религиозные издания - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: религиозные издания

Раввин Штейнзальц Адин  -  Мистицизм, фундаментализм и современность


Страница:  [1]



   Доброе утро, дамы и господа. Позвольте мне начать с  первой  темы.  Я
хочу добавить: как говорят англичане, иногда мы выбираем человека, иног-
да выбираем тему, иногда мы хотим затронуть определенную тему, а  иногда
тема нам навязывается. В данном случае первая тема была в каком-то смыс-
ле подарком мне, потому что кто-то предположил, что  я  что-то  знаю  по
этой теме.
   Как вы догадываетесь, в большинстве случаев лектору лучше  ничего  не
знать по теме, и тогда возникает очень интересная дискуссия. Когда  лек-
тор что-то по теме знает, он разрушает весь  настоящий  интерес  к  ней.
Тогда уже нет ничего интересного или удивительного:  вы  просто  слышите
то, о чем слышали всегда.
   Итак, по первой теме. Конечно, я могу пользоваться фактами, и я  буду
пользоваться некоторыми из них, но в основном я буду основываться на ис-
тории философии или на любой другой из  так  называемых  "мягких  наук".
Большим количеством фактов мы не располагаем.  Скорее,  то,  что  у  нас
есть, . это идеи. В определенном смысле, я полагаю, уже и в этой  стране
прошло время научного социализма (мы знаем, что для некоторых людей  еще
существует социализм, но не научный социализм), поэтому, говоря о вещах,
не поддающихся точному описанию, мы реально имеем дело с идеями, возмож-
ностями, попытками расположить вещи в каком-то порядке, будь  то  верном
или неверном.
   Итак, позвольте мне начать. Тема лекции - "Мистицизм,  фундаментализм
и современность". Я начну с того, что у всех этих  терминов  есть  общая
черта: каждый из них очень туманен, почти по определению. Я рассмотрю их
один за другим. Я мог бы начать с современности, потому что  о  ней  все
говорят. Действительно, - кто не говорит о современности? Вопрос  заклю-
чается в следующем: каково  же  современное  определение  современности?
Этот вопрос необходимо рассмотреть подробно, и это не  так  просто,  как
может показаться. Так что я начну с вопроса: что  такое  фундаментализм?
Многие заметили, что, если этот термин и имел значение когда-то, он  уже
давно потерял это свое значение.  Термин  "фундаментализм"  используется
сегодня как своего рода "зонтик", и очень  общий  "зонтик",  накрывающий
собой огромное количество различных вещей, имеющих между собой очень ма-
ло общего. Я бы сказал, объединяет эти вещи то, что когда я говорю,  что
кто-то фундаменталист, то я не желаю ему добра. Вначале,  насколько  это
можно проследить, на более ранних этапах современной истории, это  слово
обозначало определенные христианские секты, которые выступали за дослов-
ное восприятие всего, что написано в Библии, в отличие от тех,  кто  пы-
тался придать ей более широкое  и  менее  ясно  определенное  понимание.
Позднее произошло расширение этого термина и появились мусульмане-фунда-
менталисты, евреи-фундаменталисты и, возможно, фундаменталисты  в  любой
другой религии, системе верований или группе... В результате этот термин
стал таким широким, таким туманным, что он включает в себя группы, кото-
рые ни в коем случае не являются фундаменталистскими  согласно  первона-
чальному определению; это группы фанатиков, группы,  ненавидящие  иност-
ранцев, и так далее.
   Итак, фундаментализм становится своего рода всеохватывающим словом, и
теперь, когда оно используется все больше и больше,  и  используется  во
всем мире, - этот термин становится бессмысленным.  Позвольте  мне  лишь
добавить следующее. Широко распространено мнение, что  быть  фундамента-
листом почти по определению плохо. Быть фундаменталистом значит  придер-
живаться очень точного старинного значения и не допускать никакого  раз-
вития и никакого роста понятия. Но рост какого-то понятия  или  развитие
понятия, или то, как понятие меняется, не всегда представляет собой  по-
зитивное явление. Иногда . и я приведу некоторые примеры -  иногда  при-
держиваться настоящего, старого значения слова или термина не только  не
хуже, чем пытаться расширять его; иногда расширение или перенос значения
становится намного хуже оригинала. Приведу один пример, а именно местный
пример. Когда я приехал сюда в первый раз, и это был не простой визит  в
Советский Союз, меня поразило то, что везде, в том числе в церквях и си-
нагогах, висели надписи о том, что Советский Союз - защитник  мира.  Мир
стал почти общеупотребительным культовым словом, и вскоре все уже  гово-
рили о мире, и те, кто был за мир, почти всегда отождествлялись с комму-
нистами, соратниками. Я интересовался этим предметом еще до моего  визи-
та, и я думаю, что слово "мир" в том виде, как оно использовалось в этой
стране лидерами этой страны, имело очень ясное значение, и это  не  было
ни одно из значений, которые можно найти в каком-либо словаре. Мир озна-
чал здесь в общем все, что было хорошо для политики Советского  Союза  в
данный момент. Если вы понимали слово "мир" в соответствии с этим  опре-
делением, которого нет в словаре и которое наверняка не является  фунда-
менталистским определением, тогда оно наполнялось огромным смыслом. Тог-
да вам становилось понятно, как может быть война во имя мира,  почему  у
вас есть оружие в мирное время и как могут существовать концентрационные
лагеря, созданные во имя мира. Дело в том, что произошел перенос  значе-
ния слова "мир". Оно больше не  использовалось  в  своем  первоначальном
значении, а получило значение особое, очень конкретное. Это, кстати, на-
поминает мне вот что... Все присутствующие наверняка читали  книгу  Дик-
кенса под названием "Записки Пиквикского клуба". Там он говорит  об  ис-
пользовании слов "в пиквикском смысле", который  может  абсолютно  отли-
чаться от любых объяснений, которые можно найти в словаре, но тем не ме-
нее этот пиквикский смысл очень важен и им пользуются.  Я  привожу  этот
пример не для того, чтобы убить уже убитое животное -  бывший  Советский
Союз, - а скорее для того, чтобы подчеркнуть тот факт, что были люди  (а
такие люди были и в этой стране и, конечно, в других  странах),  которые
верили в фундаменталистское значение слов и  понимали  слово  "мир"  как
"мир". Как бы странно это ни звучало, они верили в то, что "мир" означа-
ет "мир". Они были, если я буду следовать определениям, фундаменталиста-
ми своего времени. Более, я бы сказал, утонченные  и  просвещенные  люди
дали этому слову другие значения. Кстати, слово "мир", как и многие дру-
гие слова, всегда имело великолепную тенденцию к переносу  значений,  то
есть настоящих значений, а не словарных определений, но  перенос  обяза-
тельно происходил, и в определенный момент мы  уже  не  знали,  что  оно
действительно означает. Это в основном происходит со словами, которые, я
бы сказал, не имеют, или по крайней мере для некоторых не  имеют,  пози-
тивного значения. В основном мы определяем мир  приблизительно  так  же,
как определяем темноту, - это скорее отсутствие чего-то, чем наличие че-
го-то (мир - это "отсутствие войны"), и потому,  почти  по  определению,
это слово не имеет четкого значения. В любом случае, вернемся к основной
теме. Я привел этот пример только для того, чтобы сказать: люди, которые
придерживаются первоначального, может быть, очень узкого значения  слов,
не являются по определению худшими, а расширение  или  перенос  значения
различными путями, как это происходит в религиях, культурах,  политичес-
ких заявлениях, не является положительным или отрицательным, - это прос-
то факт. Итак, говорить о фундаментализме в таком  широком  значении  не
имеет никакого смысла. И если в этой лекции  я  буду  пользоваться  этим
термином, я буду пользоваться им в соответствии с определением,  которое
я ему даю, а именно: фундаментализм - стремление придерживаться текста и
легко понимаемого, простого способа чтения текста. Но я не хочу  пользо-
ваться этим термином в каком бы то ни было уничижительном или политичес-
ком смысле, а буду говорить о "вещи в себе".
   Я не хочу делать то же самое, когда буду  говорить  о  современности,
потому что, конечно, современность - по определению  относительный  тер-
мин. Современность - это обычно что-то  связанное  с  недавним  периодом
времени. Конечно, современность существовала в этом мире в течение  пос-
ледних пяти тысяч лет. Современность была всегда; вопрос  заключается  в
том, что старая современность никогда не была новой  современностью.  Но
дело в том, что в основном это одно и то же.  Существует  очень  древний
египетский текст, в котором автор горько сетует на молодое  поколение  и
говорит: они не уважают родителей, не верят в старые ценности, не выпол-
няют свою работу так, как следует... И он  говорит:  мир  разваливается,
нет никакой надежды на будущее и тому подобное. Все дело в том, что  это
было написано около четырех тысяч лет тому назад, но в этом  по-прежнему
есть ощущение современности. Наконец, если проследить такие вещи на про-
тяжении последних четырех тысяч лет, можно  увидеть,  что  современность
всегда имеет место и всегда происходят изменения, которые заставляют лю-
дей чувствовать себя неудобно. И поэтому современность, с одной стороны,
зачаровывает, а с другой - пугает. Едва ли существует какое-то определе-
ние того, что я бы назвал "нынешняя современность",  -  а  были  сделаны
различные попытки дать определение современности. Некоторые  определения
были полностью экономическими, но многие  термины,  которыми  пользуются
социологи, уже не применимы ко многим вещам.  Существуют  даже  основные
понятия, которые в наше время теряют свое значение или у которых  проис-
ходит перенос значения. Если, например, говорить об экономике... Одно из
происходящих в настоящее время явлений . это  существование  многонацио-
нальных корпораций, то есть огромных компаний,  не  принадлежащих  одной
стране, которыми владеют различные люди, и нельзя даже сказать, кто вла-
делец. Такие компании сегодня настолько велики, что некоторые из них  по
величине сравнимы с небольшими странами, а  мощь  некоторых  сравнима  с
мощью стран среднего размера. И понятие о  нации  ломается,  когда  речь
идет о таких больших группах, в которых даже неизвестно, кто их владелец
в старом значении этого слова, потому что сегодня произошел перенос зна-
чения, в результате которого собственность (владение)  становится  очень
сложным понятием, и уже не ясно, кто владелец: держатель  акций,  дирек-
тор, человек, работающий на промысле... Это только означает, что  совре-
менность сегодня - это размывание многих понятий,  существовавших,  ска-
жем, в XIX веке, возможно, в самом начале ХХ  века,  когда  слова  имели
конкретные определения в социологии, в экономике и даже в том, что каса-
ется стран и границ; теперь эти вещи становятся все более  размытыми.  В
каком-то смысле, если рассматривать современность как настроение и образ
мышления, то я бы сказал, что современность, что не ново, имеет  в  себе
одно общее. Оно заключается в том, что современность по мере своего про-
должения - это сокращение количества определенных и ясных понятий.  Сов-
ременность означает сомнение, сомнение в себе и сомнение в самом  сомне-
нии. Если существует определение чего-то, что называется современным об-
разом мышления, то оно заключается в  том,  что  понятия,  которые  были
всегда общепринятыми и действовали во многих областях  мышления,  стано-
вятся все более и более неопределенными, и вы не  только  не  понимаете,
что они означают, но иногда даже не уверены, означают  ли  они  что-либо
вообще. Люди еще говорят обо многих вещах, но они не уверены в их значе-
ниях. Приведу один пример, скорее как воспоминание. У  меня  есть  друг,
выходец из Франции. Сегодня он профессор физики, теоретической физики  в
Еврейском университете. Что интересно, этот человек также интересуется -
не как профессионал, а как любитель, - еврейским мистицизмом. Он  иногда
даже читает лекции по "Зогару" и другим подобным книгам. Как я уже  ска-
зал, по профессии он физик-теоретик и занимается в основном ядерной  фи-
зикой. Мы как-то говорили на эту тему и, я думаю, оба пришли  к  выводу,
что переход от сегодняшней физики, то есть сегодняшней ядерной и элемен-
тарной физики, к мистической литературе похож на переход из очень  слож-
ного, непонятного, таинственного мира  в  мир  настолько  ясный,  рацио-
нальный и понятный... Это звучит смешно, но я бы сказал,  что  когда  мы
сегодня говорим, например, о физике, то слово означает не так много.  Мы
говорим о заряженных и незаряженных частицах, мы  называем  вещи  самыми
странными именами, и не потому, что мы хотим придумать новые названия, а
потому, что мы все больше и больше оперируем с  явлениями,  которые  все
меньше и меньше понимаем. В результате при переходе к мистической  лите-
ратуре появляется чувство огромного облегчения: там мы хотя бы более или
менее знаем, что такое дьявол, что такое ангел... Конечно, мы с ними  не
встречались, но кто когда-либо встречал в реальной жизни  кварки?  А  мы
все время имеем дело с кварками, и тем не менее с  ангелами  иметь  дело
намного проще. Я уж не говорю о том, что представление об ангелах намно-
го приятнее.
   В основном представление о современности - не только в этом, но  и  в
общих философских терминах - это не  просто  вопрос  сомнения.  Сомнение
почти становится ингредиентом самого мыслительного  процесса.  Я  говорю
это не в качестве доказательства, а скорее как своего рода пример. В ка-
ком-то смысле современная физика вобрала в себя неуверенность Айзенберга
и использует ее формулы. В ином смысле современность использует свою не-
уверенность, свои колебания при создании мира в том виде, в  котором  он
существует сегодня. Итак, сомнение и неуверенность являются сегодня сос-
тавной частью самого процесса мышления. Сегодня  нельзя  ничего  сказать
без такого сложного и неопределенного восприятия  вещей.  Больше  нельзя
полагаться на факты, на сочетания фактов, и  необходимо  очень  подозри-
тельно относиться к любым сочетаниям вещей. Что касается  тех  областей,
где этого еще нет, скажем, грамматики, в которой нет этой  неуверенности
и этой неспособности думать о том, что все, о чем бы ни шла  речь,  воз-
можно, не имеет значения, то практически можно сказать, что эта  область
науки и деятельности еще несовременна.
   Иногда у отдельных лиц есть тенденция придерживаться старых  форм  по
различным причинам. Этих форм придерживаются, например, в языке, а затем
появляется новый филолог, современный филолог, который говорит вам,  что
ни в одном языке просто невозможно делать какие-то  ошибки,  потому  что
если на нем говорят именно так, то это правильно. Итак, в школе вам  го-
ворили, что существует правильная грамматика и неправильная  грамматика,
а по прошествии  определенного  времени  вам  говорят,  что  все  это  в
действительности ничего не значит. Любая грамматика правильна; какой  бы
формой вы ни пользовались, это всегда правильно. Это только вопрос обще-
употребительности и того, насколько вас понимает собеседник. Очень много
сегодня сказано в пользу жаргонов, таких, как пиджин инглиш и другие,  и
не только относительно их красоты и возможности выражения понятия, но  и
о грамматике. Я имею в виду, что в этих языках она уже не  имеет  значе-
ния.
   Таким образом, когда говорят о современности в том смысле, в  котором
этот термин используется в течение последних, скажем,  двухсот  лет,  то
общим знаменателем будет то, что современность - это не сомнение как та-
ковое (сомнение само по себе - древнее явление, начавшееся, возможно,  с
Адама), а придание сомнению значения. Итак, это своего рода  определение
современности. Конечно, оно может  меняться  в  течение  ближайших  нес-
кольких лет, но это будет опять в духе современности. Я бы  сказал,  что
это чувство неуверенности - единственное, что  наверняка  существует.  В
средние века говорили в очень узком аспекте,  в  теологическом  аспекте,
что самый высокий уровень знания - это "я не знаю". Нам сегодня не  надо
много работать, чтобы достичь высочайшего уровня знаний. Мы  начинаем  с
"я не знаю" в самом начале, и оно сопровождает нас в течение всего наше-
го пути. Мы не знаем. Таким образом, в  каком-то  смысле  мы,  возможно,
достигаем высочайшей точки знаний, потому что не знаем, и  мы  от  всего
сердца радостно признаем, что не знаем.
   Итак, я попытался дать определение того, что я понимаю под  современ-
ностью  и  фундаментализмом.  В  этом  смысле,  кстати,   фундаментализм
действительно является той частью, которая  противостоит  тому,  что  мы
назвали бы современностью, потому что он представляет собой попытку дер-
жаться за старые формы, каковы бы они ни были, за старые значения  слов,
за попытку не осуществлять переноса значений. Позвольте мне добавить еще
один пример, имеющий отношение к истории.  Взгляд  на  историю,  который
опять же иногда ошибочен... Как я вижу фундаментализм? Фундаментализм  в
основе своей консервативен. Существует похожая на него тенденция - реак-
ция. Что такое быть реакционером? Быть реакционером - это почти по опре-
делению современное явление. Если человек реакционер, то это  часть  его
идентификации как современного человека. Это не единственный способ  то-
го, как быть современным человеком, но нельзя быть реакционером, не  бу-
дучи современным человеком. А консерватором можно быть на  любом  уровне
развития культуры. Я имею в виду, что, будучи консерватором,  вы  просто
придерживаетесь того, что делали всегда. А реакционер  пытается  сделать
то, о чем мог бы подумать только современный человек, то есть  свергнуть
существующий порядок и попытаться вместо него установить другой порядок.
Итак, если вы пытаетесь изменить скорость движения  мира  или  само  его
движение, то вы работаете в сфере современности, и неважно, работаете ли
вы вместе с ней или против нее. Итак, любой реакционер  в  своей  основе
является современным человеком, и признаком современности в нашей  стра-
не, в этой стране, в других странах является наличие многочисленных  ре-
акционеров. И не стоит удивляться, почему эти люди так активно пользуют-
ся современными технологиями. В действительности они дети современности.
Если кто-то пользуется телевидением или  более  современными  средствами
пропаганды, то это, скорее всего, реакционеры.  Люди  другого  типа,  то
есть консерваторы, наверное, боялись бы этих средств. Реакционер, будучи
современным человеком, даже если он хочет вернуть страну,  культуру  или
что бы то ни было на двести, шестьсот, тысячу лет назад, все равно в ду-
ше является современным человеком, не верящим в существующий  порядок  и
пытающимся сделать что-то другое.
   Теперь позвольте мне перейти к третьей части лекции -  мистицизму.  В
контексте того, что я говорю, я хочу  провести  странную  границу  между
мистицизмом вообще и тем, что представляет собой  исторически  еврейский
мистицизм. Это различие не столько связано с сутью идей, сколько с  тем,
как эти идеи работают в других сферах. Рассматривая мистицизм и мистиков
вообще, я в то же время говорю о еврейских мистиках не как о части этого
явления, а как об отдельном явлении и о том, почему это стало  отдельным
явлением.
   Итак: прежде всего есть общая черта в поведении практически всех мис-
тиков, причем надо иметь в виду, что мистики могут быть не связаны с оп-
ределенной религиозной системой. Можно представить себе мистика  в  рам-
ках, скажем, научного мира. Это может  произойти,  и  это  действительно
происходило; это были так называемые ученые-мистики, которые  не  верили
ни в одну религию, но в рамках нации они в каком-то смысле были мистика-
ми. Итак, это общее свойство мистиков заключается в том, что их  поведе-
ние имеет тенденцию к антагонизму. Это означает, что существует закон, и
каков бы этот закон ни был (закон религии, закон страны,  закон  науки),
мистик - это почти всегда человек, не соблюдающий закон, нарушающий  его
тем или иным образом - иногда потому, что хочет этого, а иногда  потому,
что это ему удобно, - но делает он это почти всегда.
   Различные направления мистицизма и многочисленные мистики  существуют
практически во всех направлениях христианства. Очень сильные мистические
традиции имеются в исламе. Есть мистицизм и там, где он в основном соче-
тается с общим направлением, например, в буддизме или индуизме. Но в лю-
бом случае все мистики  во  всех  этих  системах  были  людьми,  которые
чувствовали и иногда действовали, не придерживаясь законов. У них всегда
была и есть тенденция нарушать закон. Можно сказать, что это -  врожден-
ная часть самой системы. Если у различных направлений мистицизма и  есть
что-то общее, то это вера в то, что люди могут идти дальше внешних  форм
и достигать вещей, представляющих собой настоящую истину. Бытует мнение,
что некоторые люди знают только внешнюю сторону, только скорлупу, а мис-
тик знает ядро, знает внутреннюю сущность вещей. Одни  люди  видят  ваше
лицо, а другие смотрят в вашу душу. Один видит  закон,  а  другой  видит
дальше закона.
   Это представление о том, что есть люди, которые видят дальше  закона,
не связано с мистицизмом как таковым. Но, судя по всему,  мистик  -  это
тот, кто считает, что может заглянуть за внешние черты вещей, туда,  где
находится настоящая истина. Он видит пути внутри других  путей.  Он  так
или иначе видит, что движет вещами, и поэтому, зная правду,  он  уже  не
связан обязательством подчиняться законам. Он может быть очень  осторож-
ным, потому что не в любом месте и не в любой общине можно так поступать
и преступать закон, но в основном можно сказать (и об этом прямо говорят
многие мистические традиции): закон создан для простых людей, он создан,
я бы сказал, для мелких буржуа. Это те самые люди, которые создали закон
для себя, и очень хорошо, что они придерживаются закона,  потому  что  в
общем-то закон неплох. Поэтому пусть они придерживаются  закона.  Но  я,
поскольку в моих силах смотреть вглубь закона, - я не  должен  думать  о
внешних формах.
   Зачем мне идти к посреднику, когда я могу поговорить непосредственно,
в непосредственном контакте? Зачем мне идти по всем этим дорогам, по за-
путанным коридорам, когда я могу пойти прямо к  цели?  Коридоры  созданы
для простых людей; пусть они ждут в нужном месте, в  нужной  очереди.  Я
могу пробиться через все проблемы и пойти прямо к источнику всех вещей.
   Это верно во многих отношениях и для многих мистических  традиций,  в
которых есть одна и та же антагонистическая  тенденция.  Именно  поэтому
церкви, или то, что называют установленной религией, даже когда  шли  по
тому же пути, что и мистики, всегда  очень  подозрительно  относились  к
этим людям и пытались по возможности присматривать за ними.  Даже  когда
их не ловили "с поличным", всегда существовало представление о том,  что
связь между еретиками и мистиками - это не просто  историческая  случай-
ность. Даже несмотря на то, что мистик - это своего рода  суперверующий,
он все равно разрушает ту ткань, на которой сам же и вырос. Это верно  и
по отношению к христианскому мистицизму, говорим ли мы, с одной стороны,
о Якове Беме или, с другой стороны, о ( как я назвал бы  ее)  милой  ев-
рейской девушке по имени Тереса де Авила, которую  католическая  церковь
называет Святой Терезой и которая явно была мистиком.
   Во многих отношениях эта разрушительная тенденция является неотъемле-
мой частью всех мистических систем. Если читать арабскую литературу,  то
арабская литература уже устала от суфистов, даже там, где они стали  мо-
гущественными. А в некоторых странах мусульманского мира, как ни  стран-
но, суфисты стали правителями. В течение многих лет всей Северной  Афри-
кой управляли люди, которые были руководителями суфийских сект.  По-мое-
му, даже имам - правитель Ливии - был Эль-Седуси, главой суфийской груп-
пы "Седуси", и даже сейчас король Марокко теоретически все еще  является
главой и духовным лидером большого мистического направления. Конечно, он
не мистик и больше полагается на ружья, чем на проповеди, но это  пример
того, как мистическая традиция стала истэблишментом.
   Но тем не менее всегда существовало  огромное  чувство  мистического,
потому что мистическая литература, которая в определенном смысле пересе-
кает границы, всегда свободно пользовалась  словами.  Приведу  еще  один
пример, связанный с исламом. Омар Хаям много пишет о вине.  Значительная
часть его поэзии посвящена вину. Как вы знаете, предполагается, что  му-
сульмане вообще не должны пить вина. Но (при том  что  большинство  зас-
тольных песен, стихов о вине написано арабами и мусульманами) существует
обширная литература, в которой вино не просто время от времени  упомина-
ется, а является центральной темой. Современные исследователи,  так  же,
как и верующие в прошлом, полагают, что Хаям говорит не о вине в  прямом
смысле этого слова, а о мистическом опьянении, и все это, я бы сказал, в
высшей степени символическая литература. То есть, когда он говорит о ви-
не, он не думает о вине и вообще не думает об алкоголе. Он думает о  бо-
лее высоких материях. Но даже тогда, когда это так, а выяснить это часто
действительно трудно, тот факт, что мистик пользуется таким  языком,  не
просто открывает путь непониманию, но и явно открывает путь попыткам вы-
яснить, нельзя ли смешать немного мистического "вина" с вином,  содержа-
щим настоящий алкоголь. Подобное происходило также и  во  многих  других
мистических традициях, например, в традициях, возникавших в рамках хрис-
тианского мира, в том числе и в  православной  церкви.  На  определенном
этапе святым, то есть святым-мистиком, считался человек, у которого была
своего рода прямая связь с Б-жественным началом. Такой человек в опреде-
ленном смысле позволял себе большую свободу, и в этом была сверхъестест-
венная сила и в то же время сверхъестественное нарушение законов. Не ду-
маю, что лучшим примером русского мистицизма будет Распутин, но этот че-
ловек был своего рода смешением; он не был совсем не на своем месте. Это
сочетание мистика и человека, стоящего выше правил, или,  если  говорить
практически, нарушающего все правила, какие ему захочется,  не  является
редким. В действительности оно довольно широко  распространено  почти  в
каждой мистической традиции.
   Вернемся в наше время. Сегодня во всем мире существуют и активно себя
пропагандируют различные культы. У этих культов есть лидеры,  гуру,  как
бы их ни называли, и многие из этих лидеров - мистики. По крайней  мере,
если не вдаваться глубоко в тему, они или обладают глубоким  проникнове-
нием в высшие сферы, или делают вид, что это так. Но я  говорю  об  этой
области восприятия вещей. Таких людей много, некоторые появлялись в  Ин-
дии, некоторые в Японии, и я уверен - просто потому, что  каждая  страна
имеет склонность к их появлению, - я уверен, что и в этой стране их мож-
но найти: культы, группы, смеси культов.
   Недавно кто-то написал книгу. Кстати, он тоже такой гуру  на  час,  у
него около четырехсот последователей. Он написал о своем духовном  пути,
и одной из главных тем книги было то огромное разочарование, которое  он
испытал, узнав о личной жизни всех этих гуру. И он  описывает  их  очень
подробно. Это не попытка унизить этих людей, а попытка описать,  как  он
прошел свой путь, узнавая что-то о лидерах крупнейших современных мисти-
ческих групп: что один из  них  помешан  на  сексе,  другой  помешан  на
деньгах, а третий - и на том, и на другом... Он описывает их  одного  за
другим и рассказывает о своем чувстве разочаровании. Недавно я  встретил
этого человека и сказал ему - и он, возможно обиделся, - я  сказал  ему,
что вся эта книга просто отражает еврейский  предрассудок,  потому  что,
будучи евреем, он в каком-то смысле предполагал, что  лидер  мистической
группы должен вести себя, как обыкновенный человек, а это было  ошибкой:
он должен знать, что эти люди по своему собственному  определению  стоят
превыше любого закона. Они не чувствуют себя плохо  оттого,  что  делают
некоторые вещи, которые другим людям могут показаться отвратительными, -
напротив, они считают, что это и есть правильное поведение,  потому  что
главное заключается в том, что вы стоите превыше закона, а закон на  са-
мом деле предназначен для простых людей, и когда вы достигли этого уров-
ня, то вы по-настоящему свободны.
   Приведу прекрасный пример. Расскажу вам о человеке,  стоящем  намного
ближе к нам. Определяя путь мистика, он сказал, что можно понять  многие
вещи из игры в шашки. Он сказал: "Вы всегда продвигаетесь на  один  шаг.
Каждый раз вам разрешается продвинуться только на один шаг. И двигаетесь
вы только в одном направлении. Вы не можете двигаться назад, а все время
должны двигаться вперед. Но, достигнув  последней  черты,  вы  получаете
разрешение двигаться во всех направлениях". То же происходит и в  шахма-
тах. Пешки в шахматах делают то же самое. Они идут к последней черте,  и
тогда пешка может стать слоном, ладьей или ферзем, когда захочет. Таково
же и представление мистиков о том, что, достигнув  последней  черты,  вы
становитесь свободными от любых ограничений; вы можете делать, что хоти-
те.
   Я должен сказать, что, исторически говоря, еврейский мистицизм никог-
да не шел по этому пути. Еврейский мистицизм не только  не  антагонисти-
чен, но, возможно, еврейский мистицизм - одна из сильнейших  опор  того,
что я бы назвал еврейским фундаментализмом. Фундаментализмом, понимаемым
как желание воспринимать вещи дословно, в прямом и простом смысле  слов.
Дело в том, что во всем еврейском мистицизме, с древних времен до недав-
него времени, наблюдается то, что еврейский мистицизм пошел по абсолютно
другому пути. Еврейский мистик - это всегда тот, кто, я  бы  сказал,  не
только соблюдает закон, но его мистицизм всегда  служит  путем  создания
новых законов или значительного уточнения законов. Если читать новые или
относительно новые еврейские книги по религиозному законодательству,  то
можно увидеть, что влияние мистика на законы - это добавление новых  де-
талей, новых форм, но он никогда не идет напролом сквозь старые  законы.
В результате это очень упорядоченный способ восприятия вещей.
   Я не собираюсь и не должен пытаться углубляться в теорию вещей. Поче-
му еврейский мистицизм не пошел по тому же пути, что  и  другие?  Почему
мистицизм везде, где он встречается - от греческих  мистерий  до  учений
современных гуру, - в большинстве своем одинаково  преступал  законы,  и
почему в иудаизме он не делал этого? Конечно, все знают, что мы,  евреи,
. странные люди, но не можем же мы быть настолько странными. Это кажется
почти невозможным: как можно быть мистиком и тем не менее придерживаться
мелких деталей? Таков, в основном, вопрос, стоящий перед евреями в  этом
смысле.
   Не углубляясь в детали, скажу, что это берет свое начало в  абсолютно
другом теологическом понимании закона. Около двух тысяч лет назад  Иосиф
Флавий пытался объяснить греческой общественности образ жизни евреев, он
обращался к образованным людям, которые не были евреями и ничего не зна-
ли об иудаизме. Между прочим, он даже недостаточно хорошо знал греческий
язык, но он сделал все, что мог. Помимо других вещей, он пытался  объяс-
нить, какая система законодательства применяется  евреями.  Он  говорит:
мы, народ, - не аристократия, мы не демократия, мы не  теократия,  и  он
дает этому название . номократия, то есть власть закона. В  определенном
смысле верховным правителем страны является закон, а не царь  и  не  ка-
кой-то орган управления. Был Храм, и были первосвященники, и было Б-гос-
лужение, но все это подчинялось власти закона, и они - и царь,  и  адми-
нистрация - не только не могли нарушать его, но и подчинялись ему. Закон
здесь, насколько можно об этом говорить, идентичен Б-жественному началу,
а не отличается от него. В то время как у других народов есть теократия,
у евреев, видимо, закон стоит на том же месте, на котором у других наро-
дов стоит Б-г. Возможно, это очень странное представление. Оно  рассмат-
ривалось часто и по-разному, но я думаю, что это,  возможно,  правильное
определение, основанное на вере в то, что закон не просто имеет  Б-жест-
венное происхождение, но и сам по себе Б-жественен. Я скажу это на иври-
те: многие народы верят в то, что "Тора мин а-Шамаим", закон дан  с  Не-
бес, но мы верим в Тору, которая сама по себе "Шамаим", что закон -  сам
по себе Небеса.
   Это очень важное различие. Наша мистическая литература говорит: Тора,
то есть закон, и Бог - одно и то  же,  "Тора  и  hа-Кадош-Барух-hy  коль
эхад" . "Закон и Бог - одно и то же". Поэтому поиск Божественного начала
не переходит границы закона, потому что закон - это не  посредник,  а  в
каком-то смысле он идентичен с Богом. Если сравнить это понятие с  хрис-
тианской догмой, то я бы сказал, что если христианство на том  или  ином
уровне верит в воплощение Бога в человеке, то мы, евреи, верим в  вопло-
щение Бога в законе. Опять же, я не буду  детально  углубляться  в  этот
вопрос, но имеется достаточно фактических доказательств  того,  что  это
заявление - не просто результат воображения, но что именно так сами  ев-
реи видят себя. И даже мистик стремился как можно ближе подойти к  тому,
что Божественное начало и закон не разделены,  а  идентичны.  И  поэтому
мистик не выходил за пределы власти закона, но, скорее, работал в тесной
связи с этой системой.
   Позвольте мне вернуться к более общим вопросам. Поскольку мистицизм в
любой форме предполагает постоянную ломку форм, он вполне хорошо сочета-
ется и идет рука об руку с современностью. Конечно, это не является  са-
мой современностью в том виде, как я пытаюсь  ее  описать.  Между  этими
двумя явлениями есть нечто общее, а именно ломка форм, ломка уверенности
или веры в существование формы как самоценного и необходимого явления. В
каком-то отношении можно провести границу,  и  она  существует,  и  люди
сталкиваются с ней, особенно в современности. С  одной  стороны,  и  это
можно видеть вокруг нас, современность открывает путь всем формам мисти-
цизма. Чем больше современности в этом смысле, тем  больше  возможностей
для мистических теорий. Возьмем,  например,  то,  что  здесь  называлось
марксизмом (я думаю, что это правильное определение данного термина, по-
тому что во всех других местах этому явлению давали множество  различных
имен). Была ли стоимость в своей основе системой, не допускавшей  сомне-
ния? На самом деле эта система с самого начала была построена на понятии
так называемого научного социализма, научного для людей, которые  прини-
мали для себя этот штамп. Научным было нечто определенное. Это,  кстати,
доказывает, что люди, принимавшие штампы, не были хорошими учеными,  по-
тому что если бы они были учеными, то они бы не верили настолько  в  то,
что "научный" означает "определенный", "ясный", нечто,  результаты  чего
вам известны от начала до конца. Это между прочим. Но в основе своей это
была форма, это была несовременная форма, и несмотря на то,  что  она  в
других отношениях работала на модернизацию, сама по себе форма эта  была
несовременной. Когда эта форма ломается, как это свойственно  всем  фор-
мам, будь то по верным или неверным причинам, то в  результате  у  людей
появляется возможность поиска за пределами того, что воспринимается  как
закон, за существующими стенами, . поиска чего-то, что отвечает на  воп-
рос: что же за стеной? Что находится за пределами того,  что  мы  видим?
Чтобы это стало возможным не для исключительного человека и не для веру-
ющего, необходимо отклонение мысли, потому что, если я простой  человек,
то я знаю, что стена - это стена, и что нельзя  пройти  через  стену,  а
можно ее обойти. Итак, есть, к примеру, наука (и я в общем-то люблю нау-
ку), и наука говорит вам, что эти твердые вещи сделаны не на 90%, не  на
99%, а на более высокий процент из пустого пространства, в котором  име-
ется своего рода ядро, вокруг которого движутся электроны. Наука идет  и
дальше, и она говорит вам, что существование электронов - на самом  деле
мы пользуемся ими, как символами, электроны во  многих  смыслах  намного
более символичны, чем реальны во многих смыслах . это статистическая ве-
роятность чего-то происходящего. Вы все более и более пользуетесь  физи-
ческими терминами, например, поле - это прекрасное слово,  но  оно  нас-
только туманно... Потому что само понятие волны или поля - это  прекрас-
ная идея, с ней можно работать математически, но, к счастью, вам не надо
объяснять ее другими способами. Я знаю, что были времена,  и,  возможно,
они еще продолжаются для некоторых людей, когда  люди  пытались  понять:
что же такое электромагнитные волны? Давайте просто зададим себе вопрос,
который может задать каждый ребенок: волны чего это? То есть  я  знаю  о
водяных волнах, поэтому я знаю, что такое волна  в  море.  А  что  такое
электромагнитная волна? Волна чего? Затем  появилась  теория  эфира,  то
есть чего-то, что создает волны. Затем, вернувшись назад, не сумев  соз-
дать реальной модели эфира, мы все еще держимся за понятие  о  том,  что
волны существуют. И мы подошли к очень интересному моменту, когда  можно
сказать: мне все равно, из чего состоят эти волны, если я могу  рассмат-
ривать их с точки зрения механики волн и математики волн. Мне все равно,
есть ли эти волны или же они не существуют, если я  могу  оперировать  с
ними. Мне все равно, что это за волны и существуют ли они.
   Когда наука говорит на таком языке, когда наука со времен  Резерфорда
или Нильса Бора начала задавать себе вопросы и стала во многих отношени-
ях намного более передовой, то я могу сказать, что сегодня ученый не ве-
рит ни во что, кроме, может быть, какой-то математики, если он вообще во
что-то верит, и у него есть определенная склонность к  мистике.  Это  не
значит, что он следует этой склонности. Кстати,  ученый  не  обязательно
становится мистиком. В чем-то, и здесь я процитирую  слова  своего  дру-
га-физика: если ученый хочет уйти в мистицизм, то в основном это  проис-
ходит из-за глубокого человеческого стремления к какому-то закону. В се-
годняшнее время намного труднее придерживаться какой бы то ни было  фор-
мы, формального чувства стабильности, говорить о стабильных  формах  или
постоянных формах. Поэтому вы выбираете другую форму, то есть мистицизм,
которая сама по себе борется с этими формами и с существующим  истэблиш-
ментом. Но необходимо помнить, что в этих рамках действует то  же  самое
явление. В каком-то отношении мистицизм еще труднее отделить  от  совре-
менности в этом смысле, потому что мистицизм в основном представляет со-
бой тенденцию к поиску другим, странным путем чего-то превыше сомнения и
превыше вопросов.
   Видите ли, мистик всегда идет странными путями, через туман и неопре-
деленность, пока не найдет Б-га. Это странный путь, и он говорит:  здесь
я остановлюсь. К счастью, современный человек может пойти так  далеко  и
даже найти Б-га, и затем он спросит: а что на Твоей другой стороне? Поэ-
тому он никогда не станет настоящим мистиком, потому что, даже когда  он
увидит Б-га, он захочет узнать, что же на другой стороне вещей.  Это  не
исследование и даже не поиск истины, но это вечное сомнение и недоверие,
в котором и состоит то, что мы сейчас определяем  как  современность,  и
поэтому современность идет рука об руку с мистицизмом, пока в определен-
ный момент им не приходится расставаться, и тогда каждый из них уходит в
свою область.
   Современность может умирать, так же как и многие другие вещи в  прош-
лом. Но пока она существует, у нее есть ее собственные пути, то есть ве-
ра в неверие. Она достигает той точки, где уже ничего  нет  и  ничто  не
стоит усилий. Могут ли люди жить с этим -  это  уже  другой  вопрос,  но
именно таково их состояние в течение современности, и именно поэтому не-
которые люди, достигнув этой высоты в рамках современности, предпочитают
остановиться и повернуть в другом направлении.



 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: религиозные издания

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама