаследовал это влечение. Во всяком случае, тяга к воде была
у меня так сильна, словно вода была моей родной стихией.  Мне  рассказывали,
хотя сам я этого не помню, что еще маленьким ребенком меня с трудом отгоняли
от  луж  и прудов. И в самом деле, первое приключение в моей жизни произошло
на пруду, и я запомнил его хорошо. Правда, оно не было ни столь страшным, ни
столь удивительным, как  те  приключения,  которые  мне  случилось  испытать
впоследствии.  Оно  было  скорее  забавным.  Но  я  расскажу  его вам, чтобы
показать, как велика была моя страсть к воде.
     Я  был  тогда  еще  совсем  маленьким   мальчиком.   И   это   странное
происшествие,   случившееся   в   преддверии  моей  жизни,  явилось  как  бы
предзнаменованием будущего. Оно как  будто  предвещало,  что  мне  предстоит
пройти через многие испытания судьбы и пережить немало приключений.
     Я уже сказал, что был в то время совсем малышом. Меня только что начали
пускать  одного,  без  взрослых, и я находился как раз в том возрасте, когда
дети любят спускать на воду  бумажные  кораблики.  Я  уже  умел  делать  их,
вырывая  страницы  из  старых  книг  и  газет,  и  часто посылал свои "суда"
путешествовать через большую лужу, которая заменяла мне океан. Но скоро  мне
показалось  этого  мало. Я собрал за шесть месяцев карманные деньги, экономя
их  специально  для  этой  цели,  и  приобрел  у  старого  рыбака  полностью
оснащенный игрушечный корабль, который он смастерил на досуге.
     Мой  корабль имел всего шесть дюймов[3] в длину и три дюйма в ширину, и
если  бы  его  тоннаж  был  зарегистрирован  (а  он,  конечно,   не   прошел
регистрацию),  то  он  составил  бы  около  полуфунта.  "Утлое суденышко",--
скажете вы, но в ту пору оно представлялось мне  ничем  не  хуже  настоящего
трехпалубного корабля.
     Я  решил,  что  он  слишком  велик для лужи, где купались утки, и начал
искать место, где он мог бы по-настоящему показать свои морские качества.
     Скоро я нашел очень большой пруд -- вернее, озеро, где вода была чиста,
как кристалл, и  тихий  ветерок  рябил  ее  поверхность.  Этого  ветра  было
достаточно,  чтобы надувать паруса и нести мой маленький кораблик, как птицу
на крыльях. Часто он пересекал весь  пруд,  прежде  чем  я  успевал  обежать
вокруг, чтобы поймать его вновь. Много раз мы с ним состязались в скорости с
переменным успехом. Иногда побеждал он, иногда я, в зависимости от того, был
ли ветер попутным или дул навстречу кораблику.
     Красивый  пруд,  на  берегах которого я забавлялся и провел лучшие часы
моего детства, не был  общественной  собственностью.  Он  был  расположен  в
парке,  принадлежавшем  частному  лицу.  Парк начинался от конца деревни, и,
конечно, пруд принадлежал владельцу парка. Это был, однако, доброжелательный
и лишенный предрассудков джентльмен. Он разрешал жителям  деревни  проходить
по  своим землям и не только не возражал против того, чтобы мальчики пускали
кораблики по его прудам и бассейнам, но даже позволял им играть в крикет  на
площадках  парка, с тем чтобы дети вели себя осторожно и не портили кустов и
растений, которыми были  обсажены  аллеи.  С  его  стороны  это  было  очень
любезно.  Мы,  деревенская детвора, это чувствовали и вели себя так, что мне
ни разу не приходилось слышать о каком-либо значительном ущербе, причиненном
парку и пруду.
     Парк и пруд существуют до сих пор -- вы, наверно, знаете их. Но  добрый
джентльмен, о котором я говорю, давно ушел из этого мира, потому что его уже
тогда называли "старым джентльменом", а это было шестьдесят лет назад.
     По  маленькому  озеру  плавала  стая  лебедей -- точнее, их было шесть.
Водились там и  другие  довольно  редкие  птицы.  Дети  любили  кормить  эти
красивые  создания.  У  нас  было  принято приносить кусочки хлеба и бросать
птицам. Я тоже был в восторге от них и при малейшей  возможности  являлся  к
озеру с набитыми хлебом карманами.
     Птицы,  особенно  лебеди,  так  приручились,  что  ели  прямо  из рук и
нисколько не боялись нас.
     У нас был забавный способ кормежки. В одном месте берег пруда был  чуть
покруче,  он  образовывал  нечто вроде насыпи высотой около трех футов[4]. И
пруд был здесь поглубже, так что лебеди могли подняться  на  сушу  только  с
помощью  крыльев.  Берег  был  почти отвесный, без выступов или ступенек. Он
именно нависал над водой, а не спускался к ней.
     Сюда мы и заманивали лебедей.  Они  настораживались,  уже  завидев  нас
издали.  Мы  насаживали кусок хлеба на расщепленный кончик длинного прута и,
поднимая его высоко  над  головами  лебедей,  забавлялись,  глядя,  как  они
вытягивали  длинные  шеи  и  иногда  подпрыгивали на воде, стараясь схватить
хлеб,-- совсем как собаки  при  виде  лакомого  куска.  Вы  сами  понимаете,
сколько тут было веселья для мальчишек!
     Теперь перейдем к происшествию, о котором я хочу рассказать.
     Однажды я пришел на пруд, по обыкновению неся свой кораблик. Было рано,
и, дойдя  до  берега, я убедился, что мои товарищи еще не явились. Я спустил
кораблик на воду и зашагал вокруг пруда, чтобы  встретить  свое  "судно"  на
другой стороне.
     Ветра почти не было -- кораблик двигался медленно. Спешить было нечего,
и я брел  по  берегу.  Выходя  из дому, я не забыл о лебедях, моих любимцах.
Надо признаться, они не раз заставляли меня пускаться  на  небольшие  кражи:
куски хлеба, которыми были набиты мои карманы, я добывал тайком из буфета.
     Так  или  иначе,  но  я  принес  с  собой их обычную порцию и, выйдя на
высокий берег, остановился перед птицами.
     Все шестеро,  гордо  выгнув  шеи  и  слегка  приподняв  крылья,  плавно
заскользили  по  направлению  ко  мне. Вытянув клювы, они не спускали с меня
глаз, следя за каждым моим движением. Они знали, что я звал их не зря.
     Я достал ветку, расщепил ее на конце, приладил хлеб и стал  забавляться
уловками птиц, старавшихся схватить добычу.
     Кусок за куском исчезал с конца ветки, и я уже почти опустошил карманы,
как вдруг  край  дерна, на котором я стоял, обвалился у меня под ногами, и я
бултыхнулся в воду.
     Я ушел с шумом, как большой  камень,  и  так  как  совершенно  не  умел
плавать, то камнем и пошел бы прямо ко дну, если бы мне не случилось попасть
в самую середину стаи лебедей, которые испугались не меньше моего.
     Не то чтобы я сохранил присутствие духа, но просто, повинуясь инстинкту
самосохранения, свойственному каждому живому существу, я попытался спастись,
размахивая руками и стараясь ухватиться за что-нибудь. Утопающие хватаются и
за соломинку,  но  в  моих  руках оказалось нечто лучшее, чем соломинка,-- я
ухватился за лапу самого большого и сильного из лебедей и  держался  за  нее
изо всех сил, ибо от этого зависела моя жизнь.
     При  падении мне в глаза и уши набралась вода, и я плохо соображал, что
делаю. Сначала я слышал только  плеск  и  крики  вспугнутых  лебедей,  но  в
следующую  секунду  уже  сообразил,  что  птица,  которую  я  держу за ногу,
увлекает меня к другому берегу. У меня хватило ума не  отпустить  лапу--и  в
одно мгновение я пронесся через половину пруда, что в конечном счете было не
так  уж  много.  Лебедь  даже  не плыл, а, скорее, летел, ударяя крыльями по
поверхности воды и помогая себе свободной лапой. Без сомнения, страх  удвоил
его  силы  и  энергию,  а  то он не мог бы тащить за собой существо, которое
весило  столько  же,  сколько  он  сам.  Затрудняюсь  сказать,  сколько  это
продолжалось.   Думаю,   что   не  очень  много  времени.  Птица  могла  еще
продержаться на воде, но я бы долго не выдержал. Погружаясь, я набирал  воду
ртом и носом и уже начал терять сознание.
     Но  тут,  к величайшей своей радости, я почувствовал что-то твердое под
ногами. Это были камешки и галька на дне озера -- я стоял на  мелком  месте.
Птица,  стремясь  вырваться,  пронеслась  над  самыми  глубокими  и опасными
частями озера и оттащила меня в другой конец пруда, изобилующий мелями.
     Я не мешкал  ни  минуты.  Я  был  бесконечно  рад,  что  закончил  свое
путешествие  на  буксире,  и,  разжав  руку,  выпустил  лапу  лебедя. Птица,
почувствовав свободу, немедленно поднялась в воздух и полетела, пронзительно
крича.
     Что  касается  меня,  то,  нащупав  наконец  дно,  шатаясь,   чихая   и
отфыркиваясь,  я  окончательно  встал  на  ноги,  побрел  к  берегу и вскоре
оказался в безопасности, на твердой земле.
     Я был до того перепуган всем случившимся, что совершенно забыл о  своем
кораблике.  Не думая о том, как он закончит плавание, я побежал во всю прыть
и остановился лишь тогда, когда оказался дома.  Вода  так  и  текла  с  меня
ручьями,  я вымок насквозь и тут же стал сушить мокрую одежду возле горящего
очага.
-==Глава III. ПОДВОДНОЕ ТЕЧЕНИЕ==-
     Пожалуй, вы подумаете, что урок, который я получил, отбил у меня  охоту
подходить  близко  к  воде. Ничуть не бывало! Случай на пруду не научил меня
осторожности, но оказался благодетельным для меня в другом отношении: как ни
был я мал, я все же понял, как опасно попадать в  глубокие  места,  не  умея
плавать. Опасность, которой я с таким трудом избежал, заставила меня принять
новое решение, а именно -- научиться плавать.
     Мать  одобрила  мое  намерение.  То  же самое писал мне отец из дальних
стран. Он даже посоветовал наилучший способ обучения.  Этого  только  мне  и
нужно  было,  и  я  с  жаром  принялся за дело в надежде стать первоклассным
пловцом. Раз или два в день, в теплую погоду, после школы я  отправлялся  на
море и плескался в воде, как молодой дельфин.
     Старшие  мальчики,  уже  умевшие  плавать, дали мне несколько уроков, и
скоро я испытал величайшее удовольствие, когда смог впервые плыть  на  спине
без  всякой посторонней помощи. Хорошо помню, что я был очень горд, совершив
этот свой первый подвиг пловца.
     Разрешите, юные слушатели, дать вам хороший совет: учитесь плавать! Это
уменье пригодится вам скорее, чем кажется. Как знать,  может,  вам  придется
его применять, спасая других, а может быть, и самих себя.
     В  наше  время  случаев  утонуть  представляется  гораздо больше, чем в
старые времена. Многие ездят по морям, океанам и большим рекам, и количество
людей, которые ежегодно  подвергают  опасности  свою  жизнь,  отправляясь  в
путешествие  по  делу или ради удовольствия, даже трудно себе представить. В
бурную погоду многие из них, не умея плавать, тонут.
     Я не собираюсь, конечно, утверждать,  что  даже  самый  лучший  пловец,
потерпевший  кораблекрушение где-нибудь вдали от берега, например в середине
Атлантического океана или посреди  пролива  Ла-Манш,  может  надеяться,  что
доплывет до берега. Разумеется, это ему не удастся. Но и вдали от суши можно
спастись, если доплыть до шлюпки, до какой-нибудь доски или пустой бочки.
     Было  немало  примеров,  когда  люди  спасали  свою жизнь таким простым
способом. К месту катастрофы может подойти другой корабль, и хорошему пловцу
нужно только продержаться на поверхности воды, пока его не  подберут.  А  не
умеющие плавать пойдут ко дну.
     К  тому  же  вы  знаете,  что большинство кораблей терпит крушение не в
середине Атлантического океана и вообще не в открытом море. В редких случаях
буря достигает такой исключительной  силы,  чтобы  море  "разгулялось",  как
говорят  моряки,  и разбило корабль в щепки. Большинство крушений происходит
вблизи берега. Именно тогда бывают человеческие жертвы, которых не было  бы,
если  б  все на корабле умели плавать. Каждый год мы узнаем, что сотни людей
тонут в кабельтове[5] от берега; целые корабли, со всеми, кто  находится  на
борту  --  переселенцами,  солдатами,  матросами,--  погружаются в воду,-- и
только несколько хороших  пловцов  остаются  в  живых.  Такие  же  несчастья
происходят  на  речках  шириной  в  каких-нибудь  двести  ярдов[6]. Вы сами,
наверно, слышали, как люди каждый год умудряются тонуть даже в неширокой, но
студеной речке Серпентайн[7].
     Все это общеизвестно, и приходится удивляться беспечности  людей  и  их
нежеланию учиться плавать.
     Приходится  также  удивляться  тому,  что  правительство  не заставляет
молодежь  учиться  этому   простому   делу.   Впрочем,   основным   занятием
правительства во все времена было скорее облагать налогами, чем обучать свой
народ.
     Однако  мне  кажется, что для правительства было бы уж совсем не трудно
заставить всех морских путешественников запасаться спасательными поясами.  Я
берусь  доказать,  что тысячи жизней каждый год могут быть спасены с помощью
этого дешевого и простого приспособления. И никто не станет  ворчать  ни  на
стоимость, ни на неудобство спасательного пояса.
     Правительство  очень  заботится о том, чтобы заставить путешественников
заплатить за никчемный клочок бумаги, называемый заграничным паспортом.  Как
только  вы  заплатили,  чиновникам становится безразлично, скоро ли вы и ваш
паспорт пойдете на дно моря.
     Итак, юные слушатели, хочет или  не  хочет  этого  ваше  правительство,
прислушайтесь  к  моему совету и сделайтесь хорошими пловцами! Возьмитесь за
это немедленно -- только в теплую погоду -- и затем уже  не  пропускайте  ни
одного  дня.  Сделайтесь пловцами прежде, чем станете взрослыми. Потом у вас
не будет ни времени, ни желания учиться  плаванию.  А  между  тем,  не  умея
плавать,  вы  можете  утонуть  еще до того, как у вас появится первый пух на
верхней губе. Лично я не раз бывал на  волосок  от  смерти  в  воде.  Водная
стихия,  которую  я  так  любил,  как  бы  задалась целью сделать меня своей
жертвой. Я бы мог упрекнуть волны  в  неблагодарности,  но  не  делал  этого
потому,  что  знал,  что они неодушевленны и не отвечают за свои поступки. И
вот однажды я безрассудно доверился им.
     Это случилось через несколько недель после моего вынужденного купанья в
пруду, когда я уже немного умел плавать.
     Все это произошло не на том пруду, где плавали лебеди,  потому  что  он
служил для украшения парка и был частной собственностью. Купаться в нем было
запрещено.
     Но  жители  морского  побережья  и  не  нуждаются в прудах и озерах для
купания. Они купаются в великом соленом море. И у нашего поселка,  как  и  у
других  подобных  же деревушек, был свой морской пляж. Конечно, первые уроки
плавания я брал в соленой воде.
     Место, где купались жители  нашего  поселка,  было  выбрано  не  совсем
удачно.  Правда,  пляж  был  прекрасный: с желтым песком, белыми ракушками и
галькой, но в морской глубине здесь скрывалось  подводное  течение,  опасное
для всех, кроме хороших, выносливых пловцов.
     Местные   жители   рассказывали,  что  кто-то  утонул,  унесенный  этим
течением, но это случилось давно, и об этом почти забыли. Позже раза два или
три купальщиков уносило в море, но их в конце концов спасали посланные вслед
лодки.
     Помню, эти факты тогда произвели на меня сильное впечатление. Но  самые
почтенные жители поселка -- старые рыбаки -- не любили говорить на эту тему.
Они  либо  пожимали  плечами  и  помалкивали,  либо отговаривались ничего не
значащими  словами.  Кое-кто  из  них  даже  вовсе   отрицал   существование
подводного течения, другие утверждали, что оно неопасно. Я, однако, замечал,
что родители не позволяли мальчикам купаться вблизи опасного места.
     Долго  я  не  понимал,  почему  мои  односельчане  так  упорно не хотят
признаться, что подводное течение существует. Когда  я  вернулся  в  поселок
через  сорок  лет,  я наткнулся на все то же таинственное пожимание плечами,
хотя за это время народилось новое поколение, сильно отличающееся от того, с
которым я когда-то расстался. Жители не хотят говорить о подводном  течении,
несмотря  на  то  что  в  мое  отсутствие  произошло  еще несколько случаев,
доказывающих, что оно  действительно  существует  и  что  оно  действительно
опасно.
     Но  теперь  я стал старше и лучше понимаю людей. Скоро я понял истинную
причину странного поведения моих односельчан. Наш поселок считается  морским
курортом  и  получает  некоторый  доход  от приезжих, которые проводят здесь
несколько недель летом. Это и так не первосортный курорт, а  если  бы  пошли
слухи о подводном течении и о том, как люди тонут из-за него, то к нам стало
бы  ездить  еще меньше людей или вовсе никто не стал бы ездить. Поэтому, чем
меньше вы говорите о подводном  течении,  тем  больше  вас  уважают  местные
мудрецы.
     Итак,   мои  юные  друзья,  я  сделал  длинное  вступление  к  довольно
обыкновенной истории, но дело в том, что я утонул, попав  в  это  прибрежное
подводное течение -- именно утонул!
     Вы  скажете,  что  я, во всяком случае, не захлебнулся до смерти. Может
быть, но я был в таком состоянии, что ничего не почувствовал бы,  даже  если
бы меня разрезали на куски, и никогда не вернулся бы к жизни, если бы не мой
спаситель.  Этим  спасителем  оказался  молодой  рыбак из нашего поселка, по
имени Гарри Блю. Ему я обязан своим вторичным рождением.
     История, повторяю, самая обыкновенная, но я ее  рассказываю  для  того,
чтобы  вы  знали,  как  я  познакомился  с  Гарри  Блю,  так  как  он оказал
решительное влияние на всю мою последующую жизнь.
     Я отправился на пляж купаться, как обычно, но вошел в воду в новой  для
меня и пустынной части берега. Считалось, что в этом месте подводное течение
особенно  сильно, и действительно, оно мгновенно подхватило меня и понесло в
открытое море. Меня отнесло так далеко, что всякая надежда доплыть  до  суши
пропала.  Страх  и  уверенность  в  гибели  так сковали мне тело, что я не в
состоянии был удержаться на поверхности и начал погружаться в  глубину,  как
кусок свинца.
     Я  не  знал  тогда,  что мне не суждено еще умереть. Не помню, что было
потом. Помню только, что передо мной появилась лодка и в ней человек. Вокруг
меня как бы спустились сумерки, а в ушах раздавался грохот, похожий на удары
грома. Сознание мое померкло, как пламя задутой свечи. Оно вернулось ко  мне
благодаря  Гарри  Блю. Когда я почувствовал, что еще жив, и открыл глаза, то
увидел человека, стоящего возле меня на  коленях.  Он  растирал  мне  руками
тело,  нажимая  на  живот  под  ребрами,  и  щекотал  ноздри пером, всячески
стараясь вырвать меня у смерти.
     Гарри Блю удалось вновь вдохнуть в меня жизнь. Он тут же взял  меня  на
руки и отнес домой, к матери, которая едва не потеряла рассудка, увидев меня
в таком состоянии. Мне влили в рот вина, к ногам приложили горячие кирпичи и
бутылки,  дали понюхать нашатыря, закутали в теплые одеяла. Было принято еще
много мер, и много  лекарств  пришлось  мне  проглотить,  пока  решили,  что
опасность миновала и что я, вероятно, выживу.
     Наконец  все  успокоились,  а  через  двадцать часов я уже снова был на
ногах как ни в чем не бывало.
     Казалось, бы, такой случай мог научить меня осторожности. Но я не  внял
голосу  рассудка  и  повел  себя совсем иначе, а почему и как, вы узнаете из
следующих глав.
-==Глава IV. ЯЛИК==-
     Нет, все уроки прошли даром! Я побывал на краю гибели, но это не только
не отбило у меня тягу к воде, но даже наоборот.
     Знакомство с молодым лодочником скоро переросло в прочную  дружбу.  Его
звали, как я сказал, Гарри Блю, и он обладал смелым и добрым сердцем. Нечего
и говорить, что я крепко привязался к нему, да и он ко мне. Он вел себя так,
как  будто  я его спас, а не он меня. Он положил много трудов, чтобы сделать
из меня образцового пловца, и научил меня пользоваться веслами  так,  что  в
короткое  время  я  стал  грести  вполне уверенно, гораздо лучше, чем другие
мальчики моего возраста. Я греб не одним веслом,  как  дети,  а  двумя,  как
взрослые,  и  управлялся  без  всякой  посторонней  помощи. Это было великое
достижение. И я всегда гордился, когда  Гарри  Блю  поручал  мне  взять  его
шлюпку  из  заводи,  где  она  стояла, и привести ее в какое-нибудь место на
берегу, где он ждал пассажиров, желающих  покататься.  Проходя  мимо  судов,
стоявших  на якоре или вблизи пляжа, я не раз слышал насмешливые восклицания
вроде: "Гляди, какой забавный малыш на  веслах!"  или  "Разрази  меня  гром!
Посмотрите на этого клопа, ребята!"
     Я  слышал  и другие шутки, сопровождаемые раскатами хохота. Но это меня
ничуть не смущало. Наоборот, я очень гордился тем, что могу вести лодку куда
нужно без всякой помощи и, пожалуй, быстрее, чем те, кто  был  ростом  вдвое
выше меня.
     Прошло  немного  времени,  и надо мной перестали смеяться, разве только
кто-нибудь из приезжих.  Односельчане  же  увидели,  что  я  умею  управлять
лодкой,  и,  несмотря  на  мой  юный возраст, стали относиться ко мне даже с
уважением -- во всяком  случае,  шутки  прекратились.  Часто  меня  называли
"морячком"  или  "матросиком",  а  еще чаще "морским волчонком". Дома во мне
всячески поддерживали мысль о профессии  моряка.  Отец  хотел  сделать  меня
моряком.  Если  бы  он дожил еще до одного плавания, я отправился бы с ним в
море. Мать всегда одевала меня в матросское платье излюбленного тогда фасона
-- синие штаны и куртка с отложным воротником, с черным шелковым платком  на
шее.  Я  гордился  всем этим. И отчасти мой костюм и породил кличку "морской
волчонок". Это прозвище мне нравилось больше других, потому что его придумал
Гарри Блю, а с тех пор как он спас меня, я считал его своим верным другом  и
покровителем.
     Его дела в то время процветали. У него была собственная лодка -- вернее
сказать,  две  лодки.  Одна из них была много больше другой -- он называл ее
шлюпкой,-- и она  постоянно  была  занята,  особенно  когда  на  ней  хотели
покататься  трое или четверо пассажиров. Вторую лодку, маленький ялик, Гарри
купил недавно, и она предназначалась для одного пассажира, потому что на ней
меньше приходилось работать веслами.  Во  время  купального  сезона  шлюпка,
конечно, была в действии чаще. Почти каждый день на ней катались отдыхающие,
а  ялик  спокойно  стоял  у причала. Мне было позволено брать его и кататься
сколько угодно, одному или с товарищами. Обычно  после  школьных  занятий  я
садился в ялик и катался по бухте.
     Редко я бывал один, потому что многие мои однокашники любили море и все
они смотрели  на  меня  с  величайшим  уважением,  как на хозяина лодки. Мне
стоило только захотеть, и я тут же находил себе спутника.
     Мы катались почти ежедневно, если море было спокойно. Понятно, в бурную
погоду ездить на крошечной лодочке было нельзя, сам Гарри Блю запретил такие
прогулки.
     Наши рейсы совершались лишь на небольшом расстоянии от поселка,  обычно
в  пределах  бухты,  и  я  всегда  старался  держаться  берега  и никогда не
отваживался отойти подальше, потому что в море любой случайный шквал  грозил
мне опасностями.
     Однако  со  временем  я осмелел и чувствовал себя как дома и вдалеке от
суши. Я стал уходить на милю от  берега,  не  думая  о  последствиях.  Гарри
заметил  это  и  повторил  свое  предупреждение. Может быть, этот разговор и
подействовал бы на меня, не услышь я через минуту, как он  говорил  обо  мне
кому-то из своих товарищей:
     -- Замечательный   парень!   Верно,  Боб?  Молодчина!  Из  него  выйдет
настоящий моряк, когда он вырастет!
     Я решил, что далекие прогулки не под таким уж строгим запретом, и совет
Гарри "держать по берегу" не произвел на меня должного впечатления.
     Вскоре я и вовсе ослушался его. Невнимание к  советам  опытного  моряка
едва не стоило мне жизни, как вы сейчас в этом убедитесь.
     Но  прежде  позвольте отметить одно обстоятельство, которое перевернуло
вверх  дном  мою  жизнь.  Случилось  большое  несчастье:  я  потерял   обоих
родителей.
     Я уже говорил, что мой отец был моряком. Он командовал судном, которое,
помнится  мне,  ходило  в американские колонии. И отца так подолгу не бывало
дома, что я вырос, почти не зная его. А это был славный, мужественный  моряк
с обветренным, почти медного цвета, и при этом красивым и веселым лицом.
     Моя  мать  была  сильно  к  нему  привязана, и, когда пришло известие о
гибели судна и моего отца,  она  не  могла  совладать  с  горем.  Она  стала
чахнуть,  ей  больше  не  хотелось  жить,  и  для  нее осталась лишь надежда
присоединиться к отцу в другом мире. Ей недолго  пришлось  ждать  исполнения
своих  желаний:  всего  через  несколько недель после того, как до нас дошла
ужасная весть, мою бедную маму похоронили.
     Таковы были обстоятельства, которые изменили всю мою  жизнь.  Теперь  я
стал сиротой, без средств к существованию и без дома. Родители мои были люди
бедные,  семья наша целиком зависела от заработков отца, а он не мог принять
никаких мер на случай своей смерти. Мы с матерью остались почти  без  денег.
Может  быть,  судьба  была милостива, что увела ее из этой жизни -- жизни, в
которой не осталось больше места для радостей. И хотя я долго оплакивал  мою
дорогую,  милую  матушку,  но  впоследствии не мог удержаться от мысли, что,
пожалуй, лучше, что она ушла от нас. Долгие-долгие годы  прошли  бы,  прежде
чем я смог помочь ей, и холод и мрак нищеты стали бы ее уделом.
     Последствия смерти родителей оказались для меня чрезвычайно серьезны. Я
не остался,  конечно, на улице, но условия моей жизни совершенно изменились.
Меня  взял  к  себе  дядя,  который  ничем  не  походил   на   мою   нежную,
мягкосердечную  мать, хотя и был ее родным братом. Напротив, это был человек
сердитый, с грубыми привычками. И скоро я убедился в том, что  он  относится
ко мне нисколько не лучше, чем к своим работникам и служанкам.
     Мои  школьные  занятия кончились. С тех пор как я переступил порог дома
дяди, меня больше в школу не посылали. Но мне  не  позволяли  и  сидеть  без
дела.  Мой дядя был фермером, и он нашел для меня работу: с утра до вечера я
пас свиней и коров, погонял лошадей на пашне, ходил за  овцами,  носил  корм
телятам...  Я  был  свободен только в воскресенье -- не потому, что дядя мой
был религиозен, но таков уж обычай:  в  этот  день  никто  не  работал.  Вся
деревня строго соблюдала этот обычай, и дядя был вынужден ему подчиняться --
в  противном  случае,  мне  думается,  он  заставил  бы  меня  трудиться и в
воскресенье.
     Поскольку мой дядя не интересовался религией, меня не понуждали  ходить
по  праздникам  в  церковь,  и  мне предоставлялось право бродить по полям и
вообще делать все, что угодно. Вы сами  понимаете:  я  не  мог  шататься  по
деревне  и  развлекаться  лазаньем  за  птичьими гнездами, когда передо мной
лежало лазурное море. Как только у меня  появлялась  возможность  удрать  из
дому,  я  отправлялся  к  воде  и  либо помогал моему другу Гарри Блю возить
пассажиров по бухте, либо забирался в ялик и  уходил  на  нем  в  море  ради
собственного удовольствия. Так я проводил воскресенья.
     При жизни матери мне внушали, что грешно проводить воскресенье в пустой
праздности.  Но  пример дяди научил меня иному, и я пришел к заключению, что
этот день -- самый веселый из всех дней недели.
     Впрочем, одно из воскресений оказалось для меня далеко  не  веселым  и,
больше  того,  едва  ли не последним днем моей жизни. И, как всегда, в новом
приключении участвовала моя любимая стихия -- вода.
-==Глава V. ОСТРОВОК==-
     Было прекрасное воскресное утро. Майское солнце  ярко  сияло,  и  птицы
наполняли  воздух  радостным щебетаньем. Резкие голоса дроздов смешивались с
нежными трелями жаворонков, а над полями то здесь, то там звучал  неумолчный
монотонный  крик  кукушки.  Сильное  благоухание,  похожее на запах миндаля,
разливалось в воздухе: цвел боярышник, и легкий ветерок разносил  его  запах
по всему побережью. Зеленые изгороди, поля молодой пшеницы, луга, пестревшие
золотыми  лютиками  и  пурпурным  ятрышником в полном цвету, птичьи гнезда в
живых изгородях -- все эти прелести  сельской  природы  манили  многих  моих
сверстников,  но  меня  больше  увлекало  то, что лежало вдали,-- спокойная,
блистающая пелена небесно-голубого цвета, искрящаяся под лучами солнца,  как
поверхность  зеркала.  Великая  водная равнина -- вот где были сосредоточены
все мои желания, вот куда я  рвался  всей  душой!  Мне  казалось,  что  море
красивее,  чем  волнуемая  ветром пшеница или пестревший цветами луг; легкий
плеск прибоя  музыкальнее,  чем  трели  жаворонка,  а  йодистый  запах  волн
приятнее аромата лютиков и роз.
     Когда я вышел из дому и увидел улыбающееся, сияющее море, мне страстно,
почти  неудержимо  захотелось  окунуться  в  его  волны.  Я  спешил поскорее
удовлетворить свое желание и потому не стал ждать  завтрака,  а  ограничился
куском  хлеба  и  чашкой  молока,  которые  раздобыл  в  кладовой.  Поспешно
проглотив то и другое, я бросился на берег.
     Собственно говоря, я покинул ферму украдкой, так как боялся, что смогут
возникнуть препятствия. Вдруг дядя позовет меня и  прикажет  остаться  дома!
Хотя  он  не  возражал  против прогулок по полям, но я знал, что он не любит
моих поездок по воде и уже не раз запрещал их.
     Я принял некоторые меры предосторожности. Вместо того  чтобы  пойти  по
улице,  которая  вела  к большой береговой дороге, я выбрал боковую тропу --
она должна была привести меня к пляжу кружным путем.
     Никто не помешал мне, и я достиг берега никем не замеченный -- никем из
тех, кого могло интересовать, куда я делся.
     Подойдя к причалу,  где  молодой  лодочник  держал  свои  суденышки,  я
увидел,  что  шлюпка ушла в море, а ялик остался в моем распоряжении. Ничего
другого мне и не нужно было: я решил совершить на  ялике  большую  прогулку.
Первым  делом  я  забрался в него и вычерпал всю воду со дна. Там накопилось
порядочно воды -- по-видимому, яликом уже несколько дней не пользовались,  а
обычно  дно его много воды не пропускало. К счастью, я нашел старую жестяную
кастрюлю -- она служила для вычерпывания воды -- и, поработав  минут  десять
-- пятнадцать,  осушил лодку в достаточной степени. Весла лежали в сарае, за
домиком лодочника. Сарай стоял неподалеку. Я, как  всегда,  взял  весла,  не
спрашивая  ни  у кого разрешения. Я вошел в ялик, вставил уключины, вложил в
них весла, уселся на скамью  и  оттолкнулся  от  берега.  Крохотная  лодочка
послушно повиновалась удару весел и заскользила по воде, легкая и подвижная,
как рыба. И с веселым сердцем я устремился в искрящееся голубое море. Оно не
только  искрилось  и  голубело,  оно  было  спокойно,  как озеро. Не было ни
малейшей ряби, вода была так прозрачна, что я мог  видеть  под  лодкой  рыб,
играющих на большой глубине.
     Морское  дно  в  нашей  бухте покрыто чистым серебристо-белым песком; я
видел, как маленькие крабы, величиной с золотую  монету,  гонялись  друг  за
другом  и  преследовали  еще более мелкие создания, рассчитывая позавтракать
ими. Стайки сельдей,  широкая  плоская  камбала,  крупный  палтус,  красивая
зеленая макрель и громадные морские угри, похожие на удавов,-- все резвились
или подстерегали добычу.
     В  это утро море было совершенно спокойно, что редко случается на нашем
побережье. Погода как будто была создана  специально  для  меня  --  ведь  я
предполагал совершить большую прогулку, как уже говорил вам.
     Вы спросите, куда я направлялся. Слушайте, и вы сейчас узнаете.
     Примерно  в  трех  милях[8]  от  берега  виднелся  маленький  островок.
Собственно говоря, даже не островок, а группа рифов или скал площадью  около
тридцати  квадратных  ярдов. Высота их достигала всего нескольких дюймов над
уровнем воды, и то только в часы отлива, потому что в остальное время  скалы
были   покрыты   водой,  и  тогда  виднелся  лишь  небольшой  тонкий  столб,
поднимавшийся из воды  на  несколько  футов  и  увенчанный  бочонком.  Столб
поставили  для  того,  чтобы  небольшие суда во время прилива не разбились о
подводный камень.
     Островок был виден с  суши  только  во  время  отлива.  Обычно  он  был
блестящего  черного  цвета,  но  порой,  казалось,  покрывался  снегом в фут
вышиной и тогда выглядел гораздо привлекательнее. Я знал, почему  он  меняет
цвет, знал, что белый покров, который появляется на островке, -- это большие
стаи  морских  птиц, которые садятся на камни, делая передышку после полета,
или же ищут мелкую рыбешку и рачков, выброшенных сюда приливом.
     Меня всегда привлекал этот небольшой островок, может быть, потому,  что
он  лежал  далеко  и  не  был связан с берегом, но скорее оттого, что на нем
густо сидели птицы.  Такого  количества  птиц  нельзя  было  найти  нигде  в
окрестностях  бухты.  По-видимому,  они  любили это место, потому что в часы
отлива я наблюдал, как они отовсюду тянулись к рифу, летали вокруг столба, а
затем садились на черную скалу, покрывая  ее  своими  телами  так,  что  она
казалась  белой.  Эти  птицы  были  чайки, но, кажется, там их насчитывалось
несколько пород -- покрупнее и помельче. А иногда я  замечал  там  и  других
птиц  --  гагар  и  морских  ласточек.  Конечно,  с  берега  трудно  было их
различить, потому что самые крупные из них казались  не  больше  воробья,  и
если бы они не летали такой массой, их бы вовсе не было видно.
     Полагаю, что из-за птиц меня больше всего и тянуло на островок. Когда я
был поменьше,  я  увлекался  всем,  что  относится  к  естественным  наукам,
особенно пернатыми созданиями.  Да  и  какой  мальчик  не  увлекается  этим!
Возможно, существуют науки, более важные для человечества, но ни одна так не
приходится по вкусу жизнерадостной молодежи и не близка так их юным сердцам,
как  наука  о  природе.  Из-за  птиц  или по какой-либо другой причине, но я
всегда мечтал съездить на островок.  Когда  я  смотрел  на  него  --  а  это
случалось  всякий  раз,  когда  я оказывался у берега,-- во мне пробуждалось
желание исследовать его из конца в конец. Я знал его очертания в часы отлива
и мог бы нарисовать их, не видя самого островка. По бокам островок был ниже,
а в середине образовывал кривую линию, напоминая гигантского кита,  лежащего
на  поверхности  воды; а столб на его вершине напоминал гарпун, застрявший в
спине кита.
     Мне очень хотелось потрогать этот столб, узнать, из какого материала он
сделан, высок ли вблизи, потому что с берега казалось,  что  он  высотой  не
больше ярда. Мне хотелось выяснить, что представляет собой бочонок наверху и
как  закреплено  основание  столба  в  земле. Вероятно, столб был вбит очень
прочно.  Мне  случалось  видеть,  как  в  штормовую   погоду   гребни   волн
перекатывались  через  него  и  пена  вздымалась так высоко, что ни скал, ни
столба, ни бочонка вовсе не было видно.
     Ах, сколько раз и с каким нетерпением ждал я случая  съездить  на  этот
островок! Но случая все не представлялось. Островок лежал слишком далеко для
моих  обычных  прогулок,  и  слишком опасно было отправляться туда одному на
утлой лодчонке, а плыть со мной никто не соглашался. Гарри Блю обещал  взять
меня  туда  с собой, но в то же время посмеивался над моим желанием посетить
островок. Что ему эта скала! Он не раз проплывал мимо нее, даже  высаживался
там  и привязывал лодку к столбу, чтобы пострелять морских птиц или половить
рыбу по соседству, но мне ни разу  не  случилось  сопровождать  его  в  этих
увлекательных  поездках.  Я  все  надеялся, что он как-нибудь возьмет меня с
собой, но под конец утратил всякую надежду: ведь я был  свободен  только  по
воскресеньям, а воскресенье было для моего друга самым трудовым днем, потому
что в праздник множество людей едет кататься по морю.
     Долго  я  ждал  напрасно  и наконец решил больше не ждать. В это утро я
принял дерзкое решение взять ялик и одному отправиться на риф. Таков был мой
план, когда я отвязал лодочку и ринулся на ней в сверкающий голубой  простор
моря.
-==Глава VI. ЧАЙКИ==-
     Я  назвал  свое  решение  дерзким.  Сама  по себе затея не представляла
ничего особенного. Она была дерзкой только для мальчика моего возраста. Надо
было пройти три мили на веслах по открытому морю, почти  совершенно  потеряв
из  виду  берег.  Так  далеко  я  еще  никогда не ходил. Даже половины этого
расстояния я не проделывал. Редко случалось мне одному, без Гарри,  выходить
из  бухты  даже  на милю от берега, да и то по мелководью; с ним-то я обошел
всю бухту, но в таких  случаях  мне  не  приходилось  управлять  лодкой,  и,
доверяя  уменью  лодочника,  я ничего не боялся. Другое дело -- одному: ведь
все зависело от меня самого. Если что-нибудь произойдет, никто не окажет мне
помощи, не даст совета... Едва я отъехал на милю, как моя  затея  стала  мне
казаться  не  только дерзкой, но и безрассудной, и я уже готов был повернуть
обратно.
     Но мне пришло в голову, что кто-нибудь, может быть, смотрит на  меня  с
берега.  Что,  если какой-нибудь мальчик из тех, что мне завидуют -- а такие
были в деревне,-- видел, как я отправился на остров? Он  тотчас  догадается,
почему я повернул назад, и уж наверняка станет называть меня трусом. Отчасти
благодаря  этой  мысли,  а  отчасти  потому,  что  желание посетить островок
все-таки еще не прошло, я приободрился и приналег на весла.
     В полумиле от рифа я бросил весла  и  обернулся,  чтобы  посмотреть  на
него,  потому  что  он  лежит  как  раз за моей спиной. Я сразу заметил, что
островок весь находится над водой -- прилив в это время был на самой  низкой
точке.  Но черных камней не было видно из-за сидевших на них птиц. Казалось,
что там находится стая лебедей или гусей. Но я знал, что это  чайки,  потому
что  многие  из них кружили в воздухе, некоторые то садились, то поднимались
снова. Даже на расстоянии полумили отчетливо были слышны их крики. Я мог  бы
услышать  их  и  на еще более дальнем расстоянии, потому что ветра совсем не
было.
     Трудно выразить, как мне хотелось попасть на риф и посмотреть  на  птиц
вблизи.  Я  думал  подойти  к ним поближе и остановиться, чтобы последить за
движениями  этих  красивых  созданий,  так  как  многие  из  них  непрерывно
перелетали  с  места  на  место  и  я  не мог определить, что они собираются
делать.
     В надежде, что они меня не заметят и мне удастся  подплыть  поближе,  я
старался   грести   бесшумно,  опуская  весла  в  воду  так  осторожно,  как
переступает лапами кошка, подстерегающая мышь.
     Приблизившись таким образом на расстояние около двухсот ярдов, я поднял
весла и оглянулся. Птицы меня не замечали. Чайки -- пугливые  создания,  они
хорошо  знакомы  с охотничьими ружьями и разом снимаются с места, как только
подойдешь к ним на расстояние ружейного выстрела. У меня не было ружья, и им
нечего было бояться. Даже если бы и было ружье, я не умел  им  пользоваться.
Возможно,  что,  заметив  ружье,  они  улетели  бы,  потому что чайки в этом
отношении  напоминают  ворон  и  прекрасно  знают  разницу  между  ружьем  и
рукояткой мотыги. Им хорошо знаком блеск ружейного ствола.
     Я  долго  разглядывал  их  с большим интересом. Если бы мне пришлось на
этом закончить прогулку и тотчас вернуться назад, я все же  считал  бы  себя
вознагражденным  за  потраченные  усилия.  Птицы,  которые  теснились  около
камней, все были чайки, но здесь были две породы, различные по размерам и не
совсем одинаковые по цвету: одни были черноголовые, с  сероватыми  крыльями,
другие  --  покрупнее  первых и почти целиком белые. И те и другие выглядели
так, словно ни одно пятнышко грязи  никогда  не  касалось  их  снежно-белого
оперения, а их ярко-красные лапки были похожи на ветви чистейшего коралла.
     Я  видел,  что все они были заняты. Одни охотились за пищей, состоявшей
из мелкой рыбешки, крабов, креветок, омаров, двустворчатых раковин и  других
морских  животных,  выброшенных последним приливом. Другие сидя чистили себе
перья и словно гордились их видом.
     Однако, несмотря на кажущуюся  счастливую  беспечность,  чайки,  как  и
другие  живые существа, не были свободны от забот и дурных страстей. На моих
глазах разыгралось несколько свирепых ссор -- я так и не мог  определить  их
истинную  причину.  Особенно  забавно было наблюдать, как чайки ловили рыбу:
они падали пулей с высоты больше чем в сто ярдов и почти  бесшумно  исчезали
под  водой,  а  через  несколько  мгновений  появились  снова, держа в клюве
сверкающую добычу.
     Из всех  птичьих  маневров  на  земле  и  в  воздухе,  я  думаю,  самый
интересный -- это движение чайки-рыболова, когда она преследует добычу. Даже
полет  коршуна  не  так  изящен.  Крупные  виражи  чайки, мгновенная пауза в
воздухе, когда она нацеливается на  жертву,  молниеносное  падение,  кружево
взбитой  пены при нырянии, внезапное исчезновение этой крылатой белой молнии
и появление ее на лазурной поверхности -- все это ни с чем нельзя  сравнить!
Никакое  изобретение человека, использующее воздух, воду или огонь, не может
дать такого прекрасного эффекта.
     Я долго сидел в своей лодочке и любовался  движениями  птиц.  Довольный
тем, что моя поездка не прошла даром, я решил до конца выполнить свой план и
высадиться на остров.
     Красивые  птицы оставались на местах почти до того момента, когда я уже
вплотную подошел  к  острову.  Казалось,  они  знали,  что  я  не  собираюсь
причинить  им  никакого  вреда,  и  доверяли  мне.  Во всяком случае, они не
опасались ружья и, поднявшись в воздух, летали над моей головой  так  низко,
что я мог бы сбить их веслом.
     Одна  из  чаек,  как  будто  самая крупная из стаи, все время сидела на
бочонке, на верху сигнального  столба.  Возможно,  что  она  показалась  мне
особенно  большой  только  потому,  что  сидела  неподвижно  и  я  мог лучше
разглядеть ее. Но я заметил, что, перед  тем  как  снялись  с  места  другие
птицы,  эта  чайка  поднялась  первая,  с  пронзительным  криком, похожим на
команду. Очевидно, она была вожаком или часовым всей стаи. Такой же  порядок
я  заметил  у  ворон,  когда  они отправляются грабить бобы или картофель на
огородах.
     Отлет птиц меня почему-то опечалил. Самое море как будто  потемнело,  с
рифа пропала его белая одежда, обнажились голые скалы с черными, блестящими,
как  будто  смазанными  смолой,  камнями.  Но  это было еще не все. Поднялся
легкий ветерок, облако закрыло солнечный диск, зеркальная  поверхность  воды
замутилась и посерела.
     Риф имел теперь довольно унылый вид. Но так как я решил его исследовать
и приехал  именно  с  этой  целью,  я  налег  на  весла, и вскоре киль моего
суденышка заскрипел, коснувшись камней.
     Я увидел маленькую бухточку, которая вполне годилась для моей лодки.  Я
направил  туда  нос  ялика,  высадился на берег и зашагал прямо к столбу, на
который  столько  лет  смотрел  издали  и  с  которым   так   сильно   хотел
познакомиться поближе.
-==Глава VII. ПОИСКИ МОРСКОГО ЕЖА==-
     Скоро  я  дотронулся  руками до этого куска дерева и почувствовал такой
прилив гордости, как будто это был Северный полюс и  я  его  открыл.  Я  был
немало  удивлен  действительными  размерами столба и тем, как я обманывался,
глядя на него издали. С берега он казался не толще шеста от граблей  или  от
вил,  а  бочонок  -- размером с довольно крупную репу. Как же я был удивлен,
когда увидел, что на самом деле столб  втрое  толще  моей  ноги,  а  бочонок
больше  меня  самого!  Это  была, в сущности, настоящая бочка вместимостью в
девять галлонов[9]. Она была насажена на конец столба так, что  его  верхний
конец  входил  в  дыру  на дне бочки и таким образом надежно ее поддерживал.
Бочка была выкрашена в белый цвет; впрочем, об этом я знал и  раньше,  часто
наблюдая  с берега, как она блестит на солнце. Столб же был темный когда-то,
может быть, даже черный, но волны, которые  в  бурную  погоду  хлестали  его
своей пеной, совершенно обесцветили его.
     Я  ошибся  и в высоте столба. С берега он казался не выше человеческого
роста, но на скале он возвышался надо мной подобно корабельной мачте. В  нем
было не меньше двенадцати футов -- да, по крайней мере двенадцать!
     Я  неверно  судил и относительно площади островка. Раньше мне казалось,
что в нем около тридцати квадратных ярдов, но я убедился, что на самом  деле
гораздо  больше  --  около  акра[10].  Островок  был  усеян  камнями  разных
размеров, от мелкой гальки до валунов с человека величиной, среди  скал,  из
которых  состоял  островок,  лежали  и  более  крупные глыбы. Все камни были
покрыты черной вязкой массой, похожей на смолу. Кое-где росли большие  пучки
водорослей,  в том числе хорошо знакомый мне вид морской травы, на которую я
потратил немало трудов, таская ее на дядин огород для удобрения картофеля.
     Осмотрев сигнальный столб и подивившись истинным размерам бочки на  его
вершине,  я оставил его и принялся исследовать риф. Я хотел взять с собой на
память об этой знаменательной и  приятной  поездке  какую-нибудь  диковинную
раковину. Но это оказалось вовсе не легким делом, значительно более трудным,
чем  я  предполагал.  Я  уже  говорил, что камни были покрыты вязкой массой,
которая делала их скользкими. Они  были  такими  скользкими,  как  будто  их
вымазали  мылом,  и  ступать по ним было очень сложным делом. Я сразу упал и
получил несколько основательных ушибов.
     Я колебался, идти ли мне дальше в этом направлении: мой ялик остался на
другой стороне  рифа.  Но  вдруг  я  увидел  на  конце  узкого  полуострова,
выдававшегося  в  море,  множество редких раковин и решительно отправился за
ними.
     Я уже раньше подобрал несколько раковин в расселинах  скал;  одни  были
пустые,  в  других сидели моллюски. Но это были самые обыкновенные раковины:
трубянки, сердцевики, острячки, голубые двустворчатые. Я не раз находил их в
морской траве, которой удобряли огороды. Не было ни одной устрицы, о  чем  я
искренне  пожалел,  потому что проголодался и с удовольствием съел бы дюжины
две. Я находил только маленьких крабов и омаров, но их нельзя есть сырыми.
     Продвигаясь к концу полуостровка, я искал морских ежей[11], но пока  не
нашел  ни  одного.  Мне  давно  хотелось  найти  хорошего  ежа.  Иногда  они
попадались у нас на взморье, но редко, и очень ценились в качестве украшения
для каминной полки. Они могли быть на этом отдаленном рифе, редко посещаемом
лодочниками, и я  медленно  бродил,  тщательно  обыскивая  каждый  провал  и
расселину между скал.
     Я  надеялся  найти  здесь  что-нибудь редкое. Блестящие раковины, из-за
которых я отправился  в  поход,  казались  мне  еще  более  яркими  по  мере
приближения.  Но  я  не  спешил.  Я не боялся, что раковины удерут от меня в
воду: их обитатели давно покинули свои дома, и я знал, что они не  вернутся.
Я  продолжал  неторопливо  продвигаться  вперед, когда вдруг, дойдя до конца
полуостровка,  увидел  чудесный  предмет  --  темно-красный,  круглый,   как
апельсин,  но  гораздо крупнее апельсина. Но, я думаю, нечего описывать вам,
как выглядит панцирь морского ежа.
     Я взял его  в  руки  и  любовался  закругленными  формами  и  забавными
выступами  на  спинке  панциря. Это был один из самых красивых морских ежей,
каких я когда-либо видел. Я поздравлял себя с удачей  --  для  этого  стоило
съездить на риф.
     Я вертел в руках свою находку, рассматривал чистенькую, белую комнатку,
в которой  когда-то  жил  еж.  Через  несколько  минут  я оторвался от этого
зрелища, вспомнил о других раковинах и отправился на новые поиски.
     Остальные раковины  были  мне  незнакомы,  но  так  же  красивы.  Здесь
оказались  три  или  четыре  разновидности.  Я  наполнил ими карманы, набрал
полные пригоршни и повернул обратно к лодке.
     О ужас! Что я увидел! Раковины, морской еж -- все посыпалось у меня  из
рук, словно было сделано из раскаленного железа. Они упали к моим ногам, и я
сам  едва  не  свалился на них, потрясенный картиной, которая открылась моим
глазам. Что это? Лодка! Лодка? Где моя лодка?
-==Глава VIII. ЯЛИК УПЛЫЛ==-
     Итак, именно лодка была причиной моего крайнего изумления. Вы спросите,
что же случилось с лодкой. Утонула? Нет, не утонула -- она уплыла.
     Когда я взглянул на то место,  где  оставил  лодку,  ее  там  не  было.
Бухточка среди скал была пуста!
     Тут  не было ничего таинственного. Я сразу все понял, потому что сейчас
же увидел свою лодку. Она медленно удалялась от рифа.
     Я не привязал ее и даже не вытянул  конец  каната  на  берег,  и  бриз,
ставший теперь свежее, вывел ее из бухточки и погнал по воде.
     Сначала  я  был  просто поражен, но через секунду или две мое удивление
перешло в тревогу. Как мне достать лодку? Как вернуть ее к рифу? А если  это
не удастся, как добраться до берега? До него было по меньшей мере три мили.
     Я  не  мог  бы  проплыть такое расстояние даже ценой жизни, и у меня не
было никакой надежды, что кто-нибудь явится ко мне на помощь.
     Вряд ли кто-либо на берегу видел меня и знал о моем положении. Вряд  ли
кто заметил и лодку. Ведь на таком расстоянии, как я сам убедился, небольшие
предметы  теряются  вдали.  Казалось,  что скалы рифа выступают над водой не
больше чем на фут, а на самом деле больше чем на ярд. Таким  образом,  лодка
вряд  ли  будет  замечена,  и  никто  не обратит внимания на мое бедственное
положение -- разве что посмотрит в подзорную  трубу.  Но  можно  ли  на  это
рассчитывать?
     Чем  больше  я думал, тем больше убеждался, что своим несчастьем обязан
собственному легкомыслию.
     Несколько минут я был в полной растерянности и не мог принять  никакого
решения.  Я  принужден  был оставаться на рифе, потому что другого выхода не
было. Затем мне пришло в голову, что я могу броситься  вплавь  за  лодкой  и
вернуть  ее  обратно.  Пока  что  она отошла от островка на какие-нибудь сто
ярдов, но с каждой минутой уходила все дальше.
     Если догонять лодку, то это надо делать  не  теряя  времени,  ни  одной
секунды!
     Что мне еще оставалось делать? Если я не догоню лодку, я попаду в очень
тяжелое, даже опасное положение. И я решил попробовать.
     Я мгновенно сорвал с себя одежду и запрятал ее между камней. Потом снял
башмаки  и  чулки;  рубашка  тоже последовала за ними, чтобы она не стесняла
движений. Я словно готовился выкупаться. В таком виде я бросился в  воду  --
без  разбега,  потому  что  глубина  была  достаточная  у  самых  камней.  Я
направился к лодке по прямой линии.
     Я старался плыть изо всех сил, но все  же  приближался  к  ялику  очень
медленно.  Иногда  мне  казалось,  что  лодка  удаляется  от меня с такой же
скоростью, с какой я плыл, и эта мысль наполняла меня досадой и страхом.
     Если я не догоню ялик, мне придется вернуться на риф или пойти ко  дну,
потому  что, гонясь за ним, я понял, что добраться вплавь до берега для меня
так же трудно, как переплыть Атлантический океан. Я был  хорошим  пловцом  и
мог  бы, если понадобится, проплыть целую милю, но одолеть три мили было уже
выше моих сил. Этого я не мог бы сделать  даже  для  спасения  своей  жизни.
Кроме  того, лодка удалялась не по направлению к берегу, а в противоположную
сторону, к выходу из бухты, а оттуда, в  случае  неудачи,  мне  пришлось  бы
преодолеть десять миль.
     Я  начал  сомневаться,  стоит ли гнаться за яликом, и стал подумывать о
возвращении на риф, пока еще не выдохся окончательно,  но  тут  увидел,  что
ялик  слегка  изменил  курс  и  повернул  в сторону. Это произошло благодаря
неожиданному порыву ветра с другой стороны. Лодка приблизилась ко мне,  и  я
решил сделать еще одну попытку.
     Попытка  увенчалась  успехом.  Через  несколько  мгновений  я  радостно
ухватился руками за край борта. Это дало мне возможность  передохнуть  после
долгого заплыва.
     Отдышавшись,  я  попытался влезть в лодку, но, к моему ужасу, маленькое
суденышко не выдержало моей тяжести и перевернулось вверх дном, как  корыто,
а я оказался под водой.
     Я  вынырнул  на  поверхность  и,  снова  ухватившись  руками  за лодку,
попробовал сесть верхом на киль. Однако из этого ничего не вышло, потому что
я потерял равновесие и так накренил лодку, что она перевернулась еще  раз  и
пришла  в нормальное положение. В сущности, только это мне и было нужно, но,
заглянув в лодку, я убедился, что она зачерпнула много воды. Под весом  воды
лодка  настолько осела, что я перебрался через борт и влез в нее без особого
труда. Но через секунду я увидел, что положение ничем не улучшилось,  потому
что она начала тонуть. Вес моего тела еще больше утяжелил ее, и я понял, что
если  не  прыгну  опять  в  воду,  то  она  быстро  пойдет ко дну. Сохрани я
хладнокровие и выпрыгни вовремя, лодка осталась бы на поверхности. Но я  был
сильно  напуган  и  ошеломлен  бесконечным  нырянием, сообразительность меня
покинула, и я торчал в лодке, стоя по колена в воде. Я хотел было  вычерпать
воду,  но  чем?  Жестяная  кастрюля  исчезла  вместе  с веслами. Без всякого
сомнения,  она  потонула,  пока  лодка  переворачивалась,  а  весла  плавали
вдалеке.
     В  полном  отчаянии  я  начал вычерпывать воду пригоршнями, но не успел
сделать и нескольких движений, как почувствовал,  что  ялик  погружается.  В
следующее мгновение он затонул прямо подо мной, а я принужден был поработать
руками  и ногами, чтобы уйти от водоворота, который образовался на месте его
гибели.
     Я посмотрел на то место, где он исчез. Я знал, что  это  уже  навсегда.
Мне оставалось только одно -- плыть обратно к рифу.
-==Глава IX. СИГНАЛЬНЫЙ СТОЛБ==-
     Я  добрался  до  рифа не без труда. Рассекая грудью воду, я чувствовал,
что иду против течения,-- это начинался прилив. Именно прилив и ветер угнали
у меня лодку. Но я достиг рифа вовремя -- каждый лишний фут обошелся бы  мне
дорого.
     Усилие,  которое  я  потратил,  чтобы  вылезть  на  берег,  могло стать
последним, если бы оно не довело меня до скалы. Это было все, на что  я  был
способен,--  до  такой степени я устал. К счастью, у меня хватило сил на это
последнее усилие, но я был совершенно измучен и  несколько  минут,  стараясь
отдышаться, лежал на краю рифа, на том месте, где вылез из воды.
     Однако  я  недолго  находился  в  бездействии. Положение было не такое,
чтобы тратить время попусту. Зная это, я вскочил на ноги и огляделся.
     Не знаю, почему я прежде всего посмотрел в сторону погибшей лодки. Быть
может, во мне шевелилась смутная надежда, что она всплывет.  Но  об  этом  и
думать  было  нелепо.  На  море  не было ничего, и только бесполезные теперь
весла плыли вдали, по волнам, и как будто дразнили меня. С таким же  успехом
они могли бы пойти ко дну вместе с лодкой.
     Затем  я  обратил свой взгляд в сторону берега, но и там ничего не было
видно, кроме низкой и ровной полосы земли, на которой стоял  поселок.  Людей
на  берегу  я  не заметил, даже с трудом различал дома, потому что, как бы в
добавление к моему унынию и окружавшим меня опасностям, и самое  небо  стало
заволакиваться, а вместе с облаками появился и свежий бриз.
     Волны  сделались так высоки, что закрывали от меня берег. Впрочем, даже
в хорошую погоду я не мог бы разобрать очертания людей на берегу, потому что
от рифа до ближайшей окраины поселка было больше трех миль.
     Звать на помощь было бессмысленно. Даже в безветренный день меня бы  не
услышали. И, прекрасно зная это, я и не пытался открыть рот.
     Я  ничего не мог заметить на поверхности моря: ни корабля, ни шлюпа, ни
шхуны, ни брига -- ни одного судна не виднелось в бухте. Было воскресенье, и
суда находились на стоянках. По той же причине и рыбачьи лодки не выходили в
море, а все шлюпки для катанья из нашего поселка отправились  к  знаменитому
маяку -- в том числе, вероятно, и лодка Гарри Блю.
     На  севере,  востоке,  западе  и  юге  не было ни одного паруса. Кругом
лежала водная пустыня, и я чувствовал себя заживо погребенным.
     Я хорошо запомнил жуткое чувство одиночества,  которое  охватило  меня.
Помню, что я прислонился к скале и зарыдал.
     К тому же неожиданно вернулись чайки. Может быть, они сердились на меня
за то,  что  я  их  прогнал:  они  летали  над  самой моей головой, испуская
оглушительные, резкие крики, как бы намереваясь напасть на  меня.  Теперь  я
думаю, что они делали это скорее из любопытства, чем от злобы.
     Я  обсудил  свое положение, но так и не придумал ничего. Мне оставалось
только одно -- ждать, пока не подойдет помощь извне. Другого выхода не было.
Я никак не мог выбраться с островка сам.
     Но когда  приедут  за  мной?  Ведь  только  по  счастливой  случайности
кто-нибудь  с  берега  вдруг обратит внимание на риф. Впрочем, без подзорной
трубы меня все равно оттуда не увидят. Всего один  --  два  лодочника  имели
подзорные  трубы  --  я  это  знал,--  и одна была у Гарри Блю. Но далеко не
каждый день они пользовались этими трубами. И десять шансов  против  одного,
что  они  не  направят их на риф. Зачем им смотреть в этом направлении? Этим
путем суда никогда не ходят,  а  корабли,  направляющиеся  в  бухту,  всегда
далеко  обходят  опасный  риф.  Таким  образом,  надежда,  что  меня заметят
невооруженным глазом или в трубу, была  очень  слаба.  Но  еще  слабее  была
надежда,  что меня подберет какое-нибудь судно, раз путь судов не лежит мимо
рифа.
     Полный таких неутешительных мыслей, я уселся  на  скалу  и  стал  ждать
дальнейших событий.
     Я  тогда  не  предвидел  возможности умереть с голоду на островке. Я не
думал тогда, что дело может принять настолько дурной оборот. Но именно так и
могло получиться. Предотвратить беду могло лишь одно  обстоятельство:  Гарри
Блю увидит, что ялик пропал, и начнет искать его.
     Конечно,  он  этого  не  заметит  до  наступления  темноты:  вряд ли он
вернется с пассажирами раньше. Однако, когда начнет вечереть,  он  наверняка
отправится  домой.  Увидев, что лодочка отвязана, он, естественно, подумает,
что взял ее я, потому что я единственный из мальчиков и  вообще  из  жителей
поселка пользовался этой привилегией. Увидев, что лодки нет, что даже к ночи
она  не  вернулась,  Блю пойдет к дяде. Тогда начнется тревога и меня станут
искать. В конце концов все это приведет к тому, что меня найдут.
     Меня не столько беспокоила мысль о собственной  судьбе,  сколько  страх
перед тем, что я наделал. Как я теперь посмотрю Гарри в глаза? Чем я возмещу
убыток?  Дело  серьезное  --  у  меня денег нет, а дядя не станет платить за
меня. Обязательно  надо  возместить  лодочнику  потерю  лодки,  но  как  это
сделать?  Разве  что  дядя разрешит мне отработать этот долг Гарри... А я бы
работал по целым неделям, пока не окупится стоимость ялика, лишь бы у  Гарри
нашлось применение моим силам.
     Я  сидел  и  высчитывал,  во сколько могла обойтись лодочнику утонувшая
лодка. Я был целиком поглощен этими мыслями. Мне не приходило в голову,  что
моя  жизнь  в  опасности.  Я знал, что меня ждет голодная и холодная ночь. Я
промокну насквозь: прилив  целиком  покроет  камни  рифа,  и  мне  всю  ночь
придется стоять в воде.
     Кстати, какова будет глубина воды? Дойдет ли мне до колен?
     Я осмотрелся, думая найти какие-нибудь указания об уровне воды. Я знал,
что риф  полностью покрывается приливом, я это сам видел раньше. Но мне, как
и многим прибрежным жителям, казалось,  что  вода  заливает  риф  только  на
несколько дюймов.
     Сначала  я  не  мог  найти  ничего  такого, что бы указывало на обычную
высоту воды, но наконец взгляд мой упал на  сигнальный  столб.  На  нем  был
нанесен  уровень  приливной  волны, он был даже отмечен белым кружком -- без
сомнения, с целью указать на  это  морякам,  Представьте  себе,  как  я  был
потрясен,  какой  ужас я испытал, когда убедился, что уровень воды достигает
высоты не меньше шести футов выше основания столба!
     Чуть не теряя  рассудок,  я  бросился  к  столбу.  Я  прижался  к  нему
вплотную.  Увы!  Мои  глаза не обманули меня: линия приходилась намного выше
моей головы. Я с трудом доставал до нее  даже  кончиками  пальцев  вытянутой
руки.
     Меня  охватил неописуемый ужас, когда я понял, что мне угрожало: прилив
зальет скалы раньше, чем придет помощь. Волны сомкнутся над моей головой  --
я буду смыт с рифа и утону в водной пучине!
-==Глава X. Я ВЗБИРАЮСЬ НА СТОЛБ==-
     Теперь  я убедился в том, что моя жизнь в опасности -- вернее, что меня
ждет неизбежная смерть. Надежда, что меня спасут  в  тот  же  день,  была  с
самого начала слаба, теперь она почти вовсе исчезла. Прилив начнется задолго
до  наступления ночи. Вода быстро достигнет высшей точки, и это будет конец.
Даже если меня хватятся до  вечера  --  а  это,  как  я  уже  говорил,  было
сомнительно,-- все равно будет поздно. Прилив ждать не станет.
     Смешанное  чувство  ужаса  и отчаяния, охватившее меня, надолго сковало
мои движения. Я ничего не соображал и  некоторое  время  ничего  не  замечал
вокруг  себя.  Я  только  оглядывал пустынную морскую ширь, поворачиваясь из
стороны в сторону, и беспомощно смотрел на волны. Не было видно  ни  паруса,
ни  лодки.  Ничто не нарушало однообразия водной пелены, только белые крылья
чаек хлопали вокруг меня. Птицы уже не  раздражали  меня  своим  криком,  но
время  от  времени  то  одна,  то  другая  возвращалась и пролетала над моей
головой. Они словно спрашивали, что я делаю здесь и почему не  покидаю  этих
мест.
     Луч надежды вдруг вывел меня из мрачного отчаяния. Мне снова попался на
глаза  сигнальный  столб, так напугавший меня, но теперь он произвел на меня
обратное действие: мне пришло в голову, что он спасет меня.
     Вряд ли нужно объяснять, что я решил взобраться на  верхушку  столба  и
просидеть там, пока не схлынет прилив. Половина столба была выше отметины --
значит, выше самой высокой точки прилива. На верхушке я буду в безопасности?
     Весь  вопрос  в том, как влезть по столбу, но это казалось нетрудным. Я
хорошо лазил по деревьям и,  конечно,  быстро  справлюсь  с  этим  несложным
делом.
     Открытие нового убежища вселило в меня новые надежды. Нет ничего легче,
как забраться наверх. Мне предстояло провести там тяжелую ночь, но опасность
миновала. Она была в прошлом -- я еще посмеюсь над ней.
     Воодушевленный  этой  уверенностью, я снова приблизился к столбу, чтобы
взобраться наверх.  Я  хотел  только  попробовать.  У  меня  оставалось  еще
достаточно  времени до начала прилива. Я просто хотел убедиться в том, что в
нужную минуту смогу спастись этим путем.
     Оказалось, что это довольно трудно, особенно внизу, где столб до высоты
первых шести футов был  покрыт  той  же  черной  скользкой  массой,  которая
покрывала  и  камни.  Я невольно вспомнил скользкие, нарочно смазанные салом
столбы, служившие развлечением на праздниках в нашем поселке[12].
     Неоднократные попытки ни к чему не  привели,  пока  я  не  вскарабкался
наконец выше отметины. Одолеть верхнюю часть столба оказалось легче, и скоро
я очутился на верхушке.
     Я  протянул  руку, чтобы ухватиться за верхний край бочонка и влезть на
него. Я уже поздравлял себя с находчивостью, как  вдруг  мысли  мои  приняли
иное направление, и я снова впал в отчаяние.
     Мои  руки  были  слишком  коротки -- они не доставали до верхнего обода
бочки. Я  мог  дотянуться  только  до  середины,  в  том  месте,  где  бочка
расширяется, но не мог ухватиться за нее, ни влезть наверх, ни удержаться на
месте.  Не  мог  я  и  оставаться  там, где был. Я ослабел и через несколько
секунд вынужден был соскользнуть к подножию столба.
     Я попробовал еще раз, но без результата. Потом еще раз -- снова  то  же
самое.  Затея  была бессмысленной. Раскидывая руки и сгибая ноги, я никак не
мог подняться выше того места,  где  начиналась  бочка,  и,  протянув  руки,
доставал  только  до  ее  середины.  Конечно,  я  не  мог удержаться в таком
положении: у меня не хватало опоры, и я вынужден был снова скользить вниз.
     Новая тревога охватила меня, когда я сделал это открытие,  но  на  этот
раз  я  не  поддался  отчаянию.  Возможно,  что  перед  лицом приближающейся
опасности мой мозг стал работать быстрее. Во всяком случае, я овладел  собой
и стал думать, что бы мне предпринять.
     Будь  у  меня нож, я мог бы сделать надрезы на столбе и, упираясь в них
ногами, подняться повыше. Но ножа у меня  не  было  и  делать  надрезы  было
нечем,  разве  что  грызть  дерево зубами. Положение становилось чрезвычайно
трудным.
     Наконец меня осенила блестящая мысль.  Что,  если  натаскать  камней  к
основанию  столба, навалить их так, чтоб они были выше отметины, и встать на
них? Так и нужно сделать.
     Возле столба уже лежало несколько камней, положенных,  как  видно,  для
его  устойчивости.  Надо  прибавить еще, соорудить керн, то есть нечто вроде
старинного могильника или пирамиды из камней, и забраться наверх.
     Новый план спасения так мне понравился, что я немедленно стал приводить
его в исполнение. На рифе было сколько угодно обтесанных водой камней,  и  я
предполагал,  что  в  несколько  минут  моя насыпь будет готова. Но, немного
поработав, я стал понимать, что это дело займет гораздо больше времени,  чем
я  думал.  Камни  были  скользкие,  носить их было трудно. Одни были слишком
тяжелы для меня, а другие, те, что полегче, вросли в песок так основательно,
что я не мог их оторвать.
     Несмотря на это, я работал изо  всех  сил.  Я  знал,  что  если  хватит
времени, то я успею построить достаточно высокий керн. Больше всего я боялся
не поспеть.
     Приливная  волна  начинала  подниматься.  Медленно,  но  неуклонно  она
подходила все ближе и ближе,-- я это чувствовал !
     Я не раз падал, напрягая все  силы  в  этой  борьбе.  Колени  мои  были
разодраны  в  кровь  острыми  камнями.  Но я не обращал никакого внимания на
трудности, на боль и усталость. Мне угрожала большая опасность  --  потерять
жизнь!  И  не  надо  было понукать меня, чтобы я превозмог все препятствия в
работе.
     Мне удалось довести насыпь до высоты  собственного  роста  раньше,  чем
прилив стал заливать скалы. Но я знал, что этого мало. Еще два фута -- и мой
керн  сровняется  с  отметиной  на  столбе.  Я упорно продолжал работать, не
отдыхая ни одной секунды. Работа же становилась все труднее и  труднее.  Все
близлежащие камни пошли в дело, и за новыми приходилось ходить все дальше. Я
совершенно  изранил себе руки и ноги, и это еще больше мешало работе. Теперь
приходилось вкатывать камни на высоту  моего  роста.  Я  выбивался  из  сил.
Вдобавок   большие   куски   скалы  внезапно  срывались  с  вершины  кучи  и
скатывались, грозя разбить мне ноги.
     Наконец после долгого труда -- прошло  два  часа  или  даже  больше  --
работу  пришлось  прервать,  но  насыпь  еще далеко не была готова. Излишне,
пожалуй, говорить вам, что  мне  помешало.  Да,  это  был  прилив,  который,
подобравшись  к камням, сразу обрушился на них. Это произошло не так, как на
берегу, где прилив  наступает  постепенно,  волна  за  волной.  Здесь  волна
достигла  уровня  прибрежных  скал и, перекатившись через них, залила остров
первым же потоком и сразу на порядочную глубину.
     Я не переставал трудиться, пока не залило скалы.  Я  работал,  стоя  по
колени  в  воде, склонясь к ее поверхности, иногда почти погружаясь в нее. Я
доставал большие камни и относил их к насыпи. Я работал, а пена била  мне  в
лицо, меня окатывало с головой так, что я боялся захлебнуться. Но я работал,
пока  глубина и сила волн не выросли до того, что я уже не мог больше стоять
на скалах. Тогда, передвигаясь то ползком, то  вплавь,  я  притащил  к  куче
камней последний камень и водрузил его на вершине, затем взобрался туда сам.
Я  стоял  на  самой  высокой  точке  своего  укрепления, плотно охватив шест
сигнального столба правой рукой. С трепещущим сердцем стоял я  и  глядел  на
прибывающее море.
-==Глава XI. ПРИЛИВ==-
     Не  могу  сказать, что я с уверенностью ждал результатов своей выдумки.
Совсем наоборот -- я дрожал  от  страха.  Будь  у  меня  больше  времени  на
постройку  керна, чтобы сделать его выше волн и достаточно крепким, я был бы
спокойнее. В сигнальном столбе я не сомневался: он был  испытан  и  выдержал
уже  не  одну бурю за много лет. Я боялся за только что построенный керн, за
его вышину и прочность. Что касается вышины, то мне удалось  поднять  насыпь
на пять футов -- ровно на один фут ниже отметки на столбе.
     Таким  образом,  я  должен  был  стоять на фут в воде, но это меня мало
беспокоило в таких  трудных  обстоятельствах.  Не  это  было  причиной  моих
тяжелых  предчувствий.  Другая  мысль  меня волновала: меня беспокоила белая
отметка на столбе. Я знал, что она обозначает высшую точку приливной  волны,
когда  море  спокойно,  совершенно  спокойно.  Но  море  не  было спокойным.
Довольно свежий ветер вздымал волны не меньше фута, а  может  быть,  и  двух
футов  вышиной.  Если  так,  то  мое  тело  окажется на две трети или на три
четверти в воде, не считая гребней  волн,  которые  будут  меня  обдавать  с
головой.
     Но это все было бы ничего. А что, если ветер усилится и перейдет в бурю
или просто начнется сильное волнение? Тогда вся моя работа ни к чему. Потому
что в  бурю  мне  не  раз  случалось  видеть,  как  белая  пена обдает риф и
поднимается на много футов над вершиной сигнального столба.
     Да, если разыграется буря, я пропал!
     Такое опасение возникало у меня то и дело.
     Правда,  некоторые   обстоятельства   мне   благоприятствовали.   Стоял
прекрасный  месяц  май,  утро  было  чудесное.  В другом месяце скорее можно
ожидать шторма. Но и в мае бывают штормы. На суше может  стоять  безоблачная
погода,  а  в  это время в море гибнут корабли. Да, наконец, пусть даже и не
поднимется ураган -- обыкновенное волнение легко  смоет  меня  с  моей  кучи
камней.
     Меня  тревожило  и  другое  -- керн был сделан неплотно. Я и не пытался
построить его по-настоящему; для этого не было времени. Камни были  навалены
друг  на  друга  как  попало, и, встав на них, я сразу почувствовал, что это
довольно шаткая опора. Что будет, если они не смогут сопротивляться течению,
напору прилива и ударам волн? Если так, то,  значит,  я  трудился  напрасно.
Если они рухнут, то вместе с ними рухну и я и больше не встану!
     Неудивительно,  что  сомнения  мои  все  увеличивались. Я не переставал
думать о том, что будет, если такая беда  случится,  и  тщательно  оглядывал
поверхность бухты -- только для того, чтобы еще больше разочароваться.
     Долго  оставался  я  в  первоначальном положении, крепко обнимая столб,
прижавшись к нему, как к  самому  дорогому  другу.  И  верно,  это  был  мой
единственный друг: если бы не он, я бы не мог соорудить керн. Без столба его
мгновенно размыла бы вода, да и я не смог бы удержаться на нем стоя.
     Если  бы  я  не  держался  за  столб,  мне  трудно  было  бы  сохранить
равновесие.
     Я сохранял это положение, почти не двигая  ни  одним  мускулом.  Боялся
даже  переступить  с  ноги  на  ногу,  чтобы камни не покатились, потому что
собрать их во второй раз было невозможно: для этого не  оставалось  времени.
Уровень воды вокруг подножия столба был уже выше моего роста, и мне пришлось
бы плавать.
     Я   все  время  оглядывался,  не  двигая  при  этом  корпусом,  а  лишь
поворачивая шею. Я смотрел то вперед, то назад, то по сторонам, не прекращая
своих наблюдений, и не меньше полусотни раз подряд убедился в том, что никто
не идет мне на помощь. Я следил за уровнем прилива и  за  большими  волнами,
которые  неслись  к  рифу и бились о скалы, как будто возвратясь из далекого
странствия. Казалось, они разъярены и угрожают мне, и негодуют на то, что  я
забрался  в их приют. Что нужно тут мне, слабому смертному, в их собственном
обиталище, в месте, предназначенном для их суровых игр?  Мне  казалось,  что
они говорят со мной. У меня началось головокружение--мне чудилось, что я уже
сорвался и тону в темном водном пространстве.
     Волны  поднимались все выше и выше. Вот они залили верхушку моей насыпи
и покрыли ступни, вот они подмывают мне колени... Когда же они  остановятся?
Когда прекратится прилив?
     Еще  рано,  рано! Вода поднимается все выше, выше! Я стою уже по пояс в
соленом потоке, а пена омывает меня, брызжет мне в  лицо,  окатывает  плечи,
забирается в рот, в глаза и уши --я задыхаюсь, я тону!.. О Боже!
     Вода достигла высшей точки и залила меня почти целиком. Я сопротивлялся
с отчаянным   упорством,   крепко   прижавшись  к  сигнальному  столбу.  Это
продолжалось долго и, если  бы  все  оставалось  без  изменения,  я  мог  бы
удержаться  на  своем  месте  до  утра.  Но  перемена  приближалась: на меня
надвигалась самая большая опасность.
     Наступила ночь! И, словно сигнал к моей гибели, ветер, все  усиливаясь,
стал  переходить  в  бурю. Облака сгущались еще в сумерки, угрожая дождем, и
вот он грянул потоками -- ветер принес дождь. Волны становились все круче  и
несколько  раз  обдали  меня  с головой. Это были потоки такой силы, что я с
трудом их выдержал, меня едва не сорвало.
     Сердце у меня замирало от страха. Если  волны  превратятся  в  могучие,
бурные валы, я не смогу больше сопротивляться, и меня снесет.
     Последняя  волна  сдвинула  меня  с  места,  и  мне пришлось переменить
положение и утвердиться более прочно. С этой целью я слегка  приподнялся  на
руках,  нащупывая ногами более высокую и надежную точку на насыпи, но в этот
момент нагрянула новая волна, сорвала мои ноги  с  насыпи  и  отнесла  их  в
сторону. Цепляясь руками за столб, я повис на секунду почти в горизонтальном
положении.  Наконец волна прошла. Я снова попытался достать ногами до камней
-- именно достать, потому что под моей тяжестью камни стали  расползаться  у
меня  под  ногами, как будто их неожиданно смыло. Я не мог больше держаться,
соскользнул по столбу и вслед за развалившейся кучей камней полетел в воду.
-==Глава XII. Я ДЕРЖУСЬ НА СТОЛБЕ==-
     К счастью, я выучился плавать, и довольно искусно. В ту минуту это  мое
достижение  оказалось  чрезвычайно полезным. Только поэтому я и не утонул. Я
немного умел нырять, а не то мне  пришлось  бы  совсем  плохо,  потому  что,
погрузившись в воду, я тут же очутился почти на самом дне, среди безобразных
черных камней.
     Я   недолго   там  оставался  и  вынырнул  на  поверхность,  как  утка.
Удерживаясь на волнах, я оглянулся. Я хотел найти сигнальный столб,  но  это
было   не   так   легко,   потому  что  пена  залепляла  мне  глаза.  Словно
собака-водолаз, отыскивающая в  воде  какой-нибудь  предмет,  вертелся  я  в
волнах,  стараясь  найти  столб.  Я  с трудом соображал, не понимая, куда он
делся,-- вода ослепила и оглушила меня.
     Наконец я его заметил. Он  был  от  меня  уже  не  так  близко,  как  я
предполагал,--  на  расстоянии  многих ярдов, пожалуй, не меньше двадцати. Я
отчаянно боролся с волнами и ветром. Если бы эта борьба продлилась еще минут
десять, меня бы унесло так далеко, что я уже не в состоянии был бы вернуться
назад.
     Как только я увидел столб, я поплыл к нему,  не  отдавая  себе  отчета,
зачем  это  нужно.  Просто  меня гнал туда инстинкт, мне казалось, что там я
найду спасение. Я поступал, как все  утопающие:  хватался  за  соломинку.  Я
утратил  последнюю  каплю хладнокровия, и при этом меня не покидало сознание
того, что, добравшись до столба, я все еще буду далек от безопасности. Я  не
сомневался,   что  смогу  доплыть  до  него,--  это  было  в  моих  силах  и
возможностях.
     Я мог бы легко влезть на столб и добраться  до  бочки,  но  не  дальше.
Влезть  на бочку я был не в состоянии, даже под страхом смерти. Я уже сделал
несколько попыток и убедился, что мне это не под силу. А я был  уверен,  что
девятигаллонный  бочонок достаточно велик, чтобы послужить мне убежищем, где
я без труда дождусь конца шторма.
     Кроме того, если бы я взобрался наверх до наступления  ночи,  меня  бы,
возможно,  увидели  с  берега, и все приключение окончилось бы благополучно.
Мне положительно казалось, что, когда я влез в первый  раз  на  столб,  меня
заметил  один -- нет, даже несколько человек, праздно бродивших по пляжу; и,
вероятно, решив, что  я  один  из  мальчуганов,  которые  нарушили  святость
воскресного  дня, забравшись на риф для пустых забав, они перестали обращать
на меня внимание.
     Конечно, тогда я не мог влезть на столб: я быстро выдохся. Кроме  того,
как  только  мне пришло в голову соорудить насыпь, нельзя уже было терять ни
секунды времени.
     Эти мысли не приходили мне в голову, пока я плыл, стараясь добраться до
столба. Но кое о чем я подумал. Я понял, что не сумею взобраться на бочку. Я
стал соображать, что же мне делать, когда доплыву до столба,-- это было  мне
совсем  неясно.  Буду стараться держаться за столб, как и раньше, но как мне
удержаться возле него? Так я и не решил этого вопроса, пока не ухватился  за
столб.
     После  долгой борьбы с ветром, приливом и дождем я снова обнял его, как
старого друга. Он и был для меня чем-то вроде друга. Если бы не этот  столб,
я пошел бы ко дну.
     Достигнув  столба,  я  уже  как  бы  чувствовал  себя  спасенным.  Было
нетрудно, держась за него руками, лежать всем остальным  туловищем  в  воде,
хотя, конечно, это было довольно утомительно.
     Если  бы  море  было  спокойно,  я  бы  мог  долго  оставаться  в таком
положении, пожалуй, до конца прилива, а это было все, что  мне  требовалось.
Но  море  не  было  спокойно,  и это меняло дело. Правда, на время оно почти
утихло и волны стали меньше, чем  я  и  воспользовался,  чтобы  отдохнуть  и
отдышаться.
     Но  это была короткая передышка. Ветер подул снова, полил дождь, и море
забушевало опять, еще сильнее, чем раньше. Меня подбросило вверх,  почти  до
самой  бочки,  и  тотчас  потащило  вниз,  к камням, потом завертело волчком
вокруг  столба,  который  служил  мне  как   бы   стержнем.   Я   проделывал
акробатические упражнения не хуже любого циркача.
     Первый  натиск  волн  я  выдержал  мужественно.  Я  знал, что борюсь за
спасение  своей  жизни,  что  бороться  необходимо.  Но  это  давало  слабое
утешение.  Я чувствовал, как недалек от гибели, меня одолевали самые мрачные
предчувствия. Самое худшее было еще впереди, и я  знал,  что  еще  несколько
таких схваток с морем -- и силы мои вконец иссякнут.
     Что  бы  такое  сделать, чтобы удержаться на месте? Я ломал себе голову
над этим в перерыве между двумя валами. Будь у меня веревка, я  привязал  бы
себя к столбу. Но веревка была так же недоступна для меня, как лодка или как
уютное  кресло у камина в доме дяди. Не было смысла и думать о ней. Но в эту
минуту словно добрый дух шепнул мне  на  ухо:  если  веревки  нет,  надо  ее
заменить чем-нибудь!
     Вам не терпится узнать, что я придумал? Сейчас услышите.
     На  мне  была  надета плисовая куртка -- просторная одежда из рубчатого
плиса, какую носили дети простых людей, когда я  был  мальчиком.  При  жизни
матери  я  носил  ее  только  по  будням,  а теперь не расставался с ней и в
праздники. Не будем умалять достоинства этой куртки.  Позже  я  стал  хорошо
одеваться,  носил платье самого лучшего сукна, какое только могут произвести
на свет ткацкие станки западной Англии, но за все свои наряды я не отдал  бы
кусочка  моей  старой  плисовой  куртки.  Мне  кажется,  я имею полное право
сказать, что обязан ей жизнью.
     Так вот, на куртке был ряд пуговиц -- не  нынешних  роговых,  костяных,
слабеньких... нет! Это были хорошие, крепкие металлические пуговицы размером
с  шиллинг  и  с  железными  "глазками" в середине. На мое счастье, они были
крупные и прочные.
     Куртка была на мне, и тут мне тоже повезло, потому что ее  могло  и  не
быть.  Ведь,  отправляясь  в погоню за лодкой, я сбросил куртку и штаны. Но,
вернувшись, я надел снова и то и другое, потому  что  стало  вдруг  довольно
свежо. Все это произошло весьма кстати, как вы сами сейчас увидите.
     Зачем мне понадобилась куртка? Для того, чтобы разорвать ее на полосы и
привязать  себя  к  столбу?  Нет!  Это было бы почти непосильной задачей для
человека, затерянного в бушующем море и у  которого  в  распоряжении  только
одна  свободная  рука  для вязания узлов. Я даже не мог снять куртку, потому
что промокшая ткань прилипла к телу, как приклеенная. Я ее и не снял.
     Мой план был гораздо лучше: я расстегнул  и  широко  распахнул  куртку,
плотно  прижался  грудью  к  столбу  и  застегнул  куртку  на все пуговицы с
противоположной стороны столба.
     К  счастью,  куртка  была  достаточно  просторной.  Дядя   оказал   мне
неоценимую  услугу, заставив меня и по праздникам носить эту широкую, старую
плисовую куртку, хотя в то время я думал иначе.
     Застегнув все пуговицы, я получил возможность отдохнуть и  подумать  --
это был первый случай за все время.
     Теперь  меня  уже  не  могло  смыть,  и  мне нечего было бояться. Я мог
сорваться с рифа только вместе со столбом. Я стал составной  частью  столба,
как  бочка  на  его верхушке, и даже больше, потому что корабельный канат не
мог бы так прочно меня с ним связать, как полы моей крепкой куртки.
     Если бы от близости к столбу зависело мое спасение, я мог  бы  сказать,
что  уже  спасен. Но увы! Опасность еще не миновала. Через некоторое время я
увидел, что положение мое улучшилось лишь немногим. Громадный  вал  пронесся
над  рифом  и окатил меня с головой. Я даже подумал, что устроился еще хуже,
чем раньше. Я был так плотно пристегнут к  столбу,  что  не  мог  взобраться
повыше;  вот  почему  мне  пришлось выдержать новое купанье. Волна прошла, я
остался на месте, но какой в этом толк? Я скоро задохнусь от таких повторных
купаний. Силы меня оставят, я соскользну вниз и утону,-- и тогда можно будет
сказать, что я умер если не со знаменем, то "с древком в руках".
-==Глава XIII. ПОДВЕШЕН К СТОЛБУ==-
     Однако я не потерял присутствия  духа  и  стал  снова  думать,  как  бы
подняться  над  уровнем  волн. Я мог бы это сделать, не расстегивая ни одной
пуговицы. Но как мне удержаться наверху? Я очень скоро соскользну  вниз.  О,
если  бы  здесь  была  хоть  какая-нибудь  зарубка, узелок, гвозди! Если бы,
наконец, был у меня нож, чтобы сделать надрез! Но узелок,  зарубка,  гвоздь,
нож, надрез -- все это было недостижимо...
     Нет!  Нужно  совсем  другое.  Я  вспомнил, что столб суживается кверху,
верхушка его стесана со всех сторон и заострена, а на острие надет  бочонок,
или, вернее сказать, часть верхнего конца столба пропущена в дно бочонка.
     Я  вспомнил,  как  выглядит  узкая  часть  столба: там вокруг него есть
выступ, нечто вроде кольца, или  "воротника".  Хватит  ли  этого  небольшого
выступа  для  того, чтобы зацепить за него куртку и помешать ей соскользнуть
вниз? Необходимо попытаться это сделать.
     Не дожидаясь новой волны, я "атаковал" конец столба. Ничего не вышло --
я слетел обратно, внизу меня снова ждали мои  горести:  меня  опять  окатило
водой.
     Вся  беда была в том, что я не мог как следует натянуть воротник куртки
-- мешала голова.
     Я полез снова, задумав на этот раз другое. Как только схлынула волна, у
меня появилась  новая  надежда:  надо  попробовать  закрепиться  наверху  не
курткой, а чем-нибудь другим.
     Но чем же? И это я придумал! Вы сейчас узнаете, что именно. На плечах у
меня были  помочи -- не современные матерчатые подтяжки, а два крепких ремня
оленьей кожи. Я и решил повиснуть на них.
     Пробовать и соображать не было времени. Я не имел ни малейшего  желания
находиться внизу -- и опять отправился наверх. Куртка помогла мне. Я натянул
ее, откинувшись изо всех сил на спину и стиснув ногами столб.
     Таким  образом  я  получил  возможность оставаться наверху подольше, не
испытывая усталости.
     Устроившись как следует, я  снял  помочи.  Я  действовал  с  величайшей
осторожностью, несмотря на неудобную позу. Я постарался не уронить ни одного
из  ремней, связав их вместе. Узел я сделал как можно крепче, экономя каждый
свободный кусочек ремня. На конце я  сделал  петлю,  предварительно  опоясав
помочами  столб,  продвинул  эту  петлю  вверх,  пока  она не оказалась выше
выступа на столбе, и затянул ее. Мне осталось только пропустить ремень через
застегнутую на  все  пуговицы  куртку,  опоясать  себя  свободным  концом  и
завязать  его.  Я все это сделал довольно быстро и, откинувшись назад, налег
на ремень всей своей тяжестью. Я даже убрал  ноги  и  висел  с  минуту,  как
повешенный. Если бы какой-нибудь лоцман увидел меня в таком положении в свою
трубу,  он  наверняка решил бы, что я самоубийца или что произошло кошмарное
преступление.
     Я очень устал и наглотался воды. Вряд ли я сознавал весь комизм  своего
положения. Но теперь я мог смеяться над опасностями. Я был спасен от смерти.
Это  было все равно, что увидеть Гарри Блю с его лодкой на расстоянии десяти
ярдов от столба. Пусть буря крепчает, пусть льет дождь,  пусть  воет  ветер,
пусть  вокруг меня беснуются пенистые гребни! Невзирая ни на что, я останусь
здесь, наверху.
     Правда, мое положение нельзя было назвать  особенно  удобным.  Я  сразу
начал  соображать,  как  бы  устроиться  получше. Ноги у меня затекли, и мне
приходилось опускать их и повисать на  ремне,  что  было  неприятно  и  даже
опасно.  Однако  был  выход  и  из  этого неудобства, и я скоро нашел его. Я
разорвал штаны снизу до колен -- кстати, они были сделаны из той же  плотной
ткани,  что  и  куртка,--  и,  закрутив жгутом повисшие вниз концы, обвел их
вокруг столба и крепко завязал. Это  обеспечило  покой  нижней  части  моего
тела. Таким образом, полувися, полусидя, я провел остаток ночи.
     Если  я  скажу  вам,  что в свое время начался отлив и снова обнажились
скалы, вы решите, что я, конечно, тотчас отвязался  от  столба  и  спустился
вниз. Нет, я этого не сделал: я больше не доверял этим скалам.
     Мне  было  неудобно,  но  я  оставался на столбе -- я боялся, как бы не
пришлось еще раз все начать сначала.  Вдобавок  я  знал,  что  наверху  меня
скорее заметят, когда настанет утро, и с берега пошлют ко мне на помощь.
     И помощь мне была послана, или, вернее, пришла сама собой.
     Не  успела  Аврора  позолотить  морской  горизонт,  как я увидел лодку,
несущуюся ко мне со всей возможной скоростью. Когда она подошла  поближе,  я
увидел то, что мне лишь грезилось раньше: на веслах сидел Гарри Блю!
     Не  стану распространяться о том, как повел себя Гарри, как он смеялся,
кричал, размахивал веслом, как бережно и осторожно снял  меня  со  столба  и
положил в лодку. И когда я рассказал ему всю историю и сообщил, что его ялик
пошел  ко  дну, он не стал сердиться, а только улыбнулся и сказал, что могло
быть и хуже. И с того дня ни разу ни один упрек не сорвался с его уст --  ни
слова о погибшем ялике!
-==Глава XIV. ЗАВТРА--В ПЕРУ!==-
     Опасное  приключение  на рифе не оказало на меня никакого действия -- я
не стал бояться воды.  Пожалуй,  я  еще  больше  ее  полюбил  именно  за  то
волнение, которое испытываешь при опасностях.
     Вскоре  я  почувствовал  непреодолимое  желание  увидеть  чужие страны,
пересечь океан. Каждый раз, когда я глядел на бухту, эта мысль приходила мне
в голову. Видя на горизонте белые паруса, я думал, как счастливы должны быть
те, которые плывут на этих кораблях. С удовольствием поменялся бы я местом с
последним матросом из их экипажа.
     Может быть, меня не так бы тянуло в море, если бы  домашняя  моя  жизнь
сложилась  получше,  если  бы у меня были добрый отец и любящая мать. Но мой
суровый старый дядя мало заботился обо мне. Таким образом, лишенный семейных
уз, которые привязывали бы меня к дому, я еще больше стремился  в  океан.  Я
очень много работал на ферме, а к такому образу жизни меня совсем не влекло.
Нудная  работа  только  разжигала мое стремление отправиться в далекие края,
повидать  чудесные  страны,  о  которых  я  читал  в  книгах  и  о   которых
рассказывали матросы, бывшие рыбаки из нашего поселка, приходившие теперь на
побывку  в  родные места. Они толковали о львах, тиграх, слонах, крокодилах,
обезьянах величиной с человека, о змеях, длинных, как якорный канат.  Короче
говоря,  мне надоела тупая, однообразная жизнь, которую я вел дома и которая
в моем представлении была возможна только в нашей стране, потому  что,  судя
по рассказам моряков, во всех остальных странах можно было встретить сколько
душе угодно диких зверей, заманчивых приключений и всяких невероятных чудес.
     Помню  одного  молодого  парня,  который  прокатился  на  остров  Мэн и
вернулся с такими рассказами о своих приключениях среди чернокожих и удавов,
что  я  мучился  от  зависти  к  человеку,   пережившему   такие   волнующие
истории[13].  Я  неплохо знал правописание и арифметику, но о географии имел
самые смутные представления. Поэтому я толком не разбирался,  где  находится
остров  Мэн,  но  решил  при первой возможности съездить туда и поглядеть на
чудеса, о которых рассказывал парень.
     Хотя это было для меня сложным предприятием, но я не терял надежды, что
мне удастся его осуществить. В особых случаях из нашего  поселка  на  остров
Мэн  ходила  шхуна,  и я рассчитывал как-нибудь совершить на ней это трудное
плавание. Это могло оказаться нелегким делом, но я решил  сделать  все,  что
возможно. Я догадался завязать приятельские отношения с некоторыми матросами
шхуны и просил их взять меня с собой, когда они пойдут в очередной рейс.
     Пока  я терпеливо дожидался этой возможности, произошел случай, который
заставил меня принять новое решение и окончательно вытеснил из моей головы и
шхуну и трехногий остров[14].
     Милях в пяти от нашего поселка, на берегу той же бухты, как вы  знаете,
находится  большой  город  --  настоящий  морской порт, куда заходят большие
корабли -- крупные  трехмачтовые  суда,  плавающие  во  все  части  света  с
большими грузами.
     В один прекрасный день мне посчастливилось отправиться в город вместе с
дядиным  батраком,  который  вез  на  продажу овощи и молоко. Меня послали в
качестве помощника  присматривать  за  лошадью,  пока  он  будет  заниматься
распродажей продуктов.
     Наша  тележка  случайно проезжала мимо пристани, и я получил прекрасную
возможность  увидеть  громадные   суда,   стоявшие   вдоль   набережной,   и
полюбоваться их высокими, стройными мачтами и изящной оснасткой.
     Мы  остановились около одного корабля, который мне особенно понравился.
Он был больше всех соседних судов, и его красиво суживающиеся  кверху  мачты
поднимались  на  несколько  футов  выше  остальных. Но не величина и изящные
пропорции так сильно привлекли мое внимание, хотя я сразу  залюбовался  ими.
Самым интересным для меня было то, что кораблю предстояло скорое отплытие --
на следующий день. Я узнал это, прочитав на большой, прикрепленной на видном
месте доске следующее объявление:
     "И Н К А"
     ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ПЕРУ
     ЗАВТРА
     Сердце мое забилось, как перед ужасной опасностью, но истинной причиной
этого  волнения  была  безумная  мысль,  возникшая  в моем мозгу тут же, как
только я прочел короткую, волнующую надпись.
     Почему бы мне не отправиться в Перу завтра?
     Почему бы и нет?
     Но тут передо мной встали большие препятствия. Их  было  много,  это  я
хорошо  знал.  Во-первых,  дядюшкин  батрак, который находится рядом, обязан
привезти меня домой.
     Само собой разумеется,  нечего  и  думать  просить  у  него  разрешения
съездить в Перу.
     Во-вторых,  надо  было,  чтобы меня согласились взять с собой моряки. Я
был не настолько наивен, чтобы не подумать о громадной сумме денег,  которая
понадобится  для  оплаты  длительного  путешествия в Перу или в любую другую
часть света. А без денег не возьмут на борт и маленького мальчика.
     У меня не было денег, даже чтобы заплатить за  проезд  на  пароме.  Вот
первая  трудность,  с  которой  я  столкнулся.  Как  же  мне попасть в число
пассажиров?..
     Мысли мои неслись, как молнии. Не прошло  и  десяти  минут,  в  течение
которых  я разглядывал красавец корабль, и такие препятствия, как отсутствие
денег на проезд и находившийся тут же работник с фермы, улетучились из  моей
головы.  И  с  полной  уверенностью в своих силах я пришел к заключению, что
непременно отправлюсь в Перу завтра.
     В какой части света лежит Перу, я знал не больше, чем  луна  в  небе,--
даже меньше, потому что с луны в ясные ночи, должно быть, хорошо видно Перу.
     В  школе  я учился только чтению, письму и арифметике. Последнюю я знал
неплохо; потому что наш школьный учитель был большой мастер по части счета и
очень гордился своими познаниями, которые передавал и  своим  ученикам.  Это
был  главный  предмет  в школе. Географией же он пренебрегал, почти вовсе не
преподавал ее, и я не знал, где находится Перу, хотя и слышал, что  есть  на
свете такая страна.
     Матросы,  приезжавшие  на  побывку, рассказывали о Перу, что это жаркая
страна и плавание до нее от Англии занимает шесть месяцев. Говорили, что эта
страна изобилует  чудесными  золотоносными  жилами,  чернокожими,  змеями  и
пальмами.
     Этого  для  меня  было  достаточно.  Именно  о такой стране я и мечтал.
Словом, решено -- я еду в Перу на "Инке"!
     Но следовало немедленно продумать план действий: где достать деньги  на
проезд и как убежать из-под присмотра Джона, правившего тележкой.
     Казалось  бы,  первое  представляло  собой  более трудную задачу, но на
самом деле это было вовсе не так уж сложно,-- по крайней мере, я  тогда  так
предполагал.
     У меня на этот счет были определенные соображения. Я много наслышался о
мальчиках,   которые   убегали   в  море,  поступали  на  корабль  юнгами  и
впоследствии становились умелыми матросами. У меня было впечатление,  что  в
этом нет ничего трудного и что любой мальчик, достаточно рослый и проворный,
будет принят на корабль, если только захочет работать.
     Я  опасался  только  насчет  своего роста, потому что был невысок, даже
ниже, чем мне полагалось по возрасту, хотя и отличался крепким  сложением  и
выносливостью.  Не  раз  слышал  я  попреки и насмешки над тем, как я мал. Я
боялся поэтому, что меня, пожалуй, не возьмут  в  юнги.  А  я  твердо  решил
наняться на "Инку".
     Относительно  Джона  у  меня  были  серьезные  опасения. Сперва я думал
просто удрать и предоставить ему возвратиться домой без меня.  Но,  подумав,
решил,  что из этого ничего не выйдет. Джон утром вернется сюда с полдюжиной
работников, возможно  даже  с  дядей,  и  меня  начнут  разыскивать.  Весьма
вероятно, что они успеют прийти до отплытия "Инки", потому что корабли редко
уходят  в  море  рано  утром. Глашатай объявит на площади о моем побеге. Они
обойдут весь город, вероятно, обыщут судно,  найдут  меня,  отдадут  дяде  и
отвезут домой, где, без всякого сомнения, меня жестоко высекут.
     Я  слишком  хорошо  изучил  дядюшкин  нрав, чтобы представить себе иной
конец моего побега. Нет, нет, нельзя, чтобы Джон с тележкой  вернулся  домой
без меня!
     Небольшое  размышление окончательно убедило меня во всем этом и в то же
время помогло составить лучший план. Новым моим  решением  было  отправиться
домой вместе с Джоном, а бежать уже прямо из дому.
     Стараясь  ничем не выдать своих намерений и ни в коем случае не вызвать
подозрений Джона, я уселся в тележку и отправился назад в поселок.
     Я приехал домой с таким видом, как будто ничего со мной не произошло  с
тех пор, как утром я выехал в город.
-==Глава XV. Я УБЕГАЮ ИЗ ДОМУ==-
     Мы  приехали  на  ферму  поздно, и весь остаток вечера я старался вести
себя  так,  как  будто  ничего  особенного  у  меня  в  мыслях  и  не  было.
Родственники  и работники фермы и не догадывались о великом плане, таившемся
в моей груди,-- о плане, при мысли о котором сердце мое сжималось.
     Были минуты, когда я начинал жалеть о принятом решении. Когда я  глядел
на  привычные  лица  домашних  -- все-таки это была моя семья, другой ведь у
меня не было,-- когда я представлял себе,  что,  может  быть,  я  их  больше
никогда  не  увижу,  когда  я думал, что некоторые из них, может быть, будут
тосковать обо мне, когда я думал о том, как я  их  обманываю,  строя  тайные
планы,  о  которых  они  ничего  не подозревают,-- словом, когда такие мысли
пробегали у меня в мозгу, я уже почти отказывался от своих намерений.
     В минуты таких колебаний я готов был поверить свою тайну  кому  угодно.
И,  без  сомнения,  если  бы  кто-нибудь посоветовал мне остаться дома, я бы
остался тогда, хотя в конце концов, раньше или позже, моя своенравная натура
и любовь к воде все равно снова увлекли бы меня в море.
     Вам кажется странным, что я не обратился за советом  к  старому  другу,
Гарри  Блю?  Ах,  именно  это  и  следовало  бы  сделать,  если бы Гарри был
поблизости, но несколько месяцев назад ему надоело работать  лодочником,  он
продал  свою  лодку  и  поступил  рядовым  матросом  во  флот. Если бы Гарри
оставался по-прежнему здесь, быть может, меня не так тянуло бы в море. Но  с
тех  пор  как  он  уехал,  мне  каждый  день  и час хотелось последовать его
примеру. Каждый раз, когда я смотрел на море, меня  страшно  тянуло  уйти  в
плавание.  Чувство  это трудно объяснить. Заключенный в тюрьме не испытывает
такого настойчивого желания выйти  на  свободу  и  не  глядит  через  прутья
решетки  с такой тоской, с какой я глядел на морскую синеву и стремился уйти
далеко-далеко, за дальние моря.
     У меня не было никого, с кем я мог бы поделиться своей тайной. На ферме
жил один молодой работник, которому я доверял. Он  мне  очень  нравился,  и,
кажется,  я тоже пришелся ему по душе. Двадцать раз пытался я рассказать ему
о своем плане, но слова застревали у меня в горле. Я  не  опасался,  что  он
сразу выдаст мой план бегства, но боялся, что он начнет меня отговаривать и,
если  я  все же останусь при своем убеждении, он меня выдаст. Не было смысла
поэтому советоваться с ним, и я так ничего ему и не сказал. Я поужинал и лег
спать, как обычно. Вы думаете, что ночью я встал и бежал из дому? Как бы  не
так!  Я лежал в постели до утра. Спал я очень мало. Мысль о побеге не давала
мне заснуть, а когда я забывался сном, то видел большие корабли, волнующееся
море, видел, как я лезу на высокую мачту и травлю[15]  черные,  просмоленные
канаты, пока у меня не появляются волдыри на ладонях.
     Сначала  я  предполагал убежать ночью, что легко можно было сделать, не
разбудив никого. У нас в поселке не было воров, и двери на ночь  закрывались
только на задвижку.
     Дверь  дядиного  дома  по  случаю  жаркого,  летнего  времени  и  вовсе
оставалась открытой настежь. Я мог бы ускользнуть из дому, даже не  скрипнув
дверью.
     Но,  несмотря  на  юный  возраст,  я  обладал  способностью  рассуждать
логично. Я сообразил, что рано утром меня хватятся на ферме и начнут искать.
Кто-нибудь из моих преследователей уж наверно доберется до  порта  и  найдет
меня  там.  С  таким же успехом я мог бы убежать от Джона, когда мы стояли в
гавани. Кроме того, до города пять или шесть  миль  --  я  пройду  их  самое
большее за два часа. Я приду слишком рано, люди на судне еще не возьмутся за
работу,  а  капитан  будет  в  постели,  и  я  не  сумею  поговорить с ним и
попроситься добровольцем к нему на службу.
     По этим  соображениям  я  остался  дома  до  утра  и  нетерпеливо  ждал
заветного часа.
     Я позавтракал вместе со всеми. Кто-то заметил, что я очень бледен и "не
в себе".  Джон приписал это тому, что я вчера провел целый день на солнце, и
это объяснение удовлетворило всех.
     Я боялся  получить  какое-нибудь  задание  после  завтрака  --  скажем,
править  лошадью,  от  чего  нелегко  было  избавиться. Вместе со мной могли
поставить на  работу  еще  кого-нибудь,  и  мое  отсутствие  сразу  было  бы
замечено.  К  счастью, в этот день для меня не нашлось никакой работы и я не
получил никаких распоряжений.
     Воспользовавшись этим, я взял игрушечный кораблик, который так забавлял
меня в часы досуга. У других мальчиков тоже были шлюпы, шхуны и бриги, и  мы
часто  устраивали  гонки на пруду в парке. Была суббота, а в субботу в школе
не занимались. И я знал, что мальчики отправятся к  пруду  сейчас  же  после
завтрака, если не раньше. Не было ничего подозрительного в том, что, бережно
обняв  свой  кораблик,  я прошел через двор фермы и зашагал по направлению к
пруду, где,  как  я  и  предполагал,  мои  товарищи  уже  занимались  своими
кораблями, которые носились под всеми парусами.
     "Что-то  будет,--  думал  я,--  если  я  им  сейчас все расскажу? Какой
поднимется шум!"
     Мальчики встретили меня радостно. Я был занят на ферме по  целым  дням,
довольно редко с ними виделся и еще реже принимал участие в их играх.
     Как  только  игрушечный  флот  закончил  свой первый рейс через пруд --
маленькое  состязание,  в  котором  мой  шлюп  оказался   победителем,--   я
распрощался с товарищами и, взяв кораблик под мышку, зашагал дальше.
     Они  очень  удивились,  что  я  так  неожиданно  покидаю их, но я нашел
какое-то объяснение, которое их вполне удовлетворило.
     Я перелез через стену парка и еще раз поглядел издали на  друзей  моего
детства. Слезы выступили у меня на глазах: я знал, что оставляю их навсегда.
     Я  обогнул крадучись стену и скоро добрался до проезжей дороги, которая
вела в город. Но я не пошел по ней, а пересек  ее  и  углубился  в  поля  на
другой стороне дороги. Я это сделал затем, чтобы попасть под прикрытие леса,
который  на  порядочном расстоянии тянулся вдоль дороги. Я намеревался, пока
возможно, идти лесом, зная, что, останься я на дороге, я могу встретить  там
односельчан,  которые расскажут, что видели меня, и направят погоню в нужном
направлении. Я не знал, в котором часу уходит  "Инка",  и  это  меня  сильно
беспокоило.  Если  я приду слишком рано, меня могут еще поймать и вернуть. С
другой стороны, явись я слишком поздно, корабль уйдет -- и это меня страшило
больше, чем перспектива быть высеченным за попытку к бегству.
     Именно эта мысль мучила меня все утро и  продолжала  мучить  и  дальше,
потому  что  мне  и  в  голову  не  приходило,  что есть еще одна опасность:
получить отказ и не быть принятым на корабль. Я даже забыл, что мал  ростом.
Величие  моих  замыслов  возвысило  меня  в  собственных  глазах до размеров
взрослого человека.
     Я дошел до леса, пробрался через него из конца в конец, и никто меня не
заметил. Я не встретил ни лесничего, ни сторожей.
     Выйдя из-под защиты деревьев, я пошел полем, но теперь я  уже  был  так
далеко  от  поселка,  что  мне  не  грозила  опасность встретить знакомых. Я
старался не терять из виду море, так как знал, что  дорога  все  время  идет
вдоль берега, и я шел вдоль дороги.
     Наконец  вдали  показались  высокие  шпили  города  --  значит,  я  шел
правильно.
     Я перебирался через канавы и ручьи, перелезал  через  изгороди,  топтал
чужие  огороды  и в конце концов достиг городских предместий. Не отдохнув, я
двинулся дальше и разыскал улицу, которая вела к пристани. За крышами  домов
виднелись  мачты.  Сердце мое забилось, когда я поглядел на самую высокую их
них, с вымпелом, гордо реявшим по ветру.
     Не спуская глаз с вымпела, я торопливо  пробежал  по  широким  сходням,
взобрался по трапу[16] и через секунд стоял на палубе "Инки".
-==Глава XVI. "ИНКА" И ЕЕ ЭКИПАЖ==-
     Я  подошел  к  главному  люку, где пятеро или шестеро матросов возились
около ящиков и бочек. Они грузили судно и с помощью талей[17] спускали ящики
и бочки в трюм. На матросах были фуфайки с засученными  рукавами  и  широкие
холщовые штаны, выпачканные жиром и смолой. Один из них был в синей куртке и
таких же штанах, и я принял его за помощника капитана. Я был глубоко уверен,
что  капитан  такого  большого корабля -- великий человек и, конечно, одет с
ослепительной роскошью.
     Человек в синей куртке отдавал распоряжения, которые, как я заметил, не
всегда исполнялись беспрекословно. Часто слышались возражения  и  поднимался
гомон -- несколько голосов спорили о том, как лучше сделать.
     На  борту  военного корабля дело обстоит совсем по-другому: там приказы
офицера исполняются без возражений и замечаний. На торговых  судах  не  так:
распоряжения  помощника  капитана часто принимаются не как приказания, а как
советы, и команда выполняет их, как считает нужным. Конечно, это  не  всегда
так,  многое  зависит  от  характера  помощника.  Но на борту "Инки" строгой
дисциплины, по-видимому, не было. Крики, визг блоков, грохот ящиков и  скрип
тачек  на  сходнях  смешивались  в  одно  целое и создавали невероятный шум.
Никогда в жизни я не слыхал такого шума и несколько минут  стоял  совершенно
оглушенный и растерянный.
     Наконец  наступило  временное затишье: спускали в трюм огромную бочку и
бережно устанавливали ее на место.
     Один из матросов случайно заметил  меня.  Он  насмешливо  прищурился  и
крикнул:
     -- Эй, коротышка! Что тебе-то тут нужно? Грузишься на наш корабль, а?
     -- Нет,--  отозвался  другой,--  видишь,  он  сам  капитан  --  у  него
собственный корабль!
     Это замечание относилось к моему суденышку. Я  принес  его  с  собой  и
держал в руках.
     -- Эй, на шхуне! -- заорал третий.-- Куда держите? Грянул взрыв хохота.
Теперь уже все заметили мое присутствие и разглядывали меня с оскорбительным
любопытством.
     Я  стоял  и  молчал,  ошеломленный  встречей,  которую мне устроили эти
"морские волки". Тут  помощник  подошел  ко  мне  и  более  серьезным  тоном
спросил, что я делаю на борту.
     Я  сказал,  что хочу увидеться с капитаном. Я был в полной уверенности,
что где-то здесь есть капитан и что с ним-то  и  следует  говорить  о  таком
важном деле.
     -- Увидеться  с  капитаном?  -- повторил мой собеседник.-- Какое у тебя
дело к капитану, мальчуган? Я -- помощник. Может быть, этого достаточно?
     Секунду я колебался, но  затем  подумал,  что  раз  передо  мной  стоит
помощник  капитана,  то  лучше  сразу же объявить ему о моих намерениях. И я
ответил:
     -- Я хочу быть матросом!
     Полагаю, что  громче  им  никогда  не  приходилось  хохотать.  Поднялся
настоящий рев, к которому и помощник присоединился от всего сердца.
     Среди оглушительного хохота я услышал несколько весьма унизительных для
меня замечаний.
     -- Гляди,  гляди,  Билл,--  кричал  один  из них, обращаясь к кому-то в
стороне,-- гляди, паренек хочет быть  матросом!  Лопни  мои  глаза!  Ах  ты,
сморчок  в  два  вершка  от  горшка,  да  у тебя силенок не хватит закрепить
снасть! Матро-о-ос! Лопни мои глаза!
     -- А мать твоя знает, куда тебя занесло? -- осведомился другой.
     -- Клянусь, что нет,-- ответил за меня третий,-- и отец тоже не  знает.
Ручаюсь, парень сбежал из дому... Ведь ты смылся потихоньку, а, малыш?
     -- Послушай,  мальчуган,--сказал  помощник,--вот  тебе совет: вернись к
своей мамаше, передай почтенной старушке привет от меня и  скажи  ей,  чтобы
она  привязала  тебя  к  ножке  стула  тесемкой от нижней юбки и держала так
годиков пять -- шесть, пока ты не вырастешь.
     Этот совет породил новый взрыв хохота.
     Я чувствовал себя униженным всеми этими грубыми шутками и не знал,  что
ответить. В полной растерянности я выдавил из себя, заикаясь:
     -- У меня... нет матери...
     Суровые   лица   моряков   смягчились.   Раздались  даже  сочувственные
замечания, но помощник продолжал все так же насмешливо:
     -- Ну, тогда отправляйся к отцу  и  скажи  ему,  чтобы  он  задал  тебе
хорошую трепку.
     -- У меня нет отца!
     -- Бедняга, он, значит, сирота! -- жалостливо сказал один из матросов.
     -- Нет отца...-- продолжал помощник, который казался мне бесчувственным
зверем.-- Тогда отправляйся к бабушке, дяде, тетке или куда хочешь, но чтобы
тебя здесь  не  было,  а  не то я подвешу тебя к мачте и угощу ремнем. Марш!
Понял?
     По-видимому, этот зверь не  шутил.  Смертельно  напуганный  угрозой,  я
отступил, повинуясь приказанию.
     Я  дошел  до  трапа  и собирался уже сойти по сходням, как вдруг увидел
человека, который шел навстречу мне с берега. На нем были  черный  сюртук  и
касторовая[18]  шляпа.  Он  был  похож  на  купца или другого горожанина, но
что-то во взгляде его подсказало мне, что это моряк. У него было обветренное
лицо и в глазах выражение, характерное для людей, проводящих жизнь на  море.
И  брюки  из синей морской ткани придавали ему совсем не сухопутный вид. Мне
пришло в голову, что это и есть капитан.
     Я недолго оставался  в  сомнении.  Пройдя  трап,  незнакомец  вошел  на
палубу,  как  хозяин.  Я услышал, как он на ходу бросал приказания тоном, не
допускающим возражений.
     Он не остановился на палубе, а решительно направился к шканцам[19].
     Мне  показалось,  что  я  могу  еще  добиться  своего,  если   обращусь
непосредственно к капитану. Без колебаний я повернулся и последовал за ним.
     Мне  удалось  проскочить  мимо  помощника  и матросов, которые пытались
перехватить меня на бегу, и я настиг капитана у самых дверей его каюты.
     Я ухватил его за полу.
     Он удивленно обернулся и спросил, что мне нужно.
     В нескольких словах я изложил свою просьбу.  Единственным  ответом  мне
был смех. Потом, обернувшись, он крикнул одному из матросов:
     -- Эй, Уотерс! Возьми карапуза на плечи и доставь на берег. Ха-ха-ха!
     Не сказав больше ни слова, он спустился по трапу и исчез.
     Объятый  глубокой  горестью,  я  почувствовал  только, как крепкие руки
Уотерса подняли меня, пронесли по сходням, потом по набережной и опустили на
мостовую.
     -- Ну-ну, рыбешка! -- сказал мне матрос.-- Послушай  Джека  Уотерса  --
держись  до  поры  до  времени подальше от соленой воды, чтобы акулы тебя не
съели!
     Помолчав и подумав немного, он спросил:
     -- Ты сиротка, малыш? Ни отца, ни матери?
     -- Да,-- ответил я.
     -- Жаль! Я тоже был сиротой. Хорошо, что ты так рано потянулся в  море,
это  чего-нибудь  да стоит. Будь я капитан, я бы взял тебя. Но я, понимаешь,
только рядовой матрос и ни черта не могу тебе помочь. Но я приду сюда опять,
а ты к тому времени, пожалуй, будешь  маленько  покрупнее.  Вот  возьми  эту
штуку  на  память и вспомни обо мне, когда мы опять ошвартуемся в гавани, и,
кто знает, может быть, я выхлопочу тебе койку... А теперь  --  до  свиданья!
Иди  домой,  будь  хорошим  парнем  и  оставайся на суше до тех пор, пока не
вырастешь.
     Проговорив это, добродушный матрос протянул мне свой нож, повернулся  и
отправился обратно, а я остался один на набережной.
     Пораженный  таким  неожиданно  хорошим отношением, я смотрел ему вслед,
пока он не скрылся за фальшбортом[20]. Машинально положив нож  в  карман,  я
некоторое время стоял, не двигаясь с места.
-==Глава XVII. НЕ ВЫШЕЛ РОСТОМ!==-
     Размышления  мои  были не из приятных. Никогда еще в жизни я не был так
огорошен. Разлетелись в дым все мои мечты о том, как я буду  брать  рифы  на
парусах, как увижу чужие страны. Все мои планы окончательно рухнули.
     Я  чувствовал  себя  униженным  и  опозоренным.  Мне  казалось, что все
прохожие знают, что случилось и в каком  жалком  положении  я  нахожусь.  На
палубе,  у  борта,  я  видел  ухмыляющиеся  лица  матросов. Некоторые громко
смеялись. Я не мог этого вынести и без оглядки побежал прочь. На  набережной
лежали  мешки  с товарами, стояли большие бочки и ящики. Они не были собраны
вместе, а разбросаны повсюду, и между ними образовались проходы.
     Я залез в один из таких проходов, где меня никто не мог увидеть и где я
сам не мог видеть никого. Там я почувствовал себя так, как  будто  избавился
от  какой-то  опасности,--  так отрадно убежать от насмешек, даже если их не
заслуживаешь.
     Среди ящиков был один небольшой, подходящий для сидения.  Я  уселся  на
него и стал размышлять.
     Что  мне  делать?  Отбросить  все  мечты о море и вернуться на ферму, к
ворчливому, старому дяде?
     Вы скажете, что это было  бы  самым  разумным  и  естественным  в  моем
положении.  Может быть, вы и правы, но мне такой выход в голову не приходил.
Вернее, я решительно отбросил его, как только он пришел мне в голову.
     "Нет,-- говорил я себе,-- я еще не побежден; я не отступлю,  как  трус.
Сделал  один  шаг  -- сделаю и второй. Что в том, что меня не хотят брать на
это большое, важное судно? В порту стоят другие суда -- десятки  других!  На
любом  из  них  мне  будут  рады. Я перепробую все, прежде чем переменю свое
решением
     "Отчего мне отказали? -- спрашивал я себя,  продолжая  свой  монолог.--
Отчего?  Они  даже  не  сказали,  по  какой причине. Ах, да! Маленький рост!
Говорили, что мне не закрепить снасть. Я хорошо знаю, что  значит  закрепить
снасть.  Конечно,  они  хотели этим оскорбительным выражением сказать, что я
слишком мал, чтобы быть матросом. Но юнгой ведь я могу стать! Я слышал,  что
бывали  юнги  и помоложе меня. Интересно, какой у меня рост? Эх, будь у меня
плотничья линейка, я бы измерил себя. Как глупо, что я этого не сделал дома!
Нельзя ли проделать это сейчас?"
     Тут мои размышления прервались, потому что я заметил на одном из ящиков
надпись мелом: "4 фута". По-видимому, кто-то обозначил длину  ящика,  потому
что  в  высоту  он  не  мог  иметь  четыре  фута. Возможно, это была пометка
плотника или она была сделана для матросов, чтобы  они  знали,  как  грузить
ящик.  Благодаря этой пометке я за три минуты узнал свой рост с точностью до
дюйма.
     Я поступил так: лег плашмя на землю пятками  к  одному  краю  ящика,  а
затем  выпрямился  и пощупал рукой, не соприкасается ли моя макушка с другим
концом ящика. Не хватало  почти  целого  дюйма.  Напрасно  я  изо  всех  сил
вытягивал  шею  --  я никак не мог дотянуться до края ящика. Впрочем, это не
имело большого значения. Ясно, что раз длина ящика четыре фута,  значит,  во
мне неполных четыре.
     Я поднялся на ноги, обескураженный результатом измерения.
     Мне никогда нс приходило в голову, что я такой маленький. Какой мальчик
не считает   себя   почти   мужчиной!  Но  теперь  я  убедился  в  том,  что
действительно  мал  ростом.  Неудивительно,  что  Джек  Уотерс  назвал  меня
рыбешкой, а другие объявили, что я не смогу закрепить снасть.
     Уверившись  в  том,  что  я настоящий лилипут, я впал в полное уныние и
мысли мои приобрели мрачный оттенок. Теперь я знал, что меня не  возьмут  ни
на одно судно. Не бывало еще юнги такого маленького роста. Я таких не видал.
Наоборот,  мне случалось встречать рослых парней, которые служили в командах
бригов и  шхун,  посещавших  нашу  гавань,  и  которых  почему-то  именовали
"юнгами". Нет, дело безнадежное! Придется вернуться домой. Но я опять уселся
на  ящик  и продолжал раздумывать. Уже в раннем детстве ум мой был склонен к
изобретательству. Скоро у меня  зародился  новый  план,  который,  казалось,
вполне годился, чтобы осуществить мое первоначальное намерение.
     Тут  мне  пришла  на  помощь память. Я вспомнил истории про мальчиков и
взрослых, которые тайком прокрадывались на суда и уходили  с  ними  в  море.
Когда  суда  отходили  далеко  от  берега,  беглецы  покидали свои убежища и
продолжали путешествие в качестве матросов.
     Воспоминания об этих отважных героях едва успели промелькнуть у меня  в
мозгу,  как  я  решил  последовать  их  примеру. Я мгновенно принял решение:
спрятаться на борту какого-нибудь корабля -- ну, скажем, того же корабля,  с
которого меня выгнали с таким позором. Это был единственный корабль в порту,
который  готовился  к  отплытию.  Впрочем,  по правде сказать, если бы таких
кораблей была и дюжина, я все-таки выбрал бы "Инку".
     Вы удивитесь, почему  я  избрал  именно  этот  корабль,  но  это  легко
объяснить.  Я  был так обижен на моряков, особенно на помощника капитана, за
невежливое обращение, что мне захотелось отомстить им.
     Я знал, что они не выбросят меня за борт. Если не считать  помощника,--
все  они  люди  не  жестокие. Конечно, они не упустили случая подшутить надо
мной, но некоторые из них пожалели меня, когда узнали, что я сирота.
     Итак, решено: я отправляюсь в  плавание  на  этом  большом  корабле  --
наперекор помощнику, капитану и команде!
-==Глава XVIII. Я ПРОНИКАЮ НА КОРАБЛЬ==-
     Но  как  пробраться  на  корабль?  И  как  укрыться  на  нем? Вот какие
трудности тотчас встали передо мной.
     Явиться на палубу только затем, чтобы снова быть изгнанным?  Нельзя  ли
подкупить  кого-нибудь  из матросов, чтобы они пропустили меня на палубу? Но
чем подкупить? У меня совсем не было денег. Мой кораблик  и  моя  одежда  --
последняя  очень  плохого  качества -- вот и все, что мне принадлежало. Я бы
отдал кораблик, но минутное раздумье убедило меня в том, что ни один  матрос
не оценит вещь, которую сам легко может сделать; я считал, что любой матрос,
если  захочет,  без  труда  смастерит  кораблик.  Нет,  матроса не подкупишь
игрушкой, нечего и думать об этом!
     Вспомнил!  У  меня  ведь  есть  ценная  вещь  --  часы.   Правда,   это
обыкновенные,  старомодные  серебряные  часы  и  стоят  они немного, но идут
хорошо. Я получил их от моей бедный матери вместе с другими, более  ценными,
но  те  присвоил дядя. Старые, дешевые часы мне разрешено было носить, и, по
счастью, они как раз оказались у меня в кармане.  Нельзя  ли  таким  образом
подкупить  Уотерса  или кого-нибудь из матросов, чтобы они тайком пропустили
меня на борт и укрыли, пока судно не выйдет в море?
     Я решил попытать счастья.
     Пожалуй, главная  трудность  теперь  --  увидеть  Уотерса  или  другого
матроса  так,  чтобы  остальные  не  присутствовали, и рассказать ему, что я
задумал. Придется бродить вокруг корабля, пока кто-нибудь из них  не  выйдет
на берег один.
     Я  надеялся,  что  в  крайнем  случае  сумею и сам пробраться на судно,
особенно вечером, когда матросы окончат работу и уйдут на нижнюю  палубу.  В
таком  случае  мне даже незачем сговариваться с матросами. В темноте я сумею
пройти мимо вахтенных и спрятаться где-нибудь внизу. Я, конечно,  без  труда
найду убежище между бесчисленными ящиками и бочками.
     Но  сомнения тревожили меня. Будет ли корабль стоять в порту до вечера?
И не настигнет ли меня дядя с работниками?
     Признаться, первое меня волновало меньше. На судне все так  же,  как  и
вчера,  красовалось объявление: "Инка" отправляется в Перу завтра". Но когда
будет это "завтра"? Во всяком  случае,  едва  ли  судно  собирается  отплыть
сегодня,--  на  набережной  еще лежит множество тюков с товарами, несомненно
предназначенных для этого корабля. Кроме того, я не  раз  слышал,  что  суда
дальнего плавания отправляются не очень-то аккуратно.
     Я  рассудил,  что  вряд  ли  корабль  уйдет сегодня и что ночью я смогу
пробраться на борт.
     Была еще другая опасность -- быть пойманным и доставленным  домой.  Но,
по зрелом размышлении, это казалось маловероятным. На ферме не хватятся меня
до  вечера,  да  и вечером вряд ли станут искать, рассчитывая, что ночью так
или иначе я сам вынужден буду вернуться. Значит, с этой стороны нет  поводов
для опасений.
     Я перестал думать о доме и начал готовиться к выполнению своего плана.
     Я  рассчитывал, что мне придется скрываться на судне не меньше двадцати
четырех часов, может быть, больше. Нельзя же столько времени оставаться  без
еды!  Но где запастись едой? Я уже говорил, что у меня совсем не было денег.
Я не мог купить еду и не знал, где и как раздобыть деньги.
     Тут мне пришла в голову превосходная мысль: продам свой кораблик  и  на
вырученные деньги куплю еду.
     Игрушечное судно мне теперь не нужно --отчего не расстаться с ним?
     Без  дальнейших  размышлений  я вышел из своего убежища между бочками и
отправился по набережной искать покупателя для моего кораблика.
     Я скоро нашел его.  Это  была  лавка  морских  игрушек.  Поторговавшись
немного с хозяином, я продал кораблик за шиллинг[21].
     По-настоящему мое маленькое суденышко с его оснасткой стоило в пять раз
дороже,  и  при  других  обстоятельствах  я бы с ним не расстался и за такую
цену. Но торгаш  понял,  что  я  нахожусь  в  затруднительном  положении,  и
воспользовался этим.
     Теперь  у  меня было достаточно денег. Я отправился в другую лавку и на
все деньги купил  сыру  и  сухарей,  каждого  товара  на  шесть  пенсов[22].
Рассовав  провизию  по карманам, я вернулся на прежнее место между грузами и
снова уселся на ящик. Я порядком проголодался, так как обеденный  час  давно
прошел, и накинулся на сыр и сухари, что весьма облегчило мои карманы.
     Приближался  вечер,  и я решил выйти на разведку. Надо было выяснить, в
каком месте легче всего взобраться на  борт,  когда  придет  время.  Матросы
могут  заметить,  что  я слоняюсь возле судна, но, конечно, им и в голову не
придет, что я делаю это с определенной целью.
     А что, если они опять начнут  насмехаться  надо  мной?  Тогда  я  стану
отвечать им и, пользуясь этим, высмотрю все, что мне нужно.
     Не  теряя  ни  минуты,  я  начал прогуливаться по набережной с нарочито
небрежным видом. Я остановился  около  носовой  части  корабля  и  посмотрел
наверх. Палуба опустилась почти до уровня набережной, потому что нагруженное
судно  сидело  теперь  гораздо глубже. Но высокий фальшборт закрывал от меня
палубу. Я сразу заметил, что нетрудно будет с набережной влезть  на  него  и
проникнуть  на  судно,  держась  за  ванты[23]. Я решил, что это будет самый
правильный путь. Конечно, надо действовать  с  большой  осторожностью.  Если
ночь  будет  не  слишком  темная  и вахтенный матрос меня заметит, все будет
кончено: меня примут за вора, схватят и посадят в тюрьму. Но будь что  будет
-- я шел на риск.
     На борту все утихло. Не слышно было ни шума, ни голосов. Товары все еще
лежали на набережной -- значит, погрузка не кончилась. Но матросы прекратили
работу, и я видел, что на трапе и вокруг люка никого нет. Куда они делись?
     Крадучись  я  поднялся до середины трапа. Передо мной был большой люк и
палуба. Не видно было  ни  синей  куртки  помощника,  ни  засаленных  фуфаек
матросов. По-видимому, вся команда ушла в другую часть корабля.
     Я  остановился и прислушался. Откуда-то из передней части судна до меня
донеслись приглушенные голоса. Я знал, что это голоса  матросов,  беседующих
друг  с  другом.  Вдруг я увидел человека, который прошел мимо трапа. Он нес
большой котел, из которого валил пар.  Там,  очевидно,  находился  кофе  или
какая-нибудь другая горячая пища. Без сомнения, это был ужин для матросов, и
нес  его  кок[24].  Вот почему работа прекратилась и матросы ушли на носовую
часть корабля: они готовились ужинать.
     Отчасти из любопытства, отчасти побуждаемый новой, только что возникшей
у меня мыслью, я поднялся на палубу. Я увидел  матросов  далеко  в  передней
части  судна.  Некоторые  расположились  на брашпиле[25], другие -- прямо на
палубе, держа в руках  оловянные  миски  и  складные  ножи.  Меня  никто  не
заметил,  никто не смотрел в мою сторону. Все их внимание было сосредоточено
на коке и на дымящемся котле.
     Я торопливо оглянулся  --  кругом  никого  не  было.  Моя  новая  мысль
приобрела более четкие очертания.
     -- Сейчас  или  никогда!  --  прошептал  я  и,  нагнувшись, без оглядки
побежал по палубе к основанию грот-мачты. Теперь я находился у  самого  края
открытого  люка.  В  него-то я и собирался забраться. Лестницы не было, но с
талей свисал канат, конец которого уходил вниз, в трюм.
     Я потянул канат и удостоверился,  что  он  надежно  закреплен  наверху.
Крепко ухватив его обеими руками, я осторожно спустился вниз.
     Счастье,  что  я  не  сломал себе шеи, потому что выпустил из рук канат
раньше, чем спустился донизу.
     Я отделался только сотрясением, упав на дно трюма.
     Но я сейчас же вскочил на ноги и, перебравшись через несколько  ящиков,
еще  не  расставленных  на места, спрятался за бочкой и притаился во мраке и
тишине.


 

ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru














Реклама

a635a557