роман - В Бирмингеме обещают дождь - Беляева Юлия
Переход на главную
Жанр: роман

Беляева Юлия  -  В Бирмингеме обещают дождь


Страница:  [1]



Я познакомился с Денисом  Саломахой много лет назад, вскоре после того,
как тот появился  в НИИАНе. Близки мы однако  не были, ибо работали в разных
лабораториях, да и личных дел никогда не имели -- в основном потому, что был
он комсольцем-активистом, а я --  наоборот:  читал  изподтишка  Солженицына,
ездил на  дачу академика Сахарова  пить водку  с сахаровским сыном Димкой и,
вообще, выражал свое  неудовольствие  всеми  доступными мне  полубезопасными
способами.  В качестве комсомольского работника Саломаха казался мне фигурой
противоречивой: при  вполне соответствующей  внешности (высокий,  мордастый,
кровь  с молоком детина)  он имел  несколько странные манеры. Большую  часть
времени  он  пребывал  в  угрюмом и  нелюдимом  состоянии,  которое в редких
случаях  сменялось доходящей до крайности, назойливой  общительностью. И что
уж совсем нехарактерно  для комсомольского вожака, он  был  довольно сильным
ученым и  вполне мог сделать карьеру, не прибегая к общественно-политическим
трюкам  -- я  никогда не мог  понять, зачем ему  это  понадобилось. Впрочем,
наблюдал я его нечасто:  в  коридорах Института, несколько  раз на почему-то
непрогулянных комсомольских собраниях и один раз, в течение трех пропитанных
алкоголем дней -- на "картошке".
     А когда  наступила  перестройка,  и  комсомольские  собрания  вместе  с
поездками  на картошку стали достоянием  истории, мои  встречи  с  Саломахой
стали и того реже.  В предпоследний  раз я встретил его на  почти  безлюдном
митинге уже давно  разрешенного и потому никому не  нужного Демократического
Союза, где он отчаянно спорил с каким-то недоделанным демократом о диктатуре
пролетариата. Обуреваемый удивлением, я остановился послушать, однако, в чем
заключался предмет их разногласий, не уловил: оба, вроде бы, утверждали, что
диктатура -- это плохо. На меня они не  обратили ни малейшего внимания -- из
чего я сделал вывод, что Саломаха меня не узнал.
     В следующий -- последний -- раз мы  встретились  в Англии в 1996  году,
где я к тому времени жил и куда он,  получив грант  Европейского Физического
Общества, приехал на конференцию.  Внешность он все еще имел импозантную, но
выглядел несколько старше своих тридцати  четырех  лет -- что подчеркивалось
его  одеждой  (особенную   жалость   вызывала  поддетая  по   пиджак  желтая
душегрейка).  Он  подошел  ко  мне в первый  же день  конференции;  к  моему
удивлению  оказалось,  что  он  помнит  меня  во  всех  подробностях  --  за
исключением,  пожалуй,  строгача,  вынесенного  им  за  мои  систематические
прогулы комсомольских собраний. О моих делах в Англии Саломаха тоже оказался
осведомлен,  так  что мы,  главным  образом, говорили о  нем. В  отличии  от
большинства  комсомольских  боссов, в  бизнес  он  почему-то  не  подался  и
продолжал заниматься наукой; а на досуге развивал новую социальную теорию, в
которой (помимо рабочих, крестьян и буржуазии) фигируровал класс воров. Дабы
смягчить  его классовый  антагонизм -- а также  потому, что  мне  его  стало
жалко, -- я угостил его пивом; а уж после того,  как я сочувственно выслушал
полный набор его жалоб, отделаться от него стало положительно невозможно. Он
таскался за мною по пятам, систематически не давая общаться с приехавшими из
России старыми друзьями, влезал с дурацкими разговорами  и, вообще, всячески
отравлял  мое  существование.  Периоды  нелюдимости и  общительности,  между
которыми  он  осциллировал в  прежние  времена,  скрестились  теперь  в один
уродливый гибрид:  он говорил почти все время,  но  нес при этом не  веселую
беззаботную чушь, а нечто  угрюмо-агрессивное, направленное в адрес Ельцина,
Жириновского,  демократов, коммунистов,  мафии, Российской Академии  Наук  в
целом и директора НИИАНа академика Шаврентьева в частности.
     Разговор, который  я  хочу  описать,  произошел вечером последнего  дня
конференции.
     Из  Международного  Центра Конвенций мы вышли  около  семи;  перед нами
шумела  плотная, как  театральный  занавес,  пелена  дождя  и  позади нее --
славный город Бирмингем. Нас было  пятеро: обосновавшийся, как и я, в Англии
Леша Громов; вышеупомянутый Денис Саломаха; я; моя бывшая однокашница Юлечка
Вторникова;  а также Илья Левин -- светило мировой науки  и главный моралист
нашей  бывшей компании  (прозванный  друзьями  за кристальность души  "Умом,
Честью и Совестью  Нашей  Эпохи"). Мы были  слегка "под шефе", что  являлось
результатом заключительного конференционного  банкета,  однако  душа просила
еще  --  и мы решили  заглянуть в расположенный неподалеку  паб. Сгрудившись
впятером  под два имеющихся зонтика,  мы прошли  метров двести по вымощенной
коричневым кирпичом  дорожке вдоль  Гранд  Канала и  через  пять  минут  уже
сидели,  попивая  пиво и поедая картофельные чипсы,  на втором этаже уютного
английского кабачка. Несмотря на проливной дождь, посетителей было много, но
нам посчастливилось найти свободный столик  у окна; кругом шумели разогретые
алкоголем и отсутствием необходимости идти завтра на работу англичане.
     Как  это  часто бывает  в  разговоре  когда-то  близких,  но  давно  не
видевшихся, друзей,  беседа  прыгала с темы на тему, вращаясь,  в  основном,
вокруг судеб наших коллег по НИИАНу: мы с Лешкой задавали вопросы, остальные
отвечали.  Некоторое время  обсуждался бывший директор  Коршунов, укравший у
вверенного ему  института триста  тысяч долларов,  -- более всех  его  ругал
непримиримый  в вопросах морали Илюша Левин. Постепенно тема была исчерпана;
"Не-ет,  друзья,   --  подвел  черту  своей  любимой  присказкой  Илюша,  --
порядочный человек всегда остается порядочным и даже не колеблется!"
     -- А я не согласен. -- вдруг выпалил Саломаха.
     --  Не согласен с чем?... -- несколько брезгливо поинтересовался у него
Левин.
     -- С тем, что не  колеблется. -- Саломаха с мрачным  хлюпаньем втянул в
себя  пиво,  -- Колеблется.  Я  вот, к примеру ... --  он  пожевал  губами в
поисках подходящего слова, -- в общем, как бы это сказать ...
     Наступила удивленная тишина.
     --  Ну,  что ты,  Денис!  -- с  приторной  задушевностью  и  ангельским
выражением на лице вмешалась  Юлечка Вторникова, --  В каких-нибудь  мелочах
ты,  может, и колебался, но  уж в серьезных-то случаях, я уверена, поступал,
как подсказывала тебе совесть.
     -- Я про серьезный случай и говорю. -- отвечал польщенный ее вниманием,
но  не  оценивший ее  сарказм,  Саломаха,  -- И насчет  своей  совести  тоже
заблуждаться можно ... -- он неопределенно махнул рукой и умолк.
     -- Трудности с женским полом, поди? -- предположила Юлечка.
     Под  потолком  паба  клубился  табачный  дым;  играющая в смежном  зале
ритмичная  танцевальная  музыка  --  в отличие  от  занавесок  на  окнах  --
оставляла впечатление стерильной.
     -- Ну да ... то есть, нет ... в общем, неохота ... -- Саломаха замолчал
опять.
     -- Так, Денис, настоящие друзья не поступают! -- сделав искреннее лицо,
потребовала Юля, -- Начал -- рассказывай!
     -- Ты, наверное, пьяный был. -- с фальшивым сочуствием предположил Леша
Громов,-- Спьяну, конечно, иной раз такое выкинешь -- сам  потом  не веришь!
-- Более всего они с Юлькой походили сейчас на лису Алису и кота Базилио.
     -- Да нет, трезвый, как стеклышко, -- Саломаха недоуменно задрал брови,
словно чему-то удивляясь, --  То есть, началось-то оно  спьяну, но потом ...
Это, вообще-то, долго рассказывать ...
     -- А нам торопиться некуда. -- находчиво парировал Лешка.
     Я откинулся на стуле, приготовясь слушать. (Саломаху было немного жаль:
парень шел  в расставленную ему ловушку,  задрав хобот и размахивая похожими
на  лопухи  ушами.)  На  лице  Левина  было  написано  брезгливое  осуждение
безответственного  поступка его друзей,  из-за  которого ему теперь придется
слушать откровения этого идиота.
     -- Однажды я спьяну  полез к одной ... даме. В нашей комнате сидела. --
Саломаха неуверенно огляделся по сторонам, -- Это было давно, еще до НИИАНа.
--  он неопределенно махнул рукой куда-то за плечо. -- Короче, в здравом уме
я бы к ней никогда ...
     --  Что,  такая крутая?  -- с животрепещущим интересом поинтересовалась
Юлечка.
     --  Наоборот,  --  простодушно отвечал  Саломаха, --  невзрачная такая,
домохозяйка  ...  не  особо молодая,  не особо красивая  --  что называется,
приличная женщина. -- он неприятно усмехнулся, --  И что мне вдруг вступило?
Праздник, помнится,  какой-то  был  ...  на работе праздновали.  Она  к тому
времени  уходить собралась, пошла  к нам в комнату пальто одевать -- а  я за
ней.
     Он окинул взглядом окружающих и опустил глаза в свой стакан с пивом.
     -- Пьян был ужасно -- и почему-то совершенно не сомневался, что она мне
не откажет: ну, чем я не хорош для такой тетки? -- он неловко развел руками,
-- Она, типа, увещевать меня пыталась, а я ничерта не  понимал, лез  внаглую
...  Короче,  пока  она меня отпихивала -- я член  достал и ей в руку сунул.
Смотри, мол, как я тебя хочу!...
     Наступила  первая  за  этот  вечер  (но  как показало дальнейшее --  не
последняя)  кульминация.  Закрываясь от Саломахи  ладонью,  Юлечка  посылала
умоляющие взгляды уже открывшему было рот негодующему Илюше Левину.
     -- И  как она до  него дотронулась, по ней -- как током ... -- Саломаха
усмехнулся каким-то своим мыслям, -- Задрожала аж и выгнулась вся!
     -- А  у  тебя, Денис, член большой? -- умильно заглядывая ему  в глаза,
полюбопытствовала Юля.
     Левин  поперхнулся пивом и  стал мучительно откашливаться, Леша  Громов
безмятежно улыбался.
     -- Не маленький. -- угрюмо отвечал Саломаха.
     --  Тогда  -- нормальная  реакция.  --  авторитетно вмешался Лешка,  --
Дальше  баба сразу  в  твои объятия должна падать. --  Было  видно,  что его
разбирает смех, но он сдерживается.
     -- Ну вот она и упала, -- согласился Саломаха, -- правда, не в объятия.
Пока  я  соображал, что к чему, она хлоп на колени  и ... -- он покосился на
Юлю, --  ... в общем, стала меня французским способом любить. Я только успел
на стенку облокотиться.
     Левин  достал носовой платок и громко высморкался. Мне  показалось, что
его терпение на пределе.
     -- Молодец домохозяйка! -- уважительно заметил Лешка.
     -- Короче, ахнуть я не успел, как  ... э-э  ...  кончилось все. Тут она
меня легонько  отпихнула, в  урну этак брезгливо сплюнула и  говорит:  "Пить
надо меньше!"  А пока  я свои мысли  собирал -- она хвать свое пальто  и  по
коридору "цок-цок-цок" ...
     --  Действительно интересная  история!  -- одобрила Юлечка, -- И мораль
какая  оригинальная:  "Пить  надо  меньше"   ...  кто  бы  подумал?  --  она
повернулась ко мне, --  А не выпить ли нам  по  этому поводу еще пивка -- а,
Женечка!
     -- Это только начало истории. -- сказал Саломаха, не отрывая взгляда от
своего,  теперь  уже пустого, стакана, --  Сразу-то  тогда я  и  не  подумал
ничего,  штаны  застегнул  и  поплелся  назад.  Зато на  другой день,  когда
проспался, думаю: "Мама родная! Как  же я с  ней дальше работать  буду? Она,
небось, на  какие-то  новые отношения теперь рассчитывает,  а я ни  сном, ни
духом  ..."  Надо, думаю,  с  ней  сразу  как-то  объясниться  -- ну,  типа,
извиниться там ...
     -- Во дурак! -- неодобрительно покачал головой Лешка. -- Кто ж за такие
вещи извиняется, если она тебе дала? Вот если б не дала,  тогда и извиняться
надо -- а так только женщину обидишь!
     -- Да уж какие  там обиды ... -- Саломаха повертел в пальцах  картонную
подставку  из-под своего стакана, -- Короче, прихожу я на работу  -- а тетка
эта на  меня  ноль реакции. Не то,  чтобы  в  сторону  смотрит или,  там, не
разговаривает  -- а просто ведет себя,  как обычно, словно  и  не было между
нами ничего! Был бы я поумнее -- тоже бы спустил это дело на тормозах, а тут
-- завелся:  значит, я переживаю, а ей -- тьфу? И  потом: кабы  не боялся я,
что она  на меня всерьез  глаз  положит, то  был  бы вполне непрочь дело это
повторить ...
     -- Богатый букет эмоций! -- похвалил Лешка.
     С серьезным видом, Саломаха кивнул.
     --  И вот когда народ  из нашей  комнаты на обед разбежался, а она  еще
какую-то работу заканчивала, подошел я к ней  и  начал что-то мычать.  И ...
это ж надо было видеть! Я стою -- она сидит,  но при этом умудряется  сверху
вниз  на меня  посмотреть --  типа, строгая  учительница на  хулигана,  -- и
говорит: "Тем, что я вам вчера сказала, тема исчерпывается!"
     -- Что, прямо так, на вы? -- восхитился Лешка.
     -- На вы, железно, и  по отчеству! Говорит: "Я, Денис Аркадьевич, вчера
даже  как-то  растерялась --  не на помощь  же  звать!  Вы  были  совершенно
невменяемы!" Что ей на это возразишь?... я и отвалил.
     -- ... но эмоции стали еще богаче! -- услужливо подсказал Лешка.
     -- Ну, да!... Зло меня, понимаешь, разобрало: она, значит, мой член ...
-- Саломаха поперхнулся и опять искоса посмотрел на Юлю, -- ... и я же хожу,
как оплеванный! И главное, помню ведь, как она тогда задрожала, да выгнулась
--  а  теперь  говорит,  что просто  от  меня,  пьяного  придурка  побыстрее
отвязаться хотела! Ну, думаю, погоди, ты у меня еще сама попросишь!...
     --  Эт' правильно!  -- компетентно поддержал Лешка, -- На место их надо
ставить, зараз, чтоб знали!...
     --  Ну,  ты  нас  заинтриговал,  Денис!  --  воскликнула Юлечка,  --  А
дальше-то что было?
     --  Поначалу  ничего.  Потому   что  держалась  она  так  ...  э-э  ...
официально, что никак  не подъедешь. Смотрела на меня, как  на пустое место,
говорила только  о  работе, а комплимент скажешь -- презрительно улыбнется и
все  ... у меня только  уши краснели.  Одним словом, не подступиться. Время,
понимаешь, идет, а толку -- ноль.  Через неделю  я  только об одном думать и
мог: как ее трахнуть ... и никакого просвета!
     -- Вот так  ваш брат мужик в  наши  сети и  попадает! -- констатировала
Юля.
     --  Ага. -- не вдумываясь, согласился Саломаха (лицо его порозовело, на
лбу выступила еле  заметная  испарина),  --  Тут-то  я и вспомнил,  как  она
обмолвилась: "Не на помощь же звать ..." Думаю: если в  тот раз не  позвала,
то и в другой не позовет -- главное, в угол ее загнать, заразу!
     Я посмотрел на остальных слушателей: по какой-то причине  Юля  с Лешкой
уже не так походили  на  лису Алису и кота Базилио, как в  начале разговора.
Лицо Левина было красно,  как  мак, -- оставалось удивляться,  как он до сих
пор не взорвался.
     --  А  тут,  как  на  грех,  у  меня ключ от  пустой квартиры оказался:
родственница дальняя уехала на неделю и попросила ее  канарейку ... в общем,
неважно. Короче, был ключ. И разработал я план.
     Саломаха сделал драматическую паузу.
     -- В один  прекрасный день я этой даме что-то  такое наплел, о каких-то
данных, которые у Федорова срочно из дома  надо забрать ... а то он завтра в
командировку едет ... ваша  помощь, мол, нужна, сам быстро не  разберусь ...
-- в общем, целую легенду сочинил. Она,  вроде,  не заподозрила ничего: надо
-- значит  надо,  пошли.  День, помнится,  был прекрасный:  весна, солнышко,
почки  набухают ... часа три,  примерно -- рабочее время. Подошли мы к этому
дому,  там  подъезд еще занюханный  такой, черная  лестница  ... Ну, я перед
дверью целый  спектакль  разыграл --  звонил  сначала,  потом  по  лбу  себя
стукнул: мне ж Мишка ключ дал на тот случай, если опоздает ... Короче, вошли
мы, я куртку снимаю -- мол, дело долгое, располагайтесь. Она спокойно вешает
плащ, в комнату заходит -- а там  даже  стола рабочего нет ... только диван,
телевизор и стулья. Тут я и говорю: "Извините,  мадам, но  только копировать
мы ничего не будем, а  будем продолжать то,  что так успешно с вами  однажды
проделали!" -- и раздеваться начинаю.
     Я  опять  посмотрел  на  своих  друзей:  все  трое  подались  вперед  и
внимательно слушали. Даже лицо  Левина, хотя и было все еще красно, выражало
теперь  не  раздражение,  а  брезгливый  интерес. Шумевшие  вокруг англичане
тактично отошли на второй план, шумевший за окном дождь стал почти неслышен.
     -- Она аж глаза вытаращила, говорит: "И вы так  в себе  уверены?"  А я,
мол, конечно, дверь-то  заперта  --  я вас так просто  не выпущу. И  вот тут
только я и осознал, что для меня теперь назад пути нет.  Понимаете? Я ее и в
самом деле  не  мог выпустить!  Иначе  я потом  не то, что ей  в глаза  -- в
зеркало  не смог  бы посмотреть!  Получилось,  что я  не  ее, а себя в  угол
загнал, и должен был теперь ее трахнуть, чего бы мне это ни стоило.
     Саломаха  достал  из карамана неожиданно чистый носовой платок, отер со
лба пот и глубоко вздохнул.
     -- Я  только на  то надеялся, что в прошлый раз ей самой захотелось  --
ну,  думаю, в конце концов и сейчас захочется, если постараться. Главное, не
сдаваться, добиваться любой ценой -- и тогда  потом все будет нормально. Ну,
она  на  секунду  растерялась  было,  но  тут  же  спохватилась,  брови  так
презрительно подняла, и со своим видом учительским говорит: "Вот еще! Что за
ерунда?  Да я просто уйду и вас спрашивать  не стану!"  -- и к  двери сразу,
обойти меня пытается. Ну, а я  ее, естественно, руками прихватываю --  а она
мне, естественно, по  морде. Я на это внимания не обращаю, прижимаю покрепче
и давай блузку расстегивать ... А она -- прямо, как кошка дикая, я не ожидал
даже. Заехала мне кулаком -- ну, это еще ничего: какие  там у нее кулаки! --
а вот ногти были длинные и острые, так что пришлось руки заломить. Дальше --
больше: кусается,  коленкой попыталась двинуть --  чуть  не попала,  в самом
деле.  И  главное,  все  это  -- молча,  шипит только  сквозь зубы чего-то и
рвется, как дикий зверь ... В один момент чуть в коридор не прорвалась, стул
мне под  ноги опрокинула -- ну, я догнал, заволок обратно и  на  диван сразу
завалил. Она -- когтями в глаза ... едва увернулся, по плечу проехала. И тут
-- не знаю,  как это получилось ... не сдержался,  что ли -- в общем, я ее в
ответ ударил --  раз, другой ... и так от этого завелся -- просто до темноты
в глазах! Да еще эта установка моя  --  любой, мол,  ценой ... Я, понимаешь,
ждал, что уже вот-вот, что еще немного -- и она сдастся, ослабеет, и я снова
почувствую  эту ее дрожь ...  Но  она никак не слабела  --  а я, чем  дальше
заходил, тем больше понимал, что назад  пути нет -- и тем больше злился! Вот
ведь  баба  была: трепыхаться  не  перестала даже, когда ей и  терять-то уже
стало нечего  -- я от  этого совсем озверел! В  глазах -- красный туман,  об
установках уже  знать не знаю,  ведать  не  ведаю, а добиться от  нее одного
хочу:  чтобы сдалась,  наконец, и закричала -- если  не от  наслаждения, так
хотя бы от боли!...
     Саломаха на  секунду остановился, не сводя расширенных зрачков со своих
побелевших от напряжения пальцев, коротко вздохнул и тихо закончил:
     -- В конце концов она закричала.
     Мы  молчали.  Вновь  стали слышны  разговоры  посетителей и шум  дождя.
Саломаха  вдруг  резко  вскинул голову,  но не встретил ни одного  ответного
взгляда. Он снова опустил глаза и, еще раз переведя дыхание, продолжал тихим
сдавленным голосом:
     -- Потом очухался я,  туман  этот в глазах пропал ... Смотрю -- она без
сознания. На ее руках,  где я держал, синяки черные наливаются. Глаз подбит,
юбка задрана, белье -- все в клочья, заляпано кровью ... Короче, картинка из
протокола.  Я  тоже в  виде соответствующем:  расхристанный весь, на рубашке
рукав  оторван, следы от ногтей. Ну все, думаю, приплыли --  восемь лет. Это
как минимум -- а ведь я ж ее сюда заманил предумышленно  ... Семья,  карьера
-- все к черту! Мама не переживет ... сын  без меня  вырастет ... Пять минут
кайфа -- и вся жизнь коту под хвост!
     -- А что, был кайф? -- странно глянув на Саломаху, спросила Юлька.
     --  Был. -- тот  сжал  зубы, и на побледневших щеках  его  перекатились
жесткие неприятные желваки, -- Не столько от секса, сколько... Когда вот так
барьеры   опустишь,  то  опьянение  --  от  чувства  абсолютной  свободы  --
обалденное  ... Да только тут  же мне  и поплохело -- думаю:  Господи, что ж
теперь делать? Может, просто  отвалить, и пусть потом доказывает?  И сам  же
себе и отвечаю:  докажет, в пять минут  докажет! Доплетется в таком вот виде
до ближайшего отделения, и вперед -- через полчаса в кутузке буду сидеть.
     Саломаха помолчал, снова  машинально  взявшись за  свой пустой  стакан.
Потом еще тише, медленно выталкивая слова, продолжил:
     --  И тут у  меня мысль мелькнула: сейчас, пока она в отключке, подушку
на лицо -- и концы в воду ...

     Он сглотнул слюну, и заговорил быстрее:
     -- Думаю: если бросить ее потом в этом же подъезде, но на другом этаже,
никто ее с этой квартирой не свяжет, а я приберусь -- и шито-крыто! Голова у
меня  прояснилась -- прямо, как компьютер: "щелк,  щелк, щелк"  ...  Дальше:
если душить -- я где-то читал, что мочевой пузырь слабеет, -- так надо ее на
пол стащить, чтоб  не на  диване.  Плащ  не забыть -- забрать с собой ... Не
оставить отпечатков пальцев на сумке и туфлях ...  Это я сейчас  рассказываю
долго, а тогда все эти мысли вскачь, параллельно, за секунду какую-то. Там и
подушка  под рукой была, с дивана свалилась -- старомодная такая, вышитая. Я
ее подобрал --  думаю,  маловата  ...  но,  если  двумя  руками прижать,  то
наверно, ничего ...
     Он опять умолк. Задрожавшими руками поставил на стол стакан.

     -- Думаю:  стоп, еще раз,  все  хорошо продумать, чтоб  не  лопухнуться
нигде. И так старательно  представил  все,  что  буду  делать  --  поэтапно.
Душить,  значит, затем  тащить, подтирать -- ну, и так далее  ... Потом -- в
подъезд на разведку:  если никого нет, то  я тело  вытащу и  спокойно  домой
пойду. По яркой солнечной улице. Приду,  буду вести себя как обычно, на всех
смотреть, спокойно разговаривать -- с женой, сыном ...
     Саломаха поднял голову, медленно обвел нас всех взглядом и вдруг  жалко
улыбнулся пухлыми дрожащими губами.
     -- Понимаете, я вдруг так  ярко почувствовал, каково мне будет... Какая
там семья! Если  милиция  не найдет, то я сам ...  не выдержу.  И  тут  меня
холодный пот прошиб: Господи, как же близко я был к тому,  чтобы ... ну нет,
думаю -- лучше тюрьма!
     Он  помолчал, глядя  перед  собой остановившимися глазами, будто  вновь
видя ту далекую комнату.
     -- И что дальше?
     Это спросил Левин -- и так резко и неожиданно прозвучал его  голос, что
я вздрогнул.
     --  Ничего.  --  Саломаха  будто проснулся,  глубоко  вздохнул и  пожал
плечами.  -- Сижу,  жду,  пока очнется.  Решил:  будь,  что будет ... может,
как-нибудь договорюсь  с ней ... ну,  там,  прощенья попрошу ...  Потом  она
пошевелилась, приоткрыла глаза, еще мутные такие --  я набрался духу и начал
лепетать: не знаю, мол, как так получилось, я не хотел ...
     Он  сделал  паузу  и  вновь  оглядел присутствующих,  недоуменно задрав
брови.
     -- А у нее  глаза вдруг  такие круглые стали,  она и говорит: "Ты  что,
Денис, обалдел? Мы же играли! Я думала, ты тоже играешь!"
     Воцарилось  длительное  и  неприятное  молчание.  По  удивленному  лицу
Саломахи было видно, что такой реакции он не ожидал.
     -- И что потом? -- наконец спросил Лешка.
     -- А заревел  я. -- хрипло отвечал  Саломаха, -- Ей-Богу, сроду со мной
такого не  бывало,  ни до,  ни после --  прямо  ревел,  как младенец,  сопли
размазывал  ...  А  она  гладила  меня  по  головке  и  прощения просила ...
Представляете, она -- у меня! За то, что на изнасилование спровоцировала! --
Он снова оглядел присутствующих, задрав брови. -- Все говорила, да говорила:
что,  мол,  у нее и в мыслях ничего  такого не было, что она просто немножко
поиграть  захотела  ...  ну,  разве  что, увлеклась  чуть-чуть, но ведь и  я
увлекся  ...  не могла ж она ни с того, ни с  сего,  отдаться  по первому же
требованию  --  кем  бы она  тогда  выглядела?... вот  она  и пыталась  лицо
сохранить, но ведь было же очевидно, что это -- только игра, раз она  вообще
сюда прийти согласилась ... а ведь  все  мои намерения  были на мне крупными
буквами  написаны  ...  -- Саломаха  говорил  захлебывающейся скороговоркой,
копируя  суетливую   женскую  интонацию  (что  почему-то  вызывало  странное
ощущение гадливости), -- ... и  разве ж она в самом  деле сопротивлялась?...
да если б  она всерьез сопротивлялась, она бы куда надо попала,  а не  мимо,
она так старательно промахивалась, а я не оценил ... и разве ж это я всерьез
ее бил?... всего-то в четверть силы, да так интеллигентно -- ясное дело, что
понарошку ...
     -- И что с ней потом стало? -- спросил я.
     -- Ничего, жива. Что с ней  сделается? -- отвечал Саломаха, -- Мы с ней
потом  еще  два раза на ту квартиру ходили ...  правда уже  без этой дури  с
побоями.
     Он помолчал, а потом добавил:
     --  А вот ту секунду  своего колебания --  запомнил я на всю жизнь  ...
Никогда нельзя быть уверенным, кто на что способен.  Ну ладно, дамочку эту я
не понял ... так чужая душа --  вообще  потемки!  Но  ведь я и в себе черные
дыры обнаружил -- вот что больше всего меня потрясло! Идешь себе, идешь -- и
вдруг  хлоп  в  такую дыру  со всеми  своими потрохами! Среди  бела дня!  На
трезвую  голову! -- он обвел всех  взглядом и умолк.  Рассказ его, очевидно,
был закончен.
     Опять воцарилось молчание  -- еще более  длительное и более неприятное,
чем раньше.
     -- По-моему, ты подонок, Саломаха! -- наконец, хрипло сказал  Левин, --
А  потому  твои  раглагольствования  о  морали  столь  же  некомпетентны   и
безнравственны, сколь и рассуждения человека с неполным средним образованием
о квантовой механике!
     -- Почему же, Илюша? --  притворно удивился Громов, --  Ведь он  же  не
убил  эту женщину ... мог,  а не  убил! В тюрьму готов был пойти, как Родион
Раскольников!
     -- Не юродствуй, Лешка!! -- заорал Левин с  такой яростью,  что люди за
соседними  столиками  оглянулись.  -- Ты ведь все прекрасно  понимаешь  -- у
порядочного  человека  и  мысли  такой возникнуть не  должно -- лежащую  без
сознания  женщину  душить!... -- он побледнел и  откинулся  на спинку своего
стула. Я вдруг вспомнил, что у него слабое сердце.
     --  Илюша! --  Юля наклонилась  к Левину, -- Господи, да не волнуйся ты
из-за  этого  подлеца ... ну,  какое тебе до него  дело?!... Хочешь,  я воды
принесу?
     Левин отрицательно покачал головой. Губы его дрожали -- ни то от боли в
сердце, ни то от ненависти.
     -- А чего вы меня подонком, да подлецом обзываете?
     Странная интонация Саломахи не вязалась со смыслом его слов. Синхронно,
с четырех точек пространства мы перевели взгляды на него -- он улыбался!
     -- А вы и поверили, да?... Ха-ха-ха!... -- по его лицу гуляла кривая  и
несколько жутковатая улыбка ; тело начинало  трястись  в приступе хохота, --
Поверили, да?! Ха-ха-ха-ха-ха!. ..
     -- Так ты чего, набрехал все? -- несвойственно тихо  спросил его Лешка.
На какое-то мгновение мне показалось, что он сейчас ударит Саломаху по лицу.
     -- А ты  думал, я и впрямь насильник?... Ха-ха-ха-ха-ха!... --  зашелся
Саломаха.  --  Да  ежели б  я  был, то неужто  стал на  всех  углах  об этом
рассказывать?...
     -- Господи, какой негодяй! -- хрипло выговорил Левин. -- Это ж надо!...
Какой  абсолютный  и  окончательный  негодяй!  -- Он  отодвинул свой стул  и
медленно поднялся на ноги. --  Жаль, что на такой неприятной ноте приходится
прощаться ...  но  ничего  не  поделаешь.  -- он  кивнул  мне и Юле,  --  До
свиданья, Жень, приятно было после всех этих лет  с  тобой увидеться; Юлечка
--  до скорого. --  он посмотрел на  Громова, -- Леш, ты меня подбросишь  до
гостиницы?
     Прозвучали   прощания.   Лешка  с  Юлей  обнялись  и  поцеловались,   я
(единственный) пожал руку Саломахе. Из паба мы вышли все вместе, но сразу же
разделились:  Саломаха отправился  пешком в  свой бесплатный  приют,  Илья и
Лешка пошли к лешкиной  машине, мы с Юлей -- к  моей (для экономии  денег  и
более  тесного  общения  Юлька  остановилась у нас  дома).  Перед  тем,  как
завернуть за угол,  что-то подсказало мне обернуться -- и я увидал глядящего
нам вслед Саломаху. Таким он и остался  в  моей памяти: несколько обрюзгшая,
но в целом  еще статная, фигура;  куртка  и пиджак расстегнуты ;  в просвете
виднеется желтая душегрейка.
     Я  расстался  с Саломахой с явственным, хотя и ни на чем не основанным,
ощущением,  что  никогда  более  не  увижу  его  --  а  равно  не  услышу  о
рассказанной им  странной истории. Вторая часть этого  предчувствия, однако,
не оправдалась.
     Большую  часть дороги до моей машины мы  с Юлей промолчали;  пятнадцать
лет  нашей дружбы делало молчание необременительным. "Серега твой не жалеет,
что науку бросил?" -- наконец, спросил я ; "Куда там!... -- отвечала Юля, --
Он, поди, и  синус-то  теперь не проинтегрирует!" Ливший весь  день холодный
дождь  превратился в мельчайшую взвесь, равномерно  заполнявшую  все мировое
пространство -- от мокрых коричневых кирпичей дорожки до невидимых в темноте
туч, и  оседал на  наших лицах  тонкой  водяной пленкой. "Но зарабатывает-то
хорошо?" -- "Еле-еле концы с концами сводим."  (Я почувствовал  укол совести
за свое благополучие.) Мы пересекли Площадь Королевы Виктории и углубились в
переулки. "Да что ж это  у вас все время дождь идет!... -- пожаловалась Юля,
-- С  ума  ведь можно сойти!";  "На  завтра  опять обещали." -- отозвался я.
Через  пять минут мы уже сидели  в  машине  -- ехать нам было с полчаса (моя
семья жила в  городе  Ковентри, отстоящем  от  Бирмингема миль на двадцать).
Ветровое стекло запотело -- я включил обдув и поставил подогрев на максимум.
     -- А все-таки он подлец! -- неожиданно вырвалось у Юли. -- У меня такое
ощущение, будто я со скорпионом беседовала ... бр-р! -- она передернулась.
     --  С  каким  скорпионом?  --  переспросил  я, осторожно  выруливая  из
переулка на главную дорогу, -- А-а, с Саломахой  ... Так он  же все набрехал
...
     -- Ты чего,  Жень, -- в юлькином голосе сквозило удивление, -- и впрямь
его уверениям поверил?...
     -- Уверения здесь  не при чем.  --  отвечал я,  глядя  на дорогу, -- Из
самой истории видно, что все это -- брехня.
     -- И каким же это образом?
     Мы  остановились  у  светофора. По тротуару мимо  нас  прошла  компания
болельщиков  "Астон  Виллы",  все  -- в  одинаковых  красно-синих  шарфах  и
шапочках.
     -- Мотивировка у него  хромает  -- и  мужская ее  часть, и  женская. --
объяснил я, -- Скажем, все эти рассуждения о совести: при всем моем уважении
к Денису Аркадьичу, трудно поверить, что ему в голову придет ...
     -- А  вот  тут  я  с  тобой спорить не стану!  --  перебила  Юлька,  --
Комсомольский  вожак,  пошляк,  зануда  беспросветный ... -- да  такой троих
убьет, включая собственную мать, лишь бы тюрьмы избежать!
     -- Я такого не утверждал. -- не  согласился  я. -- Я лишь сказал, что в
такой ситуации он  рассуждать  о совести не  будет. Но она, совесть, у  него
есть --  немного,  но есть ...  поверь, я его  лучше знаю.  Плюс в  решающий
момент  еще капля должна была пробудиться  ...  это ж ведь совсем надо через
свои  инстинкты переступить,  чтобы хладнокровно задушить лежащую без памяти
женщину! И эта капля вполне могла бы  удержать его  от убийства ... то есть,
конечно, если б эта история вообще правдой была ...
     -- Чушь! -- в юлькином голосе чувствовалась хорошо знакомая мне упрямая
нотка,  -- Он  лишь потому не убил,  что испугался  ... испугался,  что  его
милиция поймает, несмотря на его план замечательный!
     Справа  и слева узкую  улицу обступили ярко  освещенные  дома  -- пабы,
рестораны, кинотеатры, ночные клубы ... Тысячи огней преломлялись в мириадах
дождевых капель и смешивались в одно многоцветное марево, оставлявшее во рту
привкус вечера пятницы.
     -- Ну, не знаю, как тебя убедить ... -- сказал я, -- У него и с женской
мотивировкой тоже не сходится ... Кстати: у меня по части изнасилования опыт
небольшой, конечно, но откуда у нее кровь на нижнем белье? Я понимаю, если б
он ей нос расквасил ...
     --  Я,  слава Богу,  тоже не  эксперт  ... тьфу-тьфу-тьфу ...  -- Юлька
суеверно  сплюнула  через   левое  плечо,   --  Однако,   говорят,  что  при
определенной грубости бывает ...
     -- Ну, если так,
 Бог с ним. --  согласился я, --  Ты тогда вспомни, как он ее
повреждения описывал: глаз  подбит,  вся  в крови,  лежит  без  сознания  --
правильно? И при  этом:  всю дорогу думала, что они  "играют", и только кайф
ловила?!... В мои представления о мазохизме это не укладывается!
     --  Сознание  она  могла  потерять не  от побоев,  а  ...  как  бы  это
выразиться ... от восторга ... говорят, и такое бывает. -- парировала Юлька,
--  Кстати, я могу тебе попроще  объяснение предложить, без этих сексуальных
извращений: очнулась  она, значит,  и видит, как Саломаха к  ней  с подушкой
приближается --  он ведь,  небось, подушку эту  так  с  собой  машинально  и
таскал,  верно? Рожа у парня перекошена; "Ну, -- думает тетка, -- конец  мне
пришел!...  Единственный  шанс -- к шутке  все свести!" И свела  ...  умная,
видать, баба.
     Мы выехали на шоссе, я прибавил скорости.
     --  Не  получается,  Юль. -- сказал я, -- Если б она от страха  все это
наплела, то как вышли они потом на улицу -- она бы  первому встречному менту
его и сдала бы!
     -- А вот и не обязательно, что сдала бы! -- с жаром возразила Юлька, --
Ты  здесь, на Западе  забурел  совсем и  от родных  корней оторвался: у  нас
женщине  на изнасилование жаловаться -- себе  дороже ...  менты у нас,  если
хочешь знать ...
     -- Не горячись.  -- перебил я ее, -- Сама посуди,  если даже в ментовку
она его не упекла, то неужели пощечину ему не дала и в рожу не плюнула?...
     --  А  может,  и  плюнула!  --  вскричала  Юля, --  Он,  может,  просто
рассказать не успел!
     -- Успел. -- отвечал я, -- Помнишь, что я у него в самом конце спросил?
     Наступило молчание. Дождь слегка усилился, и я  внимательно  смотрел на
дорогу; справа и слева мелькали ярко-желтые,  как во многих местах в Англии,
фонари. Я бросил косой взгляд на Юльку -- та дулась.
     --   Юль,   ты  чего?   --   удивился   я,   --  Из-за   такой   ерунды
расстраиваешься?... Да что это на всех вас накатило?
     Она промолчала.  Мокрая  дорога  блестела черно-желтыми  бликами, машин
было мало. Мы приближались к Ковентри.
     -- Ты, Жень, стараешься быть  в равной степени добрым ко всем  людям на
Земле! -- вдруг сказала Юлька странно-злым голосом, -- А быть добрым ко всем
--  это все равно, что быть равнодушным к каждому. Очень удобная позиция для
сохранения собственной душевной чистоты и благополучия.
     Опять наступило  молчание. Я включил радиоприемник ; "There's  no
aphrodisiac like  loneliness  ..."  -- мягко  запел  низкий  женский  голос.
Размеренный   стук   дворников  подчеркивал  ритм   песни,  гудение   хорошо
отлаженного мотора создавало ровный уютный фон.
     -- Было ли хоть раз,  чтоб ты попросила  меня  помочь,  а я отказал? --
спросил я.
     -- Нет. -- после паузы ответила Юля.
     -- Бывало ли, что я помогал тебе без просьб? -- спросил я.
     -- Да. -- после паузы ответила Юля.
     В  кабине  машины было сухо и тепло; "... youth,  truth  and a  picture
review  ..."  -- выводил низкий  женский голос. И  тут что-то заставило меня
повернуться к Юле ... она смотрела на меня одним из тех женских взглядов, от
которых у мужчин, в каких бы они отношениях с этими женщинами ни находились,
замирает сердце и перехватывает дыхание.
     -- Я на тебя не сержусь. -- сказал я.

     x x x

     Юля пробыла у нас  еще неделю --  я и моя  жена по очереди катали ее по
окрестным замкам; пару раз ездили в Лондон. Рассказ Саломахи  никак более не
обсуждался, и мне было показалось, что Юля про него забыла. Однако,  когда я
подвозил  ее к идущему в  аэропорт автобусу, она  сказала, что собирается по
приезде в  Москву  проверить саломахину  историю,  как  она выразилась,  "на
вшивость". "Каким  образом?"  --  поинтересовался  я ... но  тут  подошел ее
автобус, и ответа на свой вопрос я не получил.
     В  следующий раз я встретил свою незабвенную  подругу через  год  после
описанных событий  в  Москве. Я пришел  к  ним  с Серегой в  гости --  и  мы
просидели  до четырех ночи.  Уже  незадолго  до ухода  я  вспомнил  странную
историю,  рассказанную  Саломахой,   и  юлино  намерение  проверить  ее  "на
вшивость". "Ничего не получилось, -- отвечала  Юля, -- Я и не видела-то  его
больше."  Согласно  ее  объяснениям,  вскоре  после  возвращения  из  Англии
Саломаха  спутался  с   какой-то  странной   религиозной  сектой  --  ни  то
буддистами, ни то мормонами -- и из Института исчез. А  еще через  несколько
месяцев  до  Юли донесся  слух, что  несчастного экс-комсомольца  нашли  при
невыясненных обстоятельствах с  проломленным  черепом в  его  же собственной
квартире.


 

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: романы

Оставить комментарий по этой книге

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама