Лекомцев Александр  -  Неуёмный эвтаназитёр

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5]

Страница:  [5]

    Сохатый, с крылатой фамилией Климов, хотел было активно возмутиться, но понял, что не совсем прав. Именно поэтому он заскочил в первый же попавшийся продовольственный магазин и машинально полез рукой во внутренний джинсовый кутки, где уже не лежал женский лифчик колоссального размера. Но зато… О, чудо! Он вытащил оттуда небольшую пачку сотенных. Страшно удивился, и ему подумалось, не залез ли он ненароком в чужой карман. Да нет, не наблюдалось такого. И тут его осенило, что это не простые, а дьявольские деньги Так Сохатого (явно, что его недавних сокамерников тоже) отблагодарил его за содействие следствию частный сыщик-колдун (или Сатана) Розов. Сохатый чисто механически пересчитал их. Ровно тысяча. Что делать? Сохатый ощущал, как внутри его борются два начала: светлое и тёмное. Он ещё не определился. Купить водки и закуски на эти чёртовы деньги или порвать их в клочки и бросить тут же в магазине, в урну? Второе в нём оказалось сильней.

    Он подошёл к урне, отделил от пачки одну сотню и разорвал её надвоё и бросил в урну. Но части купюры застыли в воздухе, и каждая стала преобразовываться в отдельную сотенную бумажку.

Пожилой охранник из «ЧОПа» «Свирепый медведь», пристально наблюдавший за этой картиной от неожиданности подпрыгнул вверх и чуть внезапно не сделал, что называется, тройной тулуп.

    - Чего тут скакать с удивлением?- Просто и доходчиво спросил его Сохатый, с незабываемой фамилией Климов.- Или ты не видел, как деньги размножаются?

    - Не-а,- ошарашено, с нервным тиком правого глаза, ответил ветхий и тщедушный представитель «свирепых медведей».- Не приходилось, как-то…

     - Я тоже… не видел. Вот сейчас вместе и… понаблюдаем.

     Но напрасно Сохатый раскатал губу. Не тут-то было. Размножение само собой отменилось. Две сотенные бумажки, исполняя очень замысловатый танец в воздухе, слились в одну. То есть на кармане, из подаренных ему Розовым денег (по заложенной программе данного «волшебства»), у Сохатого должна была иметься только тысяча рублей. Не больше и не меньше. Летающая ассигнация уже спланировала прямо в руки Сохатому и нежно прижалась к своим сестрёнкам-соткам. Явно, происки Дьявола. Но Сохатый, как ему показалось, нашёл выход из положения. Он с широкой улыбкой протянул их охраннику:

   - Возьми, дед! Внукам чего-нибудь… питательного купишь!

   - Я, конечно, должен воздержаться от вашей щедрости, но не откажусь,- охранник взял деньги и спрятал в карман брюк.- Если вам они без надобности, почему бы ни взять. Рассматриваю это не в качестве взятки должностному лицу, а добровольную меценатскую помощь.

   - Вы хотели сказать «спонсорскую», уважаемый?- Сохатый направился в сторону выхода.- Я же, как бы, спонсировал, правда, не знаю кого и зачем.

   - Ничего подобного! Спонсорам деньги возвращают, да ещё с аховыми процентами, а меценату – нет. Меценаты просто дарят. Они, в некоторой степени, лохи. Извините, вас я не имел в виду. Вы просто не в себе…

    С некоторым облегчением на душе Сохатый вышел из магазина, на короткое мгновение пожалев, что из-за своего… тупого суеверия лишился гонорара. Но вдруг он увидел, что, в буквальном смысле слова, проламываясь сквозь стекло и бетон фойе торгового учреждения, к нему по воздуху только что подаренные охраннику сотенные бумажки. Как он ни отмахивался от них, ни рвал, ни топтал купюры ногами, они восстанавливали своё первоначальное состояние и лезли во внутренний карман его джинсовой куртки.

Он, чуть было, не обломал об них ногти.

    Успокоившись, Сохатый завернул за угол дома с твёрдым намерением уничтожить дьявольские деньги. Он, суетливо оглядываясь по сторонам, достал стопку сотенных, положил на край газона. Климов решил поджечь их. Чиркнул спичкой, запылал огонь, и… ассигнации сгорели дотла. Но, как говориться, не долго музыка играла, не долго фраер танцевал. За несколько секунд злополучные деньги восстали, как птица Феникс и вновь оказались в кармане… И тогда Сохатого осенило. Надо попытаться истратить прямо сейчас хоть одну сотенную из этой, натуральным образом, безвозвратной субсидии. Тогда (есть надежда), что он может расстаться с «подарком» этого Дьявола в образе Человеческом.

     Дело в том, что по рассеянности или неопытности, Розов забыл вычеркнуть из памяти Сохатого, Принца и Цапли всю информацию об их пребывании на берегу речки. Ведь только поначалу они предполагали, что находились, всего лишь, в гипнотическом сне. Но дальнейшие события разбили их надежду на… лучшее. Цветок в петлице, бюстгальтер в кармане и явное свидетельство младшего сержанта милиции Негуляева о том, что временно задержанных какое-то время «не наблюдалось в камере».

     Сохатый решительным шагом направился в продовольственный магазин, в тот самый, где-то только что круто обломался охранник   с деньгами, которыми обладал очень не продолжительное время.

Кстати, в тот момент, когда Климов, по второму кругу, входил магазин, пожилой чоповец, увидев его, быстро похромал на цыпочках, как прима-балерина Большого театра, от «демона» в сторону подсобных помещений. Он твёрдо знал, что там, в груде пустых коробок он может надёжно спрятаться от человека, который сначала дарит деньги, а потом их отбирает. Причём, каким-то очень не вероятным и колдовским способом.

     Внешне, но только не внутренне, спокойный Климов подал кассирше сотню рублей и коротко и монотонно сказал:

    - Выбей, красавица, чекушку водки, ту, что за семьдесят рублей. Сдачи не надо!

    - Вот ещё!  Что я нищая, что ли!- Ответила она, бросив для него, в специальную тарелочку, при кассе, чек на приобретение товара и тридцать рублей сдачи.

    Понимая, что из этого ничего доброго не получится, Сохатый нервно схватил чек и три десятирублёвки. Получил у продавца заветный «читок с водярой», которую уже и пить-то не хотелось. Вышел на улицу. Он уже ничуть не удивился тому, что сдача (в трёх бумажках) вылетела из кармана брюк и полетела назад, к кассирше. «Летите, голуби, летите!». Девушка даже не заметила, что откуда-то, «с потолка», в лоточки кассы свалились три «червонца». Но зато она обратила пристальное внимание на то, как из всей её денежной «компании» отделилась и начала медленно подниматься вверх сторублёвая бумажка. Кассирша ловко схватила её рукой, и это стало её роковой ошибкой. Ассигнация, набирая скорость, стремительно потянула работницу торговли по воздуху на улицу, в сторону уходящего в вечернюю (почти уже ночную) мглу  озадаченного и озабоченного Сохатого. Самоё удивительно заключалась в том, что девушка, парящая над головами людей и легко проходящая (вместе со стольником), сквозь бетонную стену магазина, ни у кого не вызвала удивления. Всё правильно, люди погружены в свои заботы, и порой, вместо того, чтобы поднимать голову вверх, чаще всего смотрят себе под ноги. Да и разве может происходить то, чего не может быть? Всякие там разные левитации и прочие хреновины с морковиной представители официальной науки отрицают напрочь. И правильно делают так проще жить, да и на кой чёрт им отвлекаться об вечных обдумываниях своих будущих диссертаций, монографий, рефератов…

     Кассирша, уносимая в ночную даль сторублёвкой, наконец-то, приземлилась. А поскольку ассигнация, как положено, паковалась, именно там, во внутреннем кармане куртки Сохатого, то и рука девушки оказалась там же. Таким образом, работница торговли залезла в чужой карман и не просто обычному прохожему, а, хоть и не известному, но вору-карманнику.

    - Как ваше имя, молодой человек?- Спросила очень удивлённая девушка у Сохатого, торопливо убирая свою правую руку с его груди.- Меня зовут Раиса. Между прочим, я завтра вечером свободна.

     - Мало кто в моей никчемной жизни интересовался моим именем. Но я, вроде бы… Андрейка.- С грустью и не очень уверенно сообщил он.- Очень даже приятно… Я тоже завтра вечером…

     Но Сохатый не договорил, потому что ему показалось, что вместо смазливой и безумно растерянной кассирши Раи стоит перед ним недавняя его знакомая, та самая, деревянная и трухлявая, Василиса.

    Широко раскрыв глаза от ужаса, Климов галопом пустился бежать по улице, прочь от опасного места. Это был бег не стайера, а самого настоящего спринтера, который рискнул покорить марафонскую дистанцию. Он бежал по пешеходной дорожке с таким азартом и энергией, что встречные прохожие откровенно удивлялись ретивости скачущего в манере кенгуру встречного гражданина. Климов теперь окончательно не понимал, то ли он убегает от самого себя, то ли гонится за собой. Но когда он набирал в беге темп, ему казалось, что над ним летают кирпичи и один из них (самый наглый и крупный) басом говорит: «Кому бы спланировать на голову?».

    Только по истечении нескольких дней Розов поймёт, что в отношении Сохатого, Принца и Цапли совершил непростительную ошибку. Ему придётся сделать всё, чтобы убрать из их памяти все «волшебные» события. Кроме того, он отберёт у этих несчастных… кухонных дебоширов гонорар, который невозможно истратить. Он найдёт время и возможность отблагодарить каждого из них при встрече или другим, более простым способом, без «чудес». Так и будет. Но пока Сохатый бежал по улице и не то что бы, озорно и замысловато, но как умел, так и матерился.

 

     Время, проведённое Розовым в КПЗ и на берегу живописной речки, в относительно приятном обществе, не было потраченным без пользы. Ему и не стоило маскироваться под подсадную утку. Он вовремя понял, что не стоит этого делать, поэтому вёл перед мужиками честную и открытую игру. И это они оценили. Но вот  «фокусы», которые он проделывал с ними, сыграли и свою негативную роль. Ибо Принц, Сохатый и Цапля поняли, что не только над ними, «крутыми», но даже и над могущественными людьми, представителями экономических и политических кланов и группировок стоит такая сила, которая… не признаёт ни круговой поруки, ни фантастических банковских счетов. Это их радовало и пугало одновременно. Но через несколько дней его сокамерники напрочь забудут о пикнике на берегу речки, о странных девушках-деревяшках, о деньгах, которые невозможно истратить… В их памяти останется лишь стены КПЗ и суть их разговора с Розовым. А больше ничего и не надо.

    Завтра утром Розов даст короткий отчёт в личной беседе о не столь уж длительной «отсидке» в КПЗ (умолчав об эзотерических подробностях) прокурору Суханову, а сейчас он торопился домой в своём «Ситроене». В эту ночь надо было просто выспаться, но перед этим кое-что взвесить и обдумать. Сейчас он за рулём вспоминал лица своих недавних сокамерников, их рассказы о своей, так сказать, романтической жизни. Они, при своём явном патологическом подозрении ко всему окружающему миру, прониклись к нему определённой симпатией (не без его давления на них) и поочередно, в ярких красках на пикнике рассказывали истории о том, когда и почему встали на скользкий путь. Впрочем, этих-то можно, в принципе, не считать законченными угланами. Встречаются и покруче, причём, много. Далеко за примерами ходить не надо, среди них и недавно почивший рецидивист, убийца-наёмник Удав, по фамилии Самсонов. Но помощников таких у Эвтаназитёра многие десятки миллионов. Удел у них один. Совершил своё – шагай в один из Иных Миров, причём, не в самый совершенный. Иначе и быть не может. Палачи нужны… Но это не значит, что их пути на отрезках Жизни должны быть усыпаны розами.

     Разумеется, что пятьдесят процентов из того, что рассказывали о себе Принц, Сохатый и Цапля были полным враньём. Но ведь залётные на… время в КПЗ и сами свято верили в сказки о своей крутости и, как ни странно, неповторимости. Но человека стоит уважать, хотя бы, за его частичную откровенность. Пусть их рассказы, в принципе, походили один на другой в своей основе, схема почти одна, но… вариации, извините, разные.

    Если взять типичный, может быть, даже собирательный образ, злостного нарушителя закона, скажем, рецидивиста, то получится,- в рассказах и байках,- не такая уж и не приглядная картина. Жесток, хитёр, коварен – что ж, вполне, естественно. Но зато – смел, отважен, решителен, сентиментален, влюбчив, обожает музыку и поэзию, зачастую изучает иностранные языки и философию. Чаще всего, всем этим он занимается в местах не столь отдалённых, когда есть время что-то переценить, изменить в лучшую сторону и разработать дальнейшие планы для прохождения нового этапа своего преступного существования. Никто другой, пожалуй, как человек с криминальным настоящим, не может порой раскрыть перед случайным собеседником свою «неповторимую» романтическую душу и влезть в… чужую. Разумеется, во время исповеди перед встречным-поперечным он не будет называть конкретных имён, фамилий, кликух, дел, случаев… всё в общих чертах. Но всё это будет пропущено через собственноё и особенное «я» и поведано жуть, как душещипательно и эмоционально.

    Завсегдатаи тюрем и специализированных зон, почти постоянные обитатели, не обожают слишком-то конкретизировать многие жизненные ситуации, связанные лично с ними. Как правило, они не распространяются перед мало знакомыми о своих свершённых «подвигах». Если же такая исповедь катит по основательной пьяни, то она – не в счёт. А спросите их всех, то есть каждого в отдельности, даже без свидетелей, причём, на зоне: «За что сидишь?». Так вот, процентов за восемьдесят из них, ответят убеждённо: «Ни за что». То есть отправили его к «хозяину» несправедливо – «по ошибке», «по тупости и злобе прокурора», «западло вляпался» или «пошёл паровозом».

     Нездоровый эгоцентризм развивает и развивает в их характерах повышенную чувственность, в буквальном смысле, до слёз, переходящих зачастую в озлобление. Не отсюда ли у сбившегося с «пути истинного» проявляется любовь и мощный интерес к русским романсам, к полотнам Рембрандта, к сольным ариям Лучано Повороти?.. Не отсюда ли… Впрочем, довольно! Так ведь можно всё Человечество или большую его часть причесать под одну гребёнку и упрятать за решётку. Кто же тогда будет работать и кормить «хозяев жизни», представителей кланов всех сортов, тупоголовых политиканов, «избранников народа» и буржуев, как правило, с сомнительным и криминальным прошлым и… настоящим? Они с удовольствием уничтожили и упрятали бы за решётку добрую половину своих рабов (кавычки здесь не требуются), если бы не желали жить в, так называемом, земном раю.

    Мафия едина, не имеет определённой национальности и зачастую (чтобы оправдать свои преступления) любит выводить в «отчётах перед народами» некое среднее статистическое лицо гражданина или господина. Это выгодно, это удобно… Таким образом, можно легко запудрить мозги любому холую или холопу… любой страны и национальности. Именно это даёт «рулевым» полные и широкие возможности заниматься практической эвтаназией  под самым благовидным предлогом. Подобная практика имела и имеет место на определённых исторических этапах, к сожалению, не только в подавляющем большинстве «демократических» стран, но и в… России. Примеров и доказательств на столько много, что истинным оппозиционерам и диссидентам (не интербичам), есть, что муссировать. Но политические разборки – политикам (Кесарю – кесарево, а Богу – богово), нам же людям, пусть простым, но не однозначным, пора бы уже научиться отличать добро от зла.  Ведь и Розов, хоть и был Эвтаназитёром, но ведь оставался и… Человеком.

     Наша нищета (физическая и духовная) идёт о неверном представлении всего того, что происходит вокруг и в нас самих. Мы ведь, многие из нас, всегда готовы в знак протеста сесть на завалинку и лузгать семечки и твёрдо, даже упёрто, заявить: «Мы, россияне, люди хорошие». Мы развращены от убеждённости в том, что мы свободны. Но мы и не подозреваем, что независимы на столько, на сколько это дано рабам… дешёвой рабочей силе и жертвенному скоту… не только под звёздно-полосатым флагом.

    Но, всё же, истинный уголовный мир в корне отличается от общего. Правда, и он очень и очень разнороден. Уркаганы всех времён и народов считают себя очень положительными личностями (заразительный пример узурпаторов и не коронованных королей) и, при этом, страдающими безвинно. Видно, иные из них считают, что их миссия, к примеру, убивать… Но тогда почему же они не желают быть справедливо убитыми? Почему добрые дяди и тёти в иных странах (наперекор собственному народу) не приводят этот «золотой запас» к смертной казни, а бережно хранят его пусть в «пыльных чуланах», но хранят? Это уже не нонсенс, а сговор чёрных сил. Вот, где должна действовать эвтаназия, а не на полях сражений в угоду чьих-то политических амбиций… всего лишь.

    За размышлениями подобного рода Розов и переступил порог родного дома. Мать, Вера Сергеевна, и Лариса уже давно, с нетерпением, ждали его. Они были несказанно рады тому, что их «узник» жив и здоров. Во время очень позднего, считай, ночного ужина Анатолий быстренько нарисовал им обоим план задуманных на завтра мероприятий. Он только заедет рано утром в Окружную прокуратуру, а потом ни каких дел, ни каких забот. «Отдыхаем!». У Ларисы завтрашний день был свободен от работы, она взяла отгул. А в свой особняк на улице Гороховой они поедут как-нибудь потом. Так уборки хватит на несколько дней.

     После того, как Розов съездить на беседу с полковником юстиции

Павлом Ивановичем Сухановым, они с Ларисой отправятся в Окружной ЗАГС, чтобы подать заявление о вступлении в Законный брак.

 

    Они оба очень уж просили сотрудницу, занимающуюся в ЗАГСе оформлением необходимых документов, чтобы их семейные отношение были зарегистрированы, как можно раньше. Но улыбчивая и не такая уж пожилая дама категорически не понимала, почему у молодых возникла такая спешка. Невеста ведь не на шестом месяце беременности и жених не отправляется в длительный космический полёт. Розов не стал использовать свои чары и способности Эвтаназитёра. Он был вынужден согласиться с тем, что ни какого, в сущности, пожарного случая нет. Но им на раздумье целый месяц не нужен. Чего тут раздумывать? И если браки на самом деле совершаются на небесах (они, по всей вероятности, там чисто платонические, духовные), то, значит, они уже – муж и жена. Но улыбчивую даму почти удалось уговорить.

    - В таком случае, жду вас через девять дней с необходимыми документами и со свидетелями со стороны жениха и невесты, деловито сказала она.- В одиннадцать часов дня. Как раз, будет суббота.

    Они от всей души поблагодарили эту, во всех отношениях, приятную женщину, документально благословляющую брачные союзы. Особенно старался Анатолий.  Розов сначала даже и не знал, чем её отблагодарить. Но, глянув в её довольно сложную жизнь, увидел в там её мужа, никчемного и пустого человечишку, живущего за счёт этой женщины и ежедневно… пьющего.                     «С сегодняшнего дня у этого ханурика,- подумал частный сыщик,- даже запах спиртного будет вызывать рвотную реакцию. А там… всё приложится».

    После коротких раздумий они, всё-таки, решили навестить своё, в будущем, уютное гнёздышко по улице Гороховой. Ларисе не терпелось хоть одним глазком взглянуть на этот большой дом, побывать на  место своего постоянного жительства. Правда, она от смущения и некоторой скромности, своё желание перед Анатолием не афишировала. Рай с милым в шалаше – замечательно! Но двухэтажный особняк… тут слов нет. А если найдётся особа, которая будет утверждать, что роскошь – суета, не верьте ей. Её слова можно будет принять за правду, если он скитница-монашка или ярый последователь террористки Веры Засулич.

 

    А по улице Гороховой, где располагался не только их особняк, но и замысловатые по своей архитектуре и шикарные здания других преуспевающих в жизни граждан, похожих не похожих друг на друга, витал аромат цветов. Душистый, резкий, пьянящий, пряный и… очаровательный. В их саду неухоженные яблони уже дали добрую плодовую завязь. Да и груши тоже. Вишня и малина давно уже осыпались. Что касается огорода, то он основательно зарос сорняками. Даже в парниках огурцы, ещё посаженные Думбадзе, жёлтые от гнева на чёрную действительность, опасливо выглядывали из-под листьев чертополоха. Да, расчётливых и деловых хозяев давно здесь не было. Но совсем скоро они появятся. В следующем году Анатолий обязательно приведёт и сад, и огород в надлежащий порядок. Да и хлам, что лежит в мансарде надо бы убрать, перенести на чердак или освободиться от него.

    В комнатах пыль. Но посуда помыта и аккуратно расставлена на своих местах. Это приходящая домработница, после похорон Думбадзе, чётко отработала свой последний трудовой день.

    - Страшно находиться в этих захламленных комнат,- вздохнула Лариса, никуда не присаживаясь, потому что боялась замарать нарядное пёстрое платье.- Кажется, как будто, и бывший хозяин его находится где-то здесь, рядом.

    Самое странное заключалось в том, что Тимураз Георгиевич, точнее, одно из, так называемых, тонких тел, коих у любого Существа бесконечное множество, находилось здесь. Розов сумел увидеть в воздухи едва уловимые контуры фигуры Думбадзе. Незаметно для своей невесты кивнул ему головой. Ничего в этом странного. Пока наши останки (хоть ничтожная частица пепла) не поглощена одним из «потусторонних» Миров, здесь находится одно из наших условно ментальных тел. Без сомнения. Но не каждому дано почувствовать это и понять.

    - Пока, да. Он здесь находится,- Розов нежно обнял невесту,- но не он сам, а часть Духа его. Но основа его Духовной и Телесной Субстанции совсем в Иной Обители… Тебе, Лариса, трудно представить, где он и кем стал.

    - Ты говоришь об этом так, как будто знаешь…

    - Ни сегодня-завтра мы с тобой переберёмся сюда,- он резко сменил тему разговора.- Мама поможет навести здесь порядок. Домработницу, думаю, нам содержать не стоит. Мы уж, как-нибудь, сами. Ни господа ведь… Где надо и приберём, и подремонтируем.

    - Что об этом говорить. Конечно!- Как бы, возмутилась Лариса.- Я тебе буду и домработницей, и женой, и… любовницей. И ни каких Кларочек и прочих! В гости пусть приходят, на чай,- скорей всего, она просто пошутила на этот счёт.- Но учти, я всегда на боевом посту!

    - А ты – ревнивая. Я и не предполагал,- Анатолий, помолчав немного, сказал.- Все бумаги, рукописи, научные книги, которые остались здесь, мы отдадим Филипчуку. Всё остальное тут – наше. Всё на уровне, и мебель, и ковры, и бытовая техника, и даже картины на стенах… Видишь, даже имеется огромный аквариум с рыбками.

    - Они же голодные!- Всплеснула руками Лариса.- Их столько дней не кормили.

    - Ничего страшного. Аквариумные рыбки могут и месяц-полтора попоститься. Это им только на пользу. Пусть пока питаются зеленью… Тут столько водорослей!

    Анатолий задумчиво наблюдал, как стайка жемчужных гурами старательно общипывает ярко-зелёные листья криптокорины. И ему, почему-то, вспомнился Удав, которого он не так давно утопил, затащив под самое дно баржи. Неприятное воспоминание. Конечно, он Эвтаназитёр. Но его задача не самому убить, а только помочь многим миллионам существ перебраться в Иные Миры, может быть, снова в эту же Обитель, но в… изменённом виде, в ином качестве и даже… количестве. Неважно, Живое всегда будет осознавать себя живым, и нет в том большой беды, что на ином отрезке Бесконечной Жизни, к примеру, Иванов осознает себя… Петровым. Он понимал, что это грубое объяснение Всего Происходящего. Но большинство поймёт Мудреца, если он будет рассуждать именно так.

    А в качестве Человека, а не Эвтаназитёра, он, Розов, если и убийца, то только… наполовину. Выселив Удава из Данной Обители, проще говоря, предав его смерти, вернее, казни, он поступил, как воин, карающий врага. Ведь солдат, когда он защищает свой дом, родных и близких, незнакомых людей, общепринятые ценности и убеждения,- герой. Правда, всё это тоже эвтаназия, помощь свести счёты жизни тем, кто в такой услуге… не нуждается. Но так только кажется, ибо в этом нуждаются всё. А ведь много доброго можно сказать о воине, защищающим, к примеру, Родину. Вот и Розов как Человек ведёт войну с врагами не только с врагами общепринятых моральных норм, правил и законов, но и с самыми жестокими преступниками, на чьих руках кровь людская. Но он и Эвтаназитёр, и пока руководит действиями Самой Главной Земной Смерти (не только в Данной Обители). Он отдаёт ей незримые приказы, пока кто-то, от Всевышнего, не выселит отсюда и его, не взирая на то, что Царь над всеми Царями. Причём коронован не Разумными Двуногими, а Самыми Высшими Представителями Цивилизации Саганов.

    - Может быть, Толя, останемся пока здесь и начнём уборку, - Лариса взяла его за руку.- Тебе есть не хочется?

    - Хочется! Пошли-ка на кухню!

    Там, в огромном холодильнике, да и в двух ещё тех, что поменьше, они обнаружили большой выбор самых разнообразных продуктов. Действовала и микроволновая печь. А в маленьком баре стояли самые различные коньяки и вина. Даже настоящий итальянский вермут «Изалябелла». Они решили продуктами и спиртным затоварить большую дорожную сумку. Если, как говориться, отмечать их твёрдоё решение сделаться мужем и женой, то машину придётся оставить здесь, в гараже.

    Они поймали такси, потом Розов позвонил братьям Арефиным и договорился с ними о встрече прямо на углу дома, где они проживают. Отец Ларисы в это время был на работе. Но с ним у них найдётся возможность встретиться. Так думала Лариса, но не Анатолий… Он знал, что Егор Нилович сегодня ночью уйдёт в Иной Мир. И дела даже не в том, что его туда позвал Лепин. Совершенно в ином. Так выпадает… И Розов не в силах остановить Волю того, кто Везде и Всюду. Да и надо ли мешать Человеку… продолжать жить, а не ютиться здесь, в этом убогом и, во многом, несправедливом Мире. Впрочем, на всех отрезках Вечного Существования предостаточно проблем. И не существует Рая, во всяком случае, в таком виде, в каком его представляют те, кто возомнили себя посланцами и служителями Бога.

    Вместе с братьями Арефиными все четверо они нагрянули в гости к весёлому человеку Иннокентию Мохову. Хотя до конца рабочего времени оставалась уйма времени, но Кеша уже покинул стены своего НИИ. Он уже, около часа, как был у себя дома, в своей однокомнатной квартире по проспекту Ленина. Плотно перекусил и собирался, лёжа на диване, смотреть телевизор. Но гости пришли к нему внезапно и без предупреждения. Ничего не оставалось делать, как быстро перейти из горизонтального в вертикальное положение и пойти открывать входную дверь.

    - О-о! Проходите все и без всяких разуваний! Комнатных тапочек в доме не держу по причине хронической… нищеты и постоянной экономии средств.- Кеша встретил их, как бы, более или менее, восторженно.- Я, как раз, пораньше оказался дома. Сбежал с работы. Надоели эти тупые и скучные рожи!

   Пока Иннокентий галантно и очень вежливо знакомился с теми, кого не знает, то есть со всеми, кроме Розова, Анатолий бесцеремонно прошёл в Моховский «дворец». «Кеша всё тот же,- подумал он,- весёлый до обалдения, только заметно пополнел. Гости, уловив шутливый тон хозяина, быстро настроились на нужную волну. «Ничего квартирка – тут и английского консула принимать можно». Но насчёт «консула» Константин, разумеется, загнул. Сюда, вряд ли, заглянул бы с бутылкой водки даже Первый Министр какой-нибудь очень зависимой страны и её магнатов от американского доллара, который довёл её народ до жалкого, но зато «демократического» состояния… Он бы нашёл повод не пойти сюда, в убогое жилище Мохова. Ведь эту неухоженную квартиру мог бы назвать апартаментами только человек, обладающий очень большим чувством юмора. Возможно какой-нибудь господин из  политической «оппозиции» локального, то есть местного значения.

    Да, обстановка в квартире Иннокентия была убога – разваленный диван, этажерка с книгами (в основном, классики марксизма-ленинизма), три стула, замызганный стол с грудой грязных тарелок, обшарпанные стены… хватала грязи, пыли, мусора и по углам. Да и сам хозяин, несколько не поворотливый и косолапый, в рваном халате, похожем на тюремную одежду, и дырявых войлочных тапочках неопределённого цвета, походил отнюдь не кувейтского шаха, а, пожалуй, - на нищего бродягу Ходжу Насреддина. Мохов заметил, как, Розов, войдя со всеми в Кешин «дворец», тяжело вздохнул.

   - Не тушуйся, задница,- хлопнул Мохов по плечу Анатолия,- это у меня после развода с моей кикиморой такой кавардак. Мы квартиру нашу разменяли. Вот эта мне досталась… после господ бичей. Ремонтировать некогда. Оставлять не имею возможности. Нет в карманах денег. Не поверишь, задница, карманов и тех – нет, одна рвань. У нас, в НИИ, такая зарплата, что лучше бы… добрые советы давали или гречневой кашей выдавали. Как в сказке. Раз, два, три – горшочек, вари!

    - Что за советы тебе нужны, Кеша?- Не очень серьёзно спросил Розов.

    - Сейчас процитирую. Ага, вот,- он изобразил дурашливую гримасу на своём довольно крупном мясистом лице и скрипучим голосом произнёс.- «Я вам советую, Иннокентий Савельевич, подыскать другое место работы, потому что вы смущаете нас своими назойливыми вопросами о зарплате». Я их смущаю! Ага! Уже полгода спрашиваю своё начальство: «До каких пор буду получать не зарплаты, а скромные… чаевые?». Они мне отвечают словами политического классика: «Вся страна, понимаете, напрягается. А вы… ни в одном глазу».

    - Да, сложное время в России…в последние двадцать лет,- поддержал хозяина квартиры Михаил.- И как ты, Иннокентий, выбираешься из этих… органических удобрений?

    - Пока занимаю деньги, налево и направо, у знакомых и незнакомых! Ха-ха-ха!- Оценил юмор гостя Мохов.- Придёт время – разбогатею, тогда и обставлюсь. А сейчас у меня – лежачая забастовка… в антисанитарных условиях.

    Видимо, юмор и простота в обращении с людьми сразу же позволили гостям чувствовать себя здесь почти хозяевами, вести себя просто и непринужденно. Даже Лариса была весела. Такого ещё заразительного, искреннего смеха у своей невесты Анатолий не наблюдал.

    Обстановка была непринуждённой. Братья Арефины повесили свои пиджаки на спинки стульев. А Розов обнаружил в коридоре прямо, на полу, несколько больших гвоздей, куда и примостил свои плащ и шляпу. Лариса же была только в платье, тут проблема с вешалкой начисто отпадала. Потом придвинули шатающийся диванчик к столу, что перенесён из кухни в комнату. Лариса быстро убрала и перемыла посуду. Стало намного удобней. Но главное не это, а великая раскованность, будто внутренняя свобода. Но, увы, эта самая раскованность, всего лишь, её жалкое подобие.

    - А теперь, господа, доуватё увыпьем уводки!- Почти по-английски предложил неунывающий Кеша.- Но для этого надо сложиться на спиритус-вини и жратву. А я пока на нуле. Ура, товарищи!

     Розов, что называется, сделал широкий жест. Для этого требовалось совсем не много – встать со стула, пройти в коридор и принести оттуда большую сумку, наполненную продуктами (в основном, консервами), бутылками с коньяком и вином.

     Когда на столе было всё готово к началу небольшой пирушки, Розов рассказал собравшимся, что он с Ларисой несколько часов тому назад подали заявления в Окружной ЗАГС, чтобы стать законными супругами. Их все от души поздравили, и сразу же выпили по рюмке конька. Лариса, время от времени, уставшая от смеха, уходила в себя. Ей стало немного грустно. Она улучшила момент и шёпотом спросила у своего будущего мужа:

    - Анатолий, зачем нам с тобой всё это надо?

    - Надо, Лариса,- Анатолий решил ответить, все же, помягче.- Понимаешь, человеку иногда стоит немного расслабиться в хорошей компании.

    - Не хватало, чтобы мы с тобой поссорились из-за чепухи,- обиделась она.

    - И не надейся, дорогая моя,- Розов нежно поцеловал её.- Ничего у тебя не получится. Веселись!

    Постепенно, после нескольких выпитых рюмок коньяка (до вина дела не дошло) Лариса вновь повеселела, вошла в общую колею. Стала дышать коллективной атмосферой, как бы выразились многие представители единой философской школы «Марксизма-ленинизма» шестидесятых-семидесятых годов минувшего, двадцатого, века. Хозяин квартиры начал ей казаться не таким уж и пошлым, а даже очень любезным и остроумным человеком. Но, всё-таки, не до конца… Окончательной симпатии не мог у неё вызвать тот, кто неуклюж, неопрятен, неотёсан (при своей учёности), у которого, в его не богатой лексике, то и дело, проскакивают вульгарные слова, заезженные шуточки времён царя Гороха. Раздражало и своеобразное обращение Мохова к мужчинам, которых он называл «задница». И они не обижались и делали вид, что им до фонаря. Ясно, что братья Арефины, как и Розов, прекрасно понимали, что этим самым Иннокентий, как-то, показать своё превосходство над другими.

    В целом Кеша был не дурак. Он знал, как обращаться с дамами. С Ларисой был обходителен, вежлив, даже галантен… Потом, изрядно захмелевший Иннокентий Савельевич вошёл в раж и стал демонстрировать гостям примитивные карточные фокусы, петь, мучить старую полуразбитую семиструнную гитару и даже плясать… индивидуально, в гордом одиночестве. Умудрился даже прочитать стишок Агнии Барто «Наша Таня громко плачет».

    - Эх, задницы,- с восторгом сказал, вытирая рукавом халата обильный пот со лба,- умеем же мы отдыхать культурно, как настоящие интеллигенты. Умеем, если пожелаем! А теперь я предлагаю ещё раз поздравить молодых! И… горько!

    - Сколько ж можно нас поздравлять, Иннокентий Савельевич?- Смутилась Лариса.- Целоваться с Анатолием мы на свадьбе будем, а сейчас, причём, так часто, как-то… неловко.

    - Целоваться, Лариса Егоровна, можно и нужно не только на свадьбе,- неуклюже сострил Мохов,- но и на бракоразводном процессе. Разумеется, шучу! Долгие вам лета и счастья семейного!

    Он поднял вверх, над головой, рюмку с коньком. Потом махом выпил. Всё поступили так же. Лариса нежно поцеловала Анатолия, понимая, что… «горько».

    - Жаль, не будет на нашей свадьбе ни твоей матери, ни моего отца,- с грустью сказал захмелевший Розов.

    Он чуть было не сказал, что и отца её, Егора Ниловича, тоже не будет. Но вовремя осознал, что Ларисе неведомо то, что её отец уйдёт их этого Мира очень и очень скоро. Но Лариса сама, с печалью произнесла:

    - Мне кажется, что и папы моего на нашей свадьбе не будет. Какие-то дурные предчувствия…

    - Брось ты, Лариса, хандру на себя нагонять,- весело сказал Михаил.- Это ведь понятно… У всех женщин такая грусть… возникает перед началом семейной жизни.

    - Точно,- кивнул головой Константин.- Это уже замечено…

    - Вот тут-то и не понятно,- вставил своё веское слово Мохов.- В данной ситуации нервничать должен мужик… А всё – наоборот. Всё уже давно перевернуто с ног на голову, и ведь некоторые утверждают через средства массовой информации, что так и должно быть.

    Лариса отвела глаза в сторону. Да, мама не так давно умерла. Да и отец её беспокоит. Пить стал много и без всякой причины. Сколько не носи в своём сердце горе, ничего ведь не изменится.  Трудно, невозможно к нему привыкнуть. Но… надо. Необходимо. Сейчас с ней был Анатолий, любимый человек. В этом она не сомневалась ни на секунду. Стоит потом объяснить и ему, что пить – не хорошо, что спиртное – это несчастье… А сегодня и она… сама выпила. Уже целых три рюмки коньяка. Конечно же, этого, когда начнётся их размеренная семейная жизнь, не будет. А разговоры за столом продолжались. На самые разные и животрепещущие темы.

    - Если бы я встретил убийцу своего отца,- закусывая венгерским маринованным огурцом и смешно хрустя, сказал Константин,- то повесил бы его, извини, Лариса, за одно непотребное место прямо в подземном переходе… на общее обозрение.

    - Ну, не надо так жутко, господа,- и тут нашёл, что сказать Иннокентий,- опять мы о грустном. Воспряньте духом! Жизнь прекрасна, как сказал один классик времён планового процветания социалистического реализма. Но дело то в том, что все мы… уходим. Все! Без исключения. И банкиры, и бездомные, и слишком паркетные генералы, и молодые солдаты-инвалиды… Надо же быть материалистами. Уходим – назад не возвращаемся. В бессмертие я не верю. Нет его, увы. Я немного учёный человек.

    - Каким ты Мир нарисовал за гранью Этого Отрезка Жизни,- просто сказал Розов,- в таком тебе и обитать, Кеша.

    - Почему же нет бессмертия?- Возразила Лариса.- Я читала, что человек рождается на Земле не один раз.

    - Теорий много всяких,- кивнул головой Михаил,- хотелось бы верить… Что ещё остаётся?

    - А я,- широко улыбнулся Кеша, круто меняя тему разговора,- наберусь смелости – и хлопну перед носом директора нашего НИИ, тупорылого академика… Как надоела мне эта старая обезьяна в мужском обличье, с волосатыми руками и в клетчатых штанах! Такая дубина! Хоть сейчас на экспорт это бревно отправляй! Деловая… древесина! Вон он – задница, да ещё какая!

    - И что дальше, Кеша,- Розов закурил, его примеру последовали братья Арефины,- в грузчики пойдёшь?

    - Зачем в грузчики,- Мохов вытянул подбородок вперёд. Стал хихикать.- Может, я детективы писать начну. Ты мне будешь, Толян, рассказывать про всякие и разные уголовные истории, а я писать… Я лично обязуюсь тебя благодарить от чистого сердца за ценную и полезную информацию. Буду регулярно водкой тебя поить, задница. Прикинь, задарма! Твоя Лариса Егоровна будет довольна. Такая экономия семейного бюджета, представь! Тебе, Толяша, даже с постели не надо будет вставать. В рот тебе засуну воронку, волью два пузыря водяры и - в отрубончик. Баиньки! 

   - Совсем не смешно,- возмутилась Лариса,- это же трагедия!

   - А что?- Оживился Розов.- Шутки шутками, но ведь можно и попробовать. Нет, я веду речь не про то, как ты, Кеша, будешь накачивать меня водкой, а про твоё литературное творчество.

    - Да ну,- саркастически возразил Михаил,- какой из тебя, Кеша, беллетрист! Ты не писатель, а больше – клоун. Поверь, это комплимент. Может, я ошибаюсь, литераторы ведь тоже… всякие бывают. Но ты, как рожу скорчишь, так, не хочешь, а засмеёшься. Тут тебе равных нет.

    - Не перебивай меня, Миша,- Анатолий, шутя, погрозил пальцем Арефину-младшему. По большому счёту скажу, что через два дня, может, и три или чуть побольше, в нашей Окружной прокуратуре мы решили устроить небольшое шоу, ну… чтобы взять преступника… тёпленьким. Там будет всё и показания свидетелей, и опознания, и очные ставки… Понятно, ведение протокола, вооружённая охрана. Мы преступника на пушку возьмём. Такое, к счастью, допускается и практиковалось во все времена.

    Лица братьев Арефиных загорелись любопытством, для Ларисы такое сообщение тоже было новостью. Неужели справедливость восторжествовала? Иннокентий Мохов на мгновение смутился, но потом снов вывесил, как флаг, свою неподражаемую улыбку.

     Вот так они философствовали, курили уже не здесь (учитывая пожелание дамы), а на кухне по двоё и по одиночке… «Выпившие мужики,- тоскливо подумала Лариса,- так похожи между собой». Её опять начала раздражать суета, какая-то, мнимая и не натуральная многозначимость происходящего. Она чувствовалась даже в мелочах. Пустые разговоры… за исключением того, что, возможно, преступник будет уличён и пойман. Явно, её будущий муж сегодня перебрал. Надо будет потом, очень вежливо и ласково, сказать Анатолию, что быть пьяным ему… не идёт. В принципе, ни кого это не красит – ни министра, ни прачку… Меж тем, разговор о будущей писательской карьере Мохова опять, сам собой, возобновился.

    - Мы решили в Окружной прокуратуре, конечно, с участием сотрудников Следственного Комитета, а там меня, хоть и частный сыщик, уважают,- подчеркнул свою значимость Розов,- маленький маскарад устроить.

    - Ради одного преступника?- Откровенно изумился Мохов.- Что-то новенькое!

   - Я повторяю… а ты со мной не спорь, Кеша! Я повторяю, что такое уже было неоднократно. Преступник-то не простой,- Розов решительно мотнул головой.- А, была - ни была, скажу! Всё равно, вы здесь все свои люди. Будем выводить на чистую воду… старшего лейтенанта юстиции, следователя прокуратуры Жуканова Игоря Васильевича.

    - Неужели,- Лариса в страхе прижала ладони к щекам.- Ведь… следователь.

    - Тс-с, ребята! Молчок,- Розов приложил палец к губам и повернулся к Мохову.- Даже стены, сами знаете, имеют уши… Я ничего вам не говорил. Так вот, Кеша, по великому блату, могу провести тебя в кабинет к самому полковнику юстиции Суханову, и ты… послушаешь. Я договорюсь, скажу, что там… учёный, писатель… Ну, это моё дело. А передумаешь становиться писателем, всё равно, тебе интересно будет узнать до суда, который будет сенсацией… века, узнать все подробности.

    - А мне с Мишей можно будет там присутствовать?- Хмуро спросил Константин, сжав кулаки.

    - Нет,- твёрдо ответил Розов,- нельзя! Вам обоим нельзя! Кстати, тебе, Лариса, тоже, ибо твой отец… тоже пострадал по вине этого, скажем так, человека. Вы люди заинтересованные – родственники. Кроме того, на Жуканове много висит всякого и разного. А потом ведь Кеша, а не вы, собирается стать писателем. Где  же он ещё, простодушный бодрячок-добрячок, сможет такое услышать? Может, это и… нарушение правил. Но Павел Иванович пойдёт мне на уступки.

    - Я, Наверное, буду присутствовать,- радостно подскочил на стуле Мохов.- Только как я на своей долбанной работе договорюсь,

чтобы меня отпустили?

    - Тут будет, Кеша, всё тип-топ,- подмигнул ему Розов и встал из-за стола.- Один начальник позвонит другому – и всё замётано. Кроме всего прочего, тебе «восьмёрку» на работе в табеле поставят. А пока, извините, особенно, ты, Лариса, я опять в туалет. Столько выпито.

    Понятно было всем, Анатолий немного перебрал. Видать, дали о себе знать нервные нагрузки. В последнее время их хватало. Пруд пруди. Но вечеринка в целом удалась. Кеша очень трогательно и мило провожал гостей за дверь, обнимал и даже целовал, от чего Лариса была не в восторге, а Розова передергивало. Но он крепился, делая вид, что не ревнует. Потом Мохов, тоже изрядно пьяный, кричал им вслед слова прощания, перемешанные с сальными и штампованными шутками. Попадались среди них и свежие, ещё не совсем затасканные.

    - Всё-таки, весёлый этот Кеша человек и добрый,- сказала Лариса, когда они все четверо садились в подвернувшееся такси.

    - Очень весёлый,- мотнул головой Розов,- очень добрый. Почти филантроп. Но, по жизни, неудачник.

 

    Детективное шоу, как называл большую предстоящую встречу в просторном кабинете прокурора Суханова, директор частного детективного агентства «Ориентир» Анатолий Петрович Розов, явно, передвигалась ещё на несколько дней. Причина была объективна и проста. В ночь этого же дня, когда Анатолий и Лариса подали заявление в ЗАГС, умер её отец Егор Нилович Емельянов. Хоть и обошла его Смерть в тюрьме, но настигла в собственной квартире. Да и диагноз простой – «обширный токсикоз организма, не совместимый с жизнью». Проще говоря, умер он от водки… перепил изрядно.

    Похоронили его быстро и организованно. Провожать его, что называется, в последний путь народу пришло немного. В основном, товарищи по работе. Лариса почти не роняла слёз. Она, как будто, предчувствовала, что так и будет. Да и отец её, как-то обмолвился, что бы она… в случае чего, не переживала шибко. Все умирают. «Да и скучновато мне что-то здесь стало, дочка,- просто сказал он.- Интерес к земной жизни потерян». Разумеется, он пожелал ей и Анатолию счастья в семейной жизни в короткой и приватной беседе с дочерью. Она ещё посмеялась над его словами: «Брось дурить, папа! Лучше завязывай с водкой…». Оказывается, он и не думал шутить и валять дурака.

   Само собой, на кладбище говорили много приятных слов. Больше всех убивался молодой стропальщик Федя Кламов, который совсем недавно «зарыл в землю» дядю Гришу Лепина. Во время поминок он не преминул сказать братьям Арефиным, что уже переселился в квартиру, которую оставил ему в наследство его старший товарищ и крановщик Лепин. В основном, всё нормально.

    - И было бы всё на мази,- слёзно говорил Кламов,- если бы ко мне по ночам… натурально… ни приходил дядя Гриша. А я, как-то, с мёртвыми не очень обожаю… общаться.

   - И что ему от тебя надо? Почему он тебе сниться?- Спросил его Михаил Арефин.- Чего он в сны твои лезет? Ты поинтересуйся у него, когда… нарисуется.

   - В сны?- Удивлённо переспросил Федя.- Мужики, он ведь мне не снится. Он, самым реальным образом, приходит ко мне. То, видишь ли, я посуду не помыл, то не с той девчонкой связался… Про невесту свою позабыл. Так она мне рогов целый лес на башке наставила. А это мне надо?  Хоть я очень и уважаю Григория Матвеевича, но он меня определенно достал!

   - Психушка по тебе плачет, Фёдор,- определённо сказал Константин.- Неужели ты такой слабак? Возьми себя в руки. Перемой, в конце концов, посуду.

   - Причём здесь посуда!- Кламов встал из-за стола и направился домой.- Ему, Григорию Матвеевичу, видать, скучно одному в гробу лежать. Вот он ко мне и приходит…

    Такой странный разговор. Впрочем, ничего странного. Таких, как Кламов много. А что касается Анисимовны, то она не пришла на похороны. Плохо знала покойника Емельянова. Так же и её внучек. Не явился. Да и дел у него своих имелось по горло. Он уже вовсю писал короткие заметки для газеты ««Свободный голос, открытый взгляд». Адольфу Генриховичу Бройману такой писучий сотрудник, как Шура Бриков, вполне, подходил. Он даже находил некоторое (не внешнее, а внутреннее) сходство между ним и покойным Вениамином Крапивиным. Правда, Бриков, писал ещё не так борзо и грамотно. Но, как говорится, на бесптичье и задница – соловей.

   У Брикова всё шло по плану и продуманно. Только по ночам снился ему, среди других, один и тот же сон. Виделось ему, что он заживо горит в очень большом костре и ощущает страшную боль. Вероятно, не прошли ещё до конца последствия его долгой болезни после нападения на Брикова рецидивиста Удава. Но, всё же, странно, ведь чувствовал себя Шура физически здоровым. Что касается незрячего глаза, так тут чудес не бывает. Каким был Бриков, что называется, кривым, таким и остался.

     В эти дни, по-возможности, Анатолий старался быть чаще рядом с Ларисой. Понятно, в период потерь и утрат любой человек в участии ближнего и дальнего, и даже ни в том, чтобы его успокоили, утешили… Розов вскользь и ненавязчиво напомнил своей невесте о том, что, по мнению очень многих истинных учёных, философов и теософов, любая Жизнь не имеет предела. Если бы можно было, каким-то непонятным образом, чётко обозначить какое-нибудь «начало» или «конец», то и Жизнь самого Мироздания была бы нелепа и парадоксальна. Но это, слава Всевышнему, всего лишь, космический нонсенс. Не может умереть то, что никогда не рождалось, а было… всегда. И ведь самое-то любопытное заключается в том, что каждый человек (пусть подсознательно), но знает о Бессмертии Бесконечности. Разве же можно винить Розова в том, что через него проходят все «потоки уничтожения», по сути, являясь Силой Перераспределения Энергии?

 

    В кабинет прокурора Суханова, предварительно постучав в дверь, вошли частный сыщик Розов и начальник Следственного Комитета Растороп. С ними был и третий, грузный, очень сутулый пожилой человек с большими залысинами на голове и с мощным крючковатым носом.

   - Александр Борисович Драбкин?- Спросил его Суханов.

   - Точно, это я,- развёл руками Драбкин.

   - Присаживайтесь, Александр Борисович, в кресла у стола,- предложил Павел Иванович,- и вы, уважаемые коллеги.

    Драбкин, в отличие от вошедших с ним в кабинет, сел на самый краешек кресло. Ясно, был не то, что бы озадачен, а весьма напуган.

    - Как же вы, уважаемый в городе ювелир, Александр Борисович,-

полковник юстиции явно увещевал старика,- умудрились купить такой уникальный перстень всего за тысячу долларов? Причем, скрыли это от органов МВД, ФСБ, да и прокуратуры. Специалисты утверждают, что этой… безделушке цены нет. Историческая ценность, помимо того, что камень в нём не просто многокаратный алмаз чистейшей воды… Бриллиант из коллекции династии ханов, вроде, Ворпай-Гиреев, и уже в семнадцатом столетии имел название «Слеза Луны». Всю эту экспертную работу проделал наш… сотрудник Анатолий Петрович Розов. Впрочем, вы ювелир. Кому, как ни вам, знать о его ценности. Это, получается, достояние России. Ведь, признайтесь, Александр Борисович, не очень хорошо получилось. Тем более, вы приобрели его… в личное пользование, на свои, что называется, кровные…

    - Плохо получилось, согласен,- опустил вниз голову Драбкин,- но когда я увидел настоящий золотой перстень филигранной ручной работы с огромным бриллиантом чистейшей воды, я… потерял разум.

    - Вы, дорогой мой, потеряли не разум, а четыре-пять лет из собственной жизни,- не утерпел Василий Захарович Растороп,- которые вам придётся провести в местах не столь отдалённых. Лично я постараюсь, чтобы всё случилось именно так…

   - Но не будем драматизировать события,- сказал Суханов,- тем более, прокурор здесь пока ещё я… Я надеюсь, что Александр Борисович охотно пойдёт на сотрудничество с вами, Василий Захарович. И это ему зачтётся. Кроме всего прочего, и у ФСБ будет к нему немало самых неожиданных вопросов.

    - Прошу прощения и возможного, хотя бы, фрагментального понимания,- продолжал Драбкин.- Соблазнился! Ведь это же не перстень, а чудо! Я не буду давать ему характеристик. Вы, простите меня благодушно, всё едино, вы ничего в этом не поймёте. Я же признаю, что мне надо будет… присесть на несколько лет. Но алмаз, да и сам перстень стоит этого… Есть предположение, что перстень этот находился в коллекции царицы самой Анны Иоанновны.

    - Продолжайте свой рассказ, Александр Борисович,- поддержал ювелира Розов.- Если бы не ваше содействие, то…

   - Вот именно! Ведь я ж, таки, не очень виноват… Но всё расскажу по-порядку,- взял себя в руки ювелир.- Ко мне три дня тому назад заявился, в мою мастерскую, не в магазин, а именно туда, где я работаю и принимаю заказы, такой клиент… с лохматой чёрной бородой и такими же усами. С диким взглядом. Дал мне в руки этот перстень со «Слезой Луны» и просто поинтересовался: «Тысячу баксов даёшь?». Явно, он не знал того, чем обладает. Я ему молча отсчитал наличными эту… небольшую сумму. Не торговался. Я же не крохобор.

   - Не наговаривайте на себя, уважаемый,- резко и определённо заметил Растороп.- Вы крохобор, да ещё какой! Таких и в столице матушке не так густо… имеется.

   - Если что, то с вами, уважаемый господин начальник буду дискуссировать не я, а мой личный адвокат,- ответил ювелир Расторопу и продолжил.- Только одно меня и поинтересовало, и я спросил клиента: «Конечно, вы сдаёте мне перстенёк вашей покойной бабушки?». Я бы, вполне, поверил, что его бабушка идёт корнями из царской или, в крайнем случае, княжеской семьи. Ведь иметь на руках… не слабый алмаз с названием «Слеза Луны»… Считалось, что он вывезен в период ещё той… революции за рубеж и осел в чьей-нибудь частной коллекции…

    - И что же ответил ваш клиент?- Строго спросил старого ювелира Павел Иванович.

    - Он мне ответил: «Конечно, бабушкин. А вы что, думали, дедушкин?». Но потом, уже через два дня, всё же, я обратился к директору детективного агентства «Ориентир», к этому вот господину Анатолию Петровичу Розову. Страшно ведь такую вещь даже дома держать. Пусть уж лучше бородач вернёт мне тысячу долларов, а перстень оставит себе. Во мне честность победила, господин прокурор.

     Розов молча достал из кармана носовой платок, развернул его и осторожно выкатил на стол начальника Суханова перстень. Даже не специалисту он, разумеется, пришёлся бы по душе.

    - Цены ему нет,- повторил Драбкин.- Работа не здешних умельцев и даже не… питерских. Я предполагаю, что создатель этого чуда сам…

    - Не надо больше ничего говорить… не по делу,- прокурор нервно рассёк правой рукой воздух.- Пока лежать этой самой драгоценности в моём бронированном сейфе

    Суханов завернул перстень в платок, взял его. Потом встал и подошёл к сейфу. Открыл с помощью кода-преднабора тяжёлую дверцу. За ней имелась ещё одна, тоже с кнопками. Через некоторое время исторический реликт и будущий музейный экспонат был надёжно спрятан, за двумя тяжёлыми металлическим дверцами. После этого он сказал:

    - Все из присутствующих здесь видели, как я положил перстень с бриллиантом под названием «Слеза Луны» в сейф. Теперь только я могу открыть его. Оба замка электронные… с сигнализацией. Надеюсь, желающих обогатиться нет?- Кисло улыбнулся полковник юстиции и сел на своё место.

    - Поймите меня целиком и правильно… в комплексе, я бы мог скрыть сам факт его существования, не только приобретения,- оправдываясь, сказал Драбкин.- Ноя честный человек, я ночами не спал, думал, как бы, побороться за справедливость. И сейчас думаю и… не сплю.

    - Причина вашей честности, господин Драбкин, кроется в том,- убеждённо заметил Растороп,- что вы не смогли бы на такой ценности сделать навар, ибо, вряд ли, смогли бы сразу нашли «молчаливого» покупателя. У нас нувориши болтливы. На том и горят. А держать его у себя дома, на самом деле, опасно. Наверняка преступник, рано или поздно, врубился бы и ещё навестил бы вас с целью… шантажа.

    - Или вас просто бы ограбили, Александр Борисович,- поддержал Василия Захаровича частный сыщик Розов,- но предварительно отправили на тот свет. Возможно, не только вас одного…

    - Вы сможете, Александр Борисович,- не обращая внимания на философию и рассуждения ювелира и своих, в принципе, коллег, спросил прокурор,- узнать этого… бородача среди других? Потом, после очной ставки с ним, вы дадите показания!

    - Но это же… опасно,- пролепетал ювелир.

    - Посмотрите! Это он?- Суханов протянул Драбкину фото.

    - Кто же ещё, кроме него? Конечно, он. Это же ясно даже тому, кто его ни разу в жизни не видел,- воспрянул духом Александр Борисович.- Но я то, как раз, имел возможность его наблюдать. Такую бородищу забыть ни как нельзя. Как у Карла Маркса, даже больше и шире. Ещё и нос – огурцом. Лучше уж иметь такой, как у меня, орлиный. Передайте ему большой привет – и пусть вернёт мне мои потом и кровью заработанные деньги.

    - Да, целых четыре поколения копили эти деньги,- ухмыльнулся Растороп,- и половину из них вы заняли у соседа…

    - Скоро вы сами пожмёте ему руку,- успокоил ювелира Розов.- А насчёт ваших денег… Если он их ещё не пропил, то вернёт.

    - Но пить же вредно,- нервозно заметил Драбкин.- Это знают даже юные скауты.

    Полковник юстиции Суханов, задав ювелиру ещё несколько не значительных вопросов, отпустил его с миром и предупредил, что показания в качестве свидетеля и не только на суде Александру Борисовичу давать  придётся, причём, в самом ближайшем будущем. В противном случае – можно, при желании, завести и на него, уважаемого в городе ювелира, завести уголовное дело.                  О долларах, потерянных Драбкиным уже во время его удачной покупки, возможно, безвозвратно, Суханов вести полемику отказался. А Василий Захарович только и сказал на этот счёт:

    - Гражданину, которому вот-вот отрубят голову, должно быть не так важно, какая у него причёска.

 

    Сразу же, после беседы с ювелиром в кабинете Суханова, Анатолий приехал в офис детективного агентства «Ориентир». Надо было привести в порядок всю собранную информацию по делу об убийстве Арефина и Крапивина и, главное, выстроить в логическую цепочку всё происходящее, вернее, уже происшедшее. После этого он намеревался созвониться с Нелли Батицкой, подругой Жуканова. Встречу с ней он откладывал в долгий ящик. Но сейчас понял, что без беседы с ней, не обойтись. Впрочем, блеф. Если бы он пожелал, то, благодаря своим способностям и возможностям, разобрался бы с этим делам, в буквальном смысле слова, в одно мгновение. Но тогда не было бы и его «земной» работы, тогда бы под явное сомнение ставилось (им же самим) существование человека Розова. Остался бы только Великий Саган. Но такое не возможно, ибо он ведь ещё и Двуногий Мыслящий.

    Именно по этой причине он сейчас и расследует убийства, которых в Мирозданческом Плане нет. Арефин продолжает существовать (как и существовал), в ином облике… Но его Духовная Субстанция знает о том, что это именно он, пусть не  Пётр Фомич, а нечто другое… Что касается Крапивина, то его Элеменатльная Основа сейчас в теле Брикова, а сам Шура, если считать условно, очень и очень далеко отсюда… Парадокс. Но с ним не поспоришь, ибо тебя объявят безумцем, даже если ты… Эвтаназитёр. Да и любой школяр или специалист по квантовой механике (как бы, науке) скажет, что эвтаназия на Земле имеет место быть, а вот Эвтаназитёр – абсурд. Им всем проще поверить в существование самого Сатаны и представить его, этаким, злым, жестоким, кровожадным и прочим. Но, что называется, в шкуре частного сыщика – никогда! Никому и в голову придёт, что все неукротимые и смертоносные природные стихии, неизлечимые болезни, глобальные роковые «случайности», милитаристы, политики-узурпаторы, изобретатели оружия самого массового уничтожения, некоторые из которых, почему-то, борются за мир и демократию; главари террористических группировок и прочие мракобесы – это, всего лишь, как бы, мелкие кнопочки огромного «пульта управления», а если сказать точнее, то распределения и перемещения Мирозданческой Энергии.

    Он снял с рычажков телефонную трубку, набрал нужный номер. Никто не отвечал. Повторил эту процедуру ещё и ещё раз. Странно. Ведь Нелли должна быть дома. Нигде не работающая, элегантная домоседка, живущая за счет залётных мужиков… Но яркая женщина, и косметики на её лица килограмма два, не считая массивного веса украшений в причесоне, на мочках ушей, на шее, пальцах, запястьях и… бог знает, ещё где. Выдержав паузу, Анатолий попытался позвонить ей снова. Но тщетно. Никто не отвечал. В это же время неожиданно позвонили в дверь офиса. Он вздрогнул и машинально ощупал пистолет в кобуре, под пиджаком, под мышкой.

    Встав с кресла, он подошёл к двери. Отпёр её. На пороге стояла Нелли Батицкая. На ловца и зверь бежит. Но он не телепартировал её на расстояние, силой своей воли и желания не заставлял эту женщину прийти сюда… Правда, Розов знал, что перед ним именно Батицкая. Однажды он видел её вместе с Жукановым и запомнил её внешность. Ничего не скажешь, симпатичная особа и уверенная в своей неотразимости. Бесспорно, переоценка своих возможностей и значимости. Этакая синеглазка со светло-каштановой пышной копной волос и детским лицом.

    - Войти можно?- Требовательно спросила она.

    - Конечно, можно. Проходите! Вы, кажется, Нелли Германовна Батицкая?

     Она прошла в приёмную, большую комнату,- бесцеремонно села в кресло рядом с журнальным столиком. Подвинула поближе к себе пепельницу, извлекла из сумочки пачку «Мальборо» и, чиркнув колёсиками зажигалки, закурила. Розов причел в кресло, почти напротив неё и тоже закурил. Она внимательно, бесцеремонно и несколько брезгливо разглядывала Анатолия, исследуя бесстыжими глазами его лицо и все видимые части тела. Но взгляд её был таким пронизывающим и, как бы, оценивающим, что он казалось, проникал и под одежду. «Налюбовавшись», она скривила своё детское личико, почти кукольное, спросила:

    - Откуда ты меня знаешь, если ни разу не видел, Розов?

    - Но если ты решила общаться со мной… запросто, по-свойски или, как с человеком третьего сорта, то я попытаюсь ответить тем же. Я догадался, что это ты и ждал…

    - Как видишь, дождался.

    - И что же ты хочешь мне сказать?

    - И что же ты хочешь у меня спросить?- Передразнила его тон Нелли и наигранно страстно предложила.- Ты вот что, Анатолий, закрывай дверь своей сыскной забегаловки на мощные запоры. Я вижу, у тебя диванчик… Чего-нибудь выпьем крепенького, потом пару раз перепихнёмся. Я думаю, у тебя получится… А потом уж и потарахтим о том и о сём.

    - Послушай, ты не нервничай, Нелли! Скажу банально и просто. Возьми себя в руки. Я понимаю, что для тебя, конечно, дело привычное под кого-нибудь забраться… Но ты не с того начала. Растерялась.

    Она стряхнула пепел сигареты прямо на пол. Принципиально. Дабы, хоть этим, но досадить. Продолжила говорить:

    - Согласна и другим способом, не под клиентом. Ты можешь посчитать, что я скучноватый бабец, расхлистанная профура и всё такое прочее. Оно, впрочем, так и есть. Но сути дела всё это не меняет. Ты врубись, жердина стоеросовая, что я люблю Игорёшу. Да-да, не ухмыляйся! Люблю Жуканова!

    - В чём же проблема? Или я протестую против ваших… светлых чувств?

    - Представь себе, я способна на такое, на любовь! Заняться сексом я могу, конечно, даже с Дедом Мазаем и всеми его зайцами. Но, прикинь… люблю Жуканова.

    - Пройдёт лет десять, от силы, пятнадцать, и ты станешь корчить святую, даже ходить в церковь и клеймить позором тех женщин, кому и за двадцать жизней не повторить и сотой части твоих грехов. Я говорю, ведь не только о сексе.

    - Да ты ещё не только частная ищейка, но и психолог с задатками прорицателя, фрукт с претензией изобразить из себя провидца.

    - Чего тут предсказывать, когда всё на твоём лице написано? Таких, как ты, много. А жаль! Я только к тому всё это говорю, что у тебя довольно странное представление о любви,- холодно произнёс Анатолий.- И кроме того. Если ты ещё раз, как-нибудь, ненароком назовёшь меня жердиной или дашь мне… подобные определения и будешь со мной разговаривать таким тоном, как будто я штатный чистильщик твоего туалетного коврика, то…

    - Что тогда?- Она закинула ногу на ногу, не столько завлекая, сколько умышленно раздражая его.- Что же произойдёт?

    - Я выброшу тебя за окно вместе с рамой. Шутить мне некогда.

    - Ой, какие мы грозныё! Ну, ладно. Молчу, молчу!

    - Послушай,- вдруг совершенно невпопад спросил Розов.- Игорь тебя ни кому не ревнует?

    - Представь себе, нет. Я, кстати, его – тоже. Такие вот… у нас шведские отношения. Но мы не можем друг без друга. Звучит, как в песне, для меня, честно сказать, не понятной, «мы не можем друг без друга». Но такова истина,- она погасила сигарету.- Я хочу сказать вот что. Я абсолютно в курсе всех дел Игоря.

    - Даже знаешь, что, когда приезжал на каникулы из Москвы, в студенческие годы заказал одному уголовнику убийство, правда, мерзавца? Это не так важно. Суть то в том, что… заказал убить! Тогда ещё его папа и мама были во здравии. А денежки всегда в этой… политизированной семейке имелись.

    - Об этом я знаю. Игорь мне по-пьяни рассказывал,- она стала говорить серьёзней.- Я понимаю, ты умнее Игоря, хитрее. Чего уж там скромничать. Ты насел на него, как медведь. Какой срок ему за то, что было? Заказ убийства, укрывательство беглого рецидивиста, взятки, рэкет, вымогательство, шантаж, подделка документов… Вроде, все перечислила.

    - За всё это лет двадцать пять наберётся в совокупности. Ты ведь поскромничала. Кое-что и не назвала,- Анатолий тоже погасил сигарету.- Но тут я допускаю, что ты не в курсе. Скажи мне вот что. Он мог бы убить человека и даже нескольких? Мог бы присвоить ценный клад?

    - Боже ты мой!- Она заплакала и стала выглядеть беззащитной девчонкой.- Конечно, мог. Вот, в чём беда. Мог! Значит, не обо всём он мне рассказывает. Опасается. Я и так его осуждаю за… всё и жалею. Кто же ещё его поймёт? Жена? Эта набитая дура с академическим дипломом? Как монастырская девственница, суровая и справедливая…Не она. Я… Только я. А ты – жестокий болван! Можешь вышвырнуть меня в окно, но ты – болван! Именно ты вывел на Игоря и ментуру, и прокуратуру! За что ты ему мстишь? Завидуешь его удачам?

    Удачам? Смешно и дико. Разве можно назвать великим везением пожизненный срок? Понятно, убийц и всяких, самых разных «изысканных» преступников надо лишать жизни. И это справедливо. Но и там, на специализированной зоне, где нет (как правило) у зека никаких перспектив выйти на свободу, жизнь не такая уж и «малиновая», и многие из этих ублюдков молят Господа, чтобы тот даровал им… Смерть. Зачастую так и случаются. Они там очень хорошо подыхают, даже от… расстройства желудка или насморка. Беспощадные и бескомпромиссные охранники не поют им на сон грядущий колыбельных песен и не так уж часто говорят с нелюдями, что называется, за жизнь. На их безымянных могилках только колышки с табличками, где написано три буквы - «ПЛС». «Пожизненно лишённый свободы». Она к ним приходит лишь после их смерти, и то ведь, Там, за Гранью, никто их не ждёт, что называется, с хлебом и солью. «Там вам – не тут».

    Эвтаназия эвтаназией. Совершив ряд убийств на предыдущих Отрезках Жизни, уничтожений существ, подобных себе, они только частично, как бы, отработали некоторые «шалости» своих былых намерений… Помогли кому-то переправиться в Мир Иной только потому, что Господь дал вам такую «работу» в качестве страдания. Ком-то надо делать и это. Но если ты сжёг кого-то на костре, к примёру, живьём, то и сам обязан погибнуть так же, а не сидеть на зоне… на казенных харчах и объедать налогоплательщика, то есть  «простых» людей, на шеях которых уютно примостилось великое множество чиновников и грабителей… на законном основании. Если в своих лживых посулах и обещаниях с высоких трибун чиновники самых «верхних уровней» заверяют вас, что будут «так же успешно работать в этом направлении», не отвечая ни на один конкретный наболевший вопрос, поставленный самой Жизнью, то знайте, что вас предали и продали ещё в чреве вашей матери.

    Сыщик встал с кресла, подошёл к холодильнику-бару, открыл его, достал их него бутылку с водкой. Потом взял из шкафа инкрустированный стаканчик из синего стекла. Налил в него водки. Поставил перед Нелли. И ещё, опять же, сходил на кухню и принёс оттуда, их холодильника, тарелочку с тонко нарезанным сервелатом и вилку.

    - Выпей и успокойся! Слезами горю не поможешь.- Просто сказал он.- Я, думаю, может быть, Игорь сумеет, как-то, наполовину… открутиться. Допуская, что пожизненного срока не светит, но лет пятнадцать… Не будем забегать вперёд.

    - Ни хрена себе!- Она залпом выпила водку, забыв о закуске.- Больше десяти лет отсидки. Обрадовал! Я же сойду с ума! Зачем ты это сделал?

    - Нелли, я не сказал, что будет именно так, потому что у Жуканова, скромно сказать, очень серьёзные нелады с законом. А то, что я сделал… Кем бы я после этого считался, поступи я иначе,- проворчал Розов.- Я уверен, что у Игоря Васильевича будет очень грамотный адвокат. Кроме того, учитывая заслуги его предков перед прошлой, скажем так, политизированной мафией, на председателя Окружного суда и так далее найдётся, кому надавить. Тут может подключиться не только городская, но федеральная власть.

    - Вот сейчас мне приятно слышать, что в демократическом государстве отсутствует… демократия. Может быть, это и спасёт Игоря.

    - Есть ещё и Божий Суд и собственной совести…

    - Тут я спокойна, ибо у этого моего… козла никогда я не замечала и малейших признаков совести. С этим всё в порядке. От угрызений этой самой совести он не пустит себе пулю в лоб.

    - Но вот я лично не набожный старец, калик перехожий, и ничего бы этому, извините, преступнику при форме ничего бы не простил,- чистосердечно признался Анатолий.- Он меня, как дурака, за нос водил. По его милости не один день продержали невинного человека…

    - Чепуха. Да у нас тридцать процентов…

    - Не знаю об этом.- Перебил её Розов.- Но знаю о другом. Не виновный не должен страдать, а преступника… даже при регалиях и полномочиях следует карать. А мне не Игоря жаль. Я сочувствую всем тем, с кем близок был этот человек. Ведь, кроме зла, он ничего и никому не принёс. Хорошо, что нет уже на Земле его родителей, волков в овечьей шкуре, а то он одарил бы их тоже своими… проблемами. Этакий великовозрастный… гусёнок. А моя заслуга не так уж и велика. Уголовный розыск и прокуратура, в принципе, почти до всего докопались сами. Я только помог им доказать, что Жуканов был крепко повязан с Удавом…

    - Сделай же что-нибудь,- Батицкая заговорила быстро, взахлёб,- протяни время, хоть ещё два дня! Мы тебе с Игорёшей хорошо заплатим. Он – не без денег. Да и у меня есть ещё старые драгоценности. Мне жаль с ними расставаться, но ради Игоря… ради тебя… Сделай что-нибудь! Мы уедем с Игорём отсюда. Нас нигде не найдут. Я тебе гарантирую. Будем жить в глуши, где президент – самый натуральный медведь, а не… плюшевый. Помоги нам, я тебя умоляю! Ты же, всего лишь, частный сыщик. С тебя взятки гладки…

   - Почему ты, Нелли Германовна, не считаешь за людей тех, кто нанял меня расследовать, к примеру, убийство мастера, строителе Петра Фомича Арефина? Они, что, его сыновья, вдова, не такие же люди, как все остальные? У них меньше прав?

    Стаканчик звякнул об горлышко бутылки. Это она ещё плеснула себе в него водки. Выпила и, на сей раз, зажевала спиртное кусочком колбасы. Розов рассеянно смотрел на неё и, как ни странно, всё больше и больше сочувствовал этой наглой и смазливой стерве. Она, мгновенно уловив настроение детектива, со слезами и с надёждой в голосе, спросила:

    - Ты, на самом деле, не подкупен, Розов?

    - Не подкупен. Когда денежные мешки на двух ногах поймут, что им не принадлежит ни один камень под ногами,- просто сказал сыщик,- то завоют в один голос от тоски… Лично меня Господь, хоть и не шибко жалует, на голодную смерть не обречёт.

    - А почему ты не пьёшь со мной? Брезгуешь? Не та компания?

    - Сегодня просто надо успеть очень многое сделать. А голова должна быть… светлой,- он вдруг пода ей идею.- А ты, Нелли, когда его осудят, поезжай с ним на зону… Будете иногда видеться. Моли только бога о том, чтобы саамы чёрные предположения не подтвердились. Если…

    - Пожизненное?

    - Оно самое. Да и не останется он и там в живых. Кровь кровью, но за трупами ещё и очень большие сокровища… Пусть даже Игорь вернёт их, но появятся, тут же нарисуются, другие преступники, более, скажем, авторитетные. Живой Игорь Жуканов, во многих отношениях, может стать для них помехой. Уже в этом случае, чем меньше он будет говорить о кладе, тем для них будет лучше. Но давай скромно… ждать и надеяться. А я не судья, не прокурор…

    - Ах, да, знаю, что ты – господин Никто! Но из-за таких вот, скромников, рушится Мир. Всё рушится! Если ты считаешь себя святым или ангелом, то ты, Розов, рехнулся!

     Анатолий молчал. Не мог же он ей сообщить (по большому секрету), кто он на самом деле. Кому другому, но только ни ему ждать у церковной паперти милости от вальяжных прохожих, якобы, верящих в Бога. Да и не подаст он никому просто так и без особой надобности и… ломаного гроша. Те, можно сказать, мелкие уголовные элементы, с которыми он сидел в КПЗ, совсем другое дело. Они помогли Розову во многом разобраться, без всяких чудес и магии. За это он их и отблагодарил. Причём, сделал это не заметно. Цапля, каким-то, не понятным образом приобрёл лотерейный билет (сроду не играл с государством в азартные игры) и стал обладателем двадцати миллионов рублей. У Принца отыскалась богатая троюродная тётя в Австрии, которая, умирая, отстегнула племянничку (она о его существовании до этого момента и не ведала), обитающему в России, очень солидный кусок от своего состояния. У Сохатого на горизонте нарисовался владелец одной из отечественных трикотажных фабрик (причём, преуспевающих, с чьего-то чуткого благословления), который оказался (как ни странно) его родным папой. А батяне его, зажиревшему нуворишу, жить-то осталось с гулькин нос. Вот он с ним уже и… поделился, абы отпрысков больше не имеет. Для кого-то ведь должны свершаться добрые чудеса, а для большинства… извините.

     А Нелли всё говорила и говорила, голос её становился пьяней и пьяней. Вдруг Батицкая стала вспоминать своё детство… в глухой захудалой уральской деревушке. Ничего не скажешь, скверное житьё ей досталось, чёрная судьба. Папаня – не только скотник, но ещё, вдобавок ко всему, и большая скотина. Был горьким пьяницей  и закончил свой жизненный, как обычно, завершают его люди такого сорта – трагически. Попал под поезд, вернее, мирно и блаженно уснул на рельсах. Ему было гораздо проще, чем той же Анне Карениной, ибо он (находясь в угаре) и не подозревал, что на него должны… наехать. Но с другой стороны – судьба. Ведь кому суждено погибнуть под колёсами курьерского, сообщением «Москва-Владивосток» тот уже не умрёт от хронического алкоголизма или глубокой старости (под бременем страшных грехов), к примеру, в Кремлёвской больнице.

    Скорей всего, Нелли и не от него и зачата была. А наверняка от подобного негодяя, условного человека, в каких числился ее отец. Тут вариантов имелось масса… Так или не так, какая разница. Во всяком случае, когда она подрастала, ей сердобольные старушки, порочные с самого рождения (но богомольные), частенько говорили, что её настоящий папа – тракторист Родька Вахмеев, кстати, потом тоже спившийся и утонувший вместе со своим «стальным конём» на одной из ледовых дорог, может быть, даже самого батюшки Урала.

    А про её мамку, по имени Груня, можно было говорить триста лет без перерыва, и то – всего не перескажешь. Богатая биография. Вряд ли она по содержательности своей уступит истории жизни мелкого чинуши-блюдолиза, прошедший тяжёлый и неповторимый карьерный путь от комсомольского вожака молодёжного коллектива банно-прачечного комбината до… Впрочем, не стоит раскрывать секретов до времени и косить под Нострадамуса. Одно понятно, сейчас уже тот «комсомолист из бани» на подступах к президентскому креслу. А всё это происходило гораздо позже того времени, когда школьник Миша Горбачёв за доблестный труд по сбору пшеничных колосков на одном из южных полей Советского Союза и механически становился кавалером Ордена. Вроде бы, он – Трудового Красного знамени. Наисчастливейшее детство… с перспективой «порулить». Имеется в виду ни комбайн и ни трактор.

    Мама Нелли начала строить свою семейную жизнь, заниматься откровенным блудом и пьянством уже в то время, когда Михаил Сергеевич серьёзно подрос и окреп и обдумывал, консультируясь с заокеанскими «специалистами»), как дать сигнал не только к ликвидации пресловутой Берлинской стены, но и (без единого выстрела) разрушить СССР. И сумел таки, даже вопреки воле собственного народа. И кровушка кое-где пролилась, но о ней скромно умолчали… Ведь и прав был, оказывается (по-своему), потому что не зря же ему вручили Нобелевскую премию… за борьбу за мир во всём Мире. Там зря никому и ничего не выдают. Там знают… и видят: то, что плывёт поверху, да ещё старается нормальных людей собой обмарать, тому и – премия. Особенно, если какая собачка на Россию удачно тявкает, так та сразу же… классик, причём, почти такой же, как и наш доморощенный, ставший любимцем народа… по разнарядке. Сейчас подобный метод ещё больше практикуется, правда разнарядка иная. «Отцы родные» побогаче стали и понаглее, по причине… демократии, которую они для себя и устроили.

     Но Розов, лишь походя, вспомнил о некоторых исторических фактах, и только по той простой причине, что детство Нелли именно, как раз, и выпало на этот «демократический» период времени России. А Батицкая рассказывала и требовала к себе внимания. Считала, что хоть за то, что она – «цветок в пыли», может быть, будет проявлено некоторое снисхождение её любимому Жуканову, уродливому продукту очень относительного социализма и вульгарного, так сказать, капитализма.

    Про мать Батицкой, конечно же, следовало молчать, ибо она, как её звали, была живой легендой не только того самого, активно разрушающейся деревне. Слава о ней, как о самой первой подстилке сельского профиля, гремела по всему Северному Уралу: с кем смогла, с тем и – переспала. Разумеется, она фактически нигде не работала. Но устраивать пьяные дебоши и концерты была мастерица. Куда там нашему Московскому Бомонду. Уж так-то, как она пела и плясала ни кому не дано. По этой и многим другим причиной мамины кавалеры уже в двенадцать лет отроду сделали Нелли женщиной. Поначалу был стыдно, а потом… интересно. День был у неё занят: школа, игра в куклы, уроки, секс… не без спиртного. Разумеется, в этой процедуре участвовал и Родька Вахмеев (когда живой был). Откуда же ему, пню было знать, что, может быть, это подрастает его родная дочь. Впрочем, может быть, и не дочь… Тут Груне гораздо было проще изучить секреты высшей математики, изучить бенгальский и китайский языки, стать Мастером международного класса по прыжкам с парашютом, чем определить, чья же Нелли дочурка. «Ничего, подрастай, передок – не мочалка, - учила её маманя,- не сотрётся».

    Младший брат Нелли умер от истощения, не дотянув и до трёхлетнего возраста. А старшего убили по пьянке, когда ему исполнилось семнадцать лет, и никого за это не судили… Да кто и кому нужен то был тогда в глухой, забытом богом деревушке (о правительстве и речи нет), коих многие десятки тысяч. Правда, сейчас гораздо меньше… Слава Парии Власти! Но даже самый последний вождь древнегерманских варварских племён (готов и остготов) хорошо знал, что властвовать (пусть не законно и не разумно), это не значит – уничтожать. 

     Было одно время, когда «мама Груня» одумалась, в доярки записалась, когда такие ещё имелись кое-где и даже не добитых и не доеденных коров… доили. Но что толку-то? Ведь даже старые матёрые доильницы, знающие толк в употреблении спиртного, были по сравнению с ней, Груней, почти что, монашками. Правда, никто бы не сказал, что они мужиков только в кино видели. Алан Делонов… разных. Тут все деревня, через самогонку и «шило», передружилось… половыми органами. В общем, Груня дояркой стала аховой – по неделям к своим бурёнкам не подходила, чем загубила некоторых коров… да и себя – подохла от перепития прямо на куче навоза.

     После этого осталась Нелли с глухонемой бабкой, которая её почти не понимала или старательно делала вид, что не понимает. Кормила девочку впроголодь и нещадно била, громко, по-своему, ругаясь: «Ы-ы! Ы-ы-ы!!!». В общем, очень скоро Нелли стало не до учёбы. Старуха, которая была ей, всего лишь, двоюродной тёткой, на ней вымещала всё своё зло на белый свет, скопившееся за долгие годы. Никто за девочку не желал заступаться: ни школа, ни милиция, ни общественность, ни любезные дружки… Частенько она отдавалась в ближайшей берёзовой роще старшеклассникам – то за чёрствый бублик, то за конфетку, то… просто так… из интереса. Когда у Человека нет, более или менее, сносной жизни, тогда у него остаётся, всего лишь, несколько радостей – заняться сексом, выпить и крепко выматериться... Иногда помахать кулаками. Всё! А ведь именно производить такие простейшие действия не сможет запретить людям ни одно государство, даже с… людоедами во главе. Очень даже просто и «демократично» снять определённые запреты с того, что, в силу исторических причин (не только в России, но и в «свободной» Америке), является неотъемлемой частью «здорового» быта даже самого «умного» и «просвещённого» народа.  А ты вот, добрый дяденька, будь ласковый и разреши Человеку иметь нормальное образование, хорошо оплачиваемую работу, собственное жильё, возможность общаться с настоящими искусством и культурой… Не просто разреши, а сделай так, чтобы он это имел. А твои позволения людям иметь при себе (без всякой регистрации) половые органы и даже пользоваться ими, смотрятся, как глуповатый медвежонок в президентском кресле.

    Не закончив и семи классов, голодная и оборванная, Нелли удрала из родной деревни на товарняке, нарисовавшись на одном железнодорожном вокзале большого города. Омоновцы и обычная милиция не обратили на неё особого внимания (ведь для ТВ, на видеокамеру их старания не всегда фиксируют), значит, пусть девочка шарахается. Может кому («если не нам») и пригодится. В России таких и ныне чёртова прорва.

    Подобрал её прыщавый и худосочный сутенёр, отмыл, накормил и даже мало-мальски одел и обул. Разумеется, вначале сам с ней поближе… познакомился, а потом познакомил всех своих друзей. В пятнадцать лет она была почти красавица – лёгкая, изящная и, почему-то (черт знает, откуда), со светскими манерами. Работала она на Лёву, меняя клиентов часто и без разбору: временами лечилась от венерических заболеваний, делала аборты, получала неплохие чаевые, а заодно – побои оплеухи от пьяных зажравшихся стариканов и такого же преуспевающего молодняка, способного только носить «оружия», а не применять его на практике. Лёва на ней чуток наживался, как, впрочем, и на других. Но Нелли с подружкой Леной, такой же юной горемыкой и проституткой, насобирали деньжат и с большим трудом, но откупились от Лёвы. И потом уже, как настоящие леди, перешли работать в публичный дом под кодовым названием «Клуб счастливых сердец». На первом этаже неприметного двухэтажного кирпичного здания, шло действительно, более или мене, культурное общение между противоположными полами с прослушиванием музыкальных произведений и чаепитие, наверху, на втором… Там, в отдельных номерах, которые считались на бумаге кабинетами загадочного офиса «Бумеранг», шло жуткое и неутомимое порево, именно там работали… девочки. Тут-то она зарабатывала не так плохо, пока заведение не прикрыли. Надо просто знать, под какой «крышей» стоять и с кем и как делиться.

    Но у Нелли уже к этому времени имелась своя большая комната

В очень населённой коммуналке, где она тоже «трудилась» - за наличные, и даже в долг. Зато её уважали и любили. И она… расцветала. Правда, помогали ей держать форму косметика, прикиды и украшения. Подруге её, Лене, повезло, она вышла замуж за матроса-негра. И если её не сожрали крокодилы, то живёт себе припеваючи, где-нибудь, в Замбии и… кокосы, тебе, пожалуйста, и бананы. Возможно, кроме этого, больше ничего.

    К восемнадцати годам, бегло познакомившись с некоторыми голливудскими романами-сценариями, Нелли решила стать российской кинозвездой. Подкопив немного деньжат, она села на поезд и рванула в Санкт-Петербург, оббивать пороги «Ленфильма». Там, как говориться, уже полным ходом шла раскрутка, и местные лицедеи уже активно снимались в «бессмертных» сериалах, типа «Бандитобург», «Фонари разбитых улиц» и других жутких детективах. Она уже знала, что питерцы, если не называть их город на каждом углу культурной столицей России (а может быть, и всего Мира), могут не просто начать тебя активно презирать, но и «культурно» обложить матом и даже… побить. Культура Северной Пальмиры, как и расхожее добро… с кулаками, то же было, что называется, вооружено и опасно. Надо сказать, что её сексуальное орудие не пользовалось здесь особым спросом, ибо желающих отдаться даже простому осветителю и «пятому» помощнику режиссёра тут было очень много. Оказалось, что в Питере женский половой орган – давно уже не ходовой товар, ибо еще с давних, доперестроечных времён очень условная северо-западная культура накрылась этим самым… колпаком. Москве в этом плане было гораздо попроще, ибо мающий бабки всегда имел возможность объявить ведущей прима-балериной «всей» России даже субъекта, способного передвигаться только на инвалидной коляске. Они ведь до сих пор, богемные создания, набивающие матрасы даже для любимых пинчеров американскими долларами, что культуру можно купить и продать, и даже… организовать.

    Одним словом, широко и отважно шагнув в мир киносъёмочных павильонов, Нелли добилась того, чтобы принимать участие в массовых и групповых сценах, изображая то святую невинность, то уличную поблядушку. Ей весьма и весьма удавались некоторые «молчаливые» роли. А в некоторых кинофильмах Нелли даже сто-то сказала. Но разве можно добиться заметных успехов без солидных бабок и колоссальных связей в культурном городе, где даже внуки престарелых эстрадных певиц становятся звёздами? Блеф! Нонсенс! Проще говоря, полная хреновина.

    Осознав, что она здесь, что называется, ни пришей к одному месту рукав, Нелли решительно вернулась в родной город. Она занялась снова суетливыми делами своей постоянной профессии, но не так явно… От случая к случаю, чтобы иметь возможность каждому третьему лопуху сказать в постели: «Ты у меня… второй».

А поскольку она уже позволяла местной молве считать себя кинозвездой, то вышла замуж за обычного учителя истории, но с… двухкомнатной квартирой.

    Не сразу, но её супруг, «любимый и единственный», понял, что имеет дело с дамой, которой войти в тесную генитальную связь (уже ради спортивного интереса) даже с выпускником колледжа, всё равно, что поправить перед зеркалом причёску. Бедный, молодой и перспективный историк бросил и квартиру, и всё, что в ней находилось, вместе со своей «благоверной», и улетел-убежал преподавать историю в средней школе, где-то, не так далеко от полярного города Певек. Говорят, женился на якутке и, наконец-то, почувствовал, ощутил себя человеком, а не благородным оленем.

   Таким образом, госпожа Батицкая (в девичестве, Петрова) осталась, как бы, не при делах, но и не в накладе. Она стала налаживать тесные контакты с интернациональными бригадами, проще говоря, заниматься эротикой с торговцами баклажанами, арбузами, семечками… и даже бананами. Что ни говори, многонациональна матушка Россия, особенно сейчас, при самой настоящей не то, что бы оккупацией, но активным освоением её пространств и национальных богатств иностранцами из самых разных Зарубежий. А чуть попозже Нелли встретилась с молодым Игорем Жукановым, симпатичным, цветущим, самонадеянным и всегда довольным собой. Она взяла начинающего следователя своей красотой, беспредельной раскрепощённостью и практичным толкованием явлений окружающей среды и действительности. Жуканов полюбил ей, хотя усиленно делал вид, что эта девица ему без разницы. Но это совсем не чудо, ибо даже самые последние негодяи способны… любить и даже, может быть, гораздо сильней, чем «праведные» люди.

    А вот сейчас у неё, у Нелли, беда… Ох, если бы счастье было вечным! Наконец-то и до Нелли дошло, что она – женщина и может, даже за счёт страдания других, построить, хотя бы, подобие собственной семьи. Появился на горизонте этот негодяй и выскочка Розов и вывернул Игорёшины потроха наизнанку. Частный сыщик, тиху мать! Сидел бы себе в уголке, спел в две ноздри и не рыпался!

     Когда она выговорилась перед Анатолием, ей стало немного легче. Розов был для неё, всё же, обычным мужиком, с колотушкой между ног… не более. Видала она и не таких. Обычный самец, с которым можно было бы и перетолкнуться, если бы тот пожелал. Но она… она любила только своего Жуканова.

     - Не хочешь нам помочь, так пусть тебе лихо будет!- Выразила она состояние своей души по-простонародному, резко встала с кресла, слегка покачнулась.- Без тебя обойдёмся. Я напишу письмо Окружному прокурору, встречусь с ним, упаду на колени, ноги его целовать буду! Оближу всего, с ног до головы!.. Кажется он – Суханов… Павел Петрович?

    - Павел Иванович,- поправил её Розов,- полковник юстиции. Звание выше, чем должность. Значит, честный человек… Да и боюсь, что Жукановым занимается не только прокуратура… Поздно… Да и не справедливо по отношению к другим… пострадавшим.

    - Ничего, не поздно! Если надо,- ухмыльнулась она,- я пересплю с этим полковником – и всё уладится.

   - Даже не пытайся, не позорь себя,- мягко сказал Анатолий.- Пора бы тебе остепениться, поумнеть… Я не собираюсь читать тебе морали, но будь я на месте Жуканова, то крепко бы и регулярно тебя поколачивал. Но это в том случае, если его устраивает, что ты очень… эмансипированная женщина. Ведь только абсолютный дурак может спать… с ручной противопехотной гранатой и нежно говорить ей: «Любимая».

    Глаза её гневно сверкнули. Отбежав к двери, Нелли умудрилась, не уронив сумочку, высоко задрать подол своего шикарного платья и вульгарно хлопнуть себя ладонью правой руки между ног. Она, как говорят в народе, была абсолютно без порток.

    - А это ты видел!- Истерично закричала Нелли.- Хвастливый мерин!

    - Не стоит устраивать здесь стриптиза,- как можно спокойней сказал сыщик.- Я вижу, ты всегда готова… построена.

    - Пошляк!- Взвизгнула она, гневно захлопывая за собой входную дверь в офис.

    Разумеется, Розов мгновенно прикрыл её наготу тем, что, как говориться, попалось под руку. Она, возбуждённо и торопливо бежала по улице, не осознавая, что, вместо ажурного «трусняка», на ней почти новые офицерские галифе. Нелли не обратила внимания, как тоскливо и не понимающе смотрел ей вслед майор железнодорожных войск Кудрявцев. Он был в кителе, при галстуке, в фуражке, но… в одних трусах. Для него, заметно растерянного командира, вероятно, на веки вечные останется тайной то, каким же образом его галифе оказались на встречной даме, на её плотной и округлой заднице. Это можно было рассмотреть, ибо подол её платья неведомая сила аккуратно заправила под специальные штаны военного покроя.

    «Какой склочный характер,- иронично подумал Розов.- Местами – умная, а иногда – сплошь дура». Да, на какие только ухищрения и шалости не пойдёшь ради любви. Ведь она обожает Игорёшу, только его одного. Разумеется, по-своему. А как же ещё можно-то?

Ведь каждый человек – личность. Но… личность личности – рознь.

 

     Как обычно, и в нынешний вечер, Жуканов покатил на своей «Вольво» к Нелли. Где привычка, а где любовь, уже не разобраться. Да и что сильнее? Неважно. Наверное, великая и всемирная эмансипация, пролетая над планетой Земля, коснулась своим могучим крылом не только женщин США, но и благословила, что называется, большой степенью свободы, этакой раскрепощённости, и наших, российских. Правда, тут наши доморощенные леди дорвались до «свободы», как Мартын до мыла. Никуда не денешься. Россия – страна глобальных явлений и перемен, и это отражается на судьбах и здоровье ещё не родившихся детей.

    Само собой, разумеется, Игорь Васильевич всегда хотел жить богато, но не, как «хватающий с неба звёзды» американец. Эта уродливая форма бытия не устраивала даже его, Жуканова, законченного мошенника и, в данном случае, уже и неудачника.          А ведь приятно осознавать, что в России преступник, идущий на плаху, думает о судьбе Отчизны. Вот и он сейчас размышлял не о собственной судьбе, а всеобщей… народной. И ведь близок был в рассуждениях своих к истине, не торопливо преодолевая на своей машине расстояние, разделяющего его с Нелли. Но так и есть. Остался сделать один маленький шажок – и все мы окажемся в  глубокой яме. А ведь в этой пропасти с илистым дном (в силу исторических причин) выпало барахтаться лишь не очень большому количеству преуспевающих стран и очень «свободной» Америке с её (при определённых расчётах) ничего не стоящими долларами; скачущей, как пьяное кенгуру, экономикой; со «сказочным» законодательством, где о гражданском равенстве не может быть и речи; так сказать, культурными ценностями… Но тут-то ошибка. Америка дала Миру сотни прославленных имён во всех сферах Жизни и Деятельности человека. К примеру, тот же Марк Твен… Тоже – «матёрый человечище». Да. Причём, на столько талантливый и честный писатель, что не постеснялся показать американцам их страну такой, какая она есть. Он доказал, что, кроме доллара, существуют и другие Человеческие Ценности. Даже Теодора Драйзера с его «Американской трагедией»  переплюнул. И теперь граждане США, разумеется, при стараниях самых главных демократов и республиканцев (эти определения в данном случае надо было бы поставить в кавычки) напрочь забыли о том, что у них есть такой великий писатель, как Марк Твен. Он им не нужен, потому что у них в ходу очень много всякого разного и очень интересного, по их разумению, демократичного.

     Чего стоит одно только их вычурное искажённое представление о равноправии женщин с мужчинами. Их дамы на столько «равноправны», что им даже нельзя уступить место в пассажирском транспорте, дорогу, сделать комплимент… Усердные американские полицейские такие поступки могут принять не только за попытку ущемления прав женщины, но даже… изнасилования. Вот именно по этой причине, что очень бросается в глаза даже не искушённому человеку, даже в самых «правдивых» американских киносказках пока героиня киноленты, извините, не затащит, ковбоя или супермена, на себя, любви и тривиального секса не ожидается. И тогда он, мужчина-американец, герой, и залу заговорчески подмигивает, дескать, знай наших… Получается, что и мужик в этой сказочной стране, по сути, бесправен. Ведь, если он откажется от «услуг» той, любой, которая, истекая истомой (читай, сладкой негой) пожелала именно его и сейчас, то ему, как бы, и не удобно отказаться… Нет, иногда, что называется, и отчаянные американские парни, что называется, показывают клыки настойчивым эмансипированным дамам и решительно выражают при форс-мажорных обстоятельствах своё мнение. Но в скромной и раболепной манере  той самой Татьяны из Пушкинской поэмы «Евгений Онегин»: «Но я другому отдана и буду век ему верна». В такой ситуации, когда, по сути, средние «простые» американцы зомбированы и лишены элементарной свободы, очень часто и происходят у людей психологические срывы. Ведь не секрет, что США находится в числе тех стран, где случается масса не мотивированных, жестоких и массовых убийств.

    Вот именно такая «свобода» в самом ближайшем будущем ожидает и нас с вами, «простых» людей, если наши политики и нувориши, представители «Большой Семьи», самым наглым образом, поставившие российский народ в зависимость от конфетной обертки (американского доллара), начнут активно спасать Америку. Да не её, конечно, а украденные у собственного народа ценности и уже пущенные ими на ветер. А ведь не за горами время всенародного прозрения, и пока российские узурпаторы  начинают обклеивать стены своих просторных хором в замках и теремах многочисленных Рублёвок американскими баксами, на окраинах, даже той же самой, Москвы, подрастает новое поколение. И уже ежу понятно, что среди них немало будущих Булавиных, Болотниковых, Разиных, Пугачёвых… Никакое, самое продуманное, изощрённое избиение младенцев результатов не даст. Страшное грядёт, но справедливое. Но он-то, Жуканов, успеет ещё поплавать в этой мутной водице, пожить по-человечески.

    Все эти забавные и не очень свойственные его мировоззрению мысли оставили Жуканова только тогда, когда он перешагнул через порог квартиры Батицкой.

    - У тебя никого нет?- Наигранно спросил её Игорь.- Ни с кем не трахаешься. Просто чудесно! Ни троюродных братьев, ни пятиюродных дедушек… Молодец! А чьи это галифе на кресле лежат? Да, ты патриот! Ты оказываешь посильную помощь нашей доблестной армии и флоту!

    - Заткнись! Я не знаю, чьи это штаны! Но у меня крыша уже сорвана… благодаря тебе, мерзавец! Я около трёх часов гуляла по городу в этих самых… брюках! И самой страшное и смешное в том, что я не знаю, откуда они взялись!

    - Успокойся! Это нервный срыв, Нелли,- он присел на диван.- Всё образуется.

    - Что образуется! Что?! Давай же веселиться! Я сейчас же приглашу в нашу компанию соседку Эллу, и преступим к… кувыркоту. К дьяволу! Пусть я – шлюха, но и мне такая жизнь начинает надоедать. Впрочем, вру. Мне просто без разницы, как и тебе. Всё надоедает, даже сексуальная изощрённость. Может быть, мы с тобой, Игорь, обычные жизненные ублюдки? То, что для нас свято, для других – грех. Видно, мы просто совсем понимаем Жизнь.

    - Брось ты чушь-то пороть! Кто как желает или может, то так и живёт. Успокойся!- Жуканов, наконец-то, снял кожаную куртку и такую же кепку, встал и повесил их на вешалку в прихожей.

    Они сидели в креслах, привычно глядя друг на друга. Чем ни муж и жена? «А ведь могло и должно было быть именно так,- с грустью подумала Батицкая,- если по-справедливости…».

    - Мне самому всё надоело, Нелли,- чистосердечно признался Жуканов, закуривая.- Давай уж поговорим начистоту. Выпьем. У тебя не найдётся спиртного? Я ничего с собой не прихватил… Хочу поговорить с тобой серьёзно.

    - Слушаю тебя, Игорек,- она встала с кресла и начала накрывать на стол.- Говори!

    - Не ставь на стол много закуски. Достаточно колбасы и сыра,-  он немного помолчал, а потом, как бы, рассуждая сам с собой, подметил.- Настроение у тебя не очень хорошее, Нелли.

    - С чего веселиться-то?- Она села за стол, откупорила бутылку с водкой. Разлила по рюмкам.- Жизнь какая-то, Игорь, идёт не путёвая. Вроде бы, всё есть, а прикинешь – ничего. Пустота. Надоело жить. Устала.

    Они молча выпили. Жуканов налил ещё, сначала себе, потом – ей.

    - Я хочу, я пытаюсь уйти из прокуратуры,- задумчиво сказал он.- Сейчас тот, кто желает от жизни чего-то получить, не работает.

    - Мне-то, какое дело.

    - Ты это брось! Какое тебе дело?- Он грубо схватил её за руку.- Мы теперь связаны с тобой одной верёвкой.

    - В одной петле болтаемся?

    - Дура! Ты же мне не безразлична. Уедем отсюда… подальше. Не в какую-нибудь там гнусную Америку… спрячемся в глубинке,      в России. Заживём по-человечески. Руки есть и головы.

    - А-а!- Она выпила.- Вздор всё это. Вздор! Ты – эгоист. Ты посвятил меня в свои грязные дела и делишки… Втянул в историю.

    - В какую такую историю? В какую?

    - Чего ты из себя идиота строишь? Зачем? У меня нет сил держать такую тяжесть на сердце. Не могу, Игорь.

    - Так пойди в прокуратуру, Нелька, и расколись! Прямо к нам, прямо к этому старому идиоту… Суханову! Впрочем, не стоит. Дивидендов не заработаешь. Опоздала! Им наверняка всё обо мне известно, даже то, о чём я не знаю…

    - Ах, Игорёк, не везёт нам с тобой, ни в чём не везёт!- По-бабьи запричитала она.- А могли бы жить, как люди. Тебя ведь посадят и надолго, а может и… навсегда.

    - Вот ты о чём, Нелли,- Жуканов выпил, придвинулся к ней и нежно обнял за плечи.- Глупышка! Сейчас даже самые страшные Фантомасы отмазываются… Денег для дяденек найдём. Не те времена. Россия тоже становится… цивилизованной. Но допускаю. На зоне подержать немного могут, самую малость. Тут – истина. От судьбы не уйдёшь, но стараться надо и за большие бабки… можно. Странновато, конечно. Но я не жалею ни о чём. Главное ведь в том, что у меня есть ты, беспутная и грешная. Такая же, как я… Оба мы…

     …несчастные, Игорёк,- Нелли завершила фразу за него и заплакала.- Ты доигрался. Только не обижайся, Игорь, но ты… осёл с яйцами.

    - Тогда ты – Красная Шапочка с… потребительской корзинкой! Сколько лохов так и не смогли донести эту смешную поклажу до собственной могилы! Подохли от истощения! А я, ты пойми, хотел жить нормально…

    - Такой простой парнишка и, всё равно, осёл!

    - Я, вполне, допускаю,- со злобой и отчаянием отреагировал на своеобразную критику Жуканов, расстегнув ворот рубахи,- что я – осёл! Мне на твои оскорбления плевать! Но надо думать… может, всё уладиться. Я продал какому-то очень лучезарному зяблику издательство. Но это… копейки. Чепуха! Деньги у нас с тобой есть и… немалые.

    - Осёл и фантазёр! Раньше надо было думать, юморист хренов.

    - Но я же не в чём не виноват! Разве есть моя вина в том, что я именно таким родился на свет? Не существует ведь людей, похожих друг на друга. Даже близнецы – разные. И у каждого своя правда. Прав сегодня тот, кто удачливее. Сегодня мне не повезло. Значит, я пока… не прав.

    Он и на самом деле считал, что почти не в чём не виноват. Не такова ли философия матёрого преступника? Не виноват! Ведь так, как он, жили и живут многие тысячи людей, и большинству из них всё сходит с рук. Но несколько десятков тысяч – это не миллионы… Игорь Васильевич был уверен, что ему просто немного не повезло, не подфартило. Жуканов до конца, всё же, не осознавал, что его будут судить. Ну, возможно, пожурят и выгонят из Следственного Комитета. «Нам такие не нужны!». Может, так и случится. Это был бы прекрасный расклад. Но Жуканов того не понимал, что всё бы ему сошло с рук в том случае, если бы он был, к примеру, Березовским. А таких продуманных и заочно, как бы, осужденных, всего-то по России около… полутора тысяч. Их создавала и создаёт Система во главе с, так называемой, партией власти и делает вид, что она ни… при делах. Если есть что-то смешнее и глупее такого клятвенного утверждения, так это летающий медведь специальной «познавательной» программе НТВ, где герои её представлены этакими провинциальными недоумками.

    - Славная ты моя шалашовочка,- нежно сказал Жуканов и философски произнёс.- Жить – смешно и нелепо. Я просто хотел построить наше с тобой счастье, но ни как не соглашусь с тем, что на чужих костях… А быдло, пусть меня простят филантропы всего Мира, я не считаю за людей. Скот!

    При всей его великой любви к себе, сейчас внутри Жуканова шла мучительная и даже разрушительная борьба противоречий. Восстали под грешной оболочкой и в ней те элементалы, которым самый главный из них (а то и группа), что называется, не давал слова. Самокопание, тем более, самобичевание – очищение, катарсис?  Ой, ли! Да это – грязная, жестокая пытка, издевательство над собой, самым прекрасным и любимым. Так, по крайней мере, считал Жуканов. Он, за рюмкой водки, то верил, что всё обойдётся; то вдруг впадал в уныние и терял всяческую надежду на спасение. Но, в общем-то, он старался держаться бодро. Закурил опять и выпил, и Нелли тоже. На столе появилась вторая, не початая, бутылка с водкой. Диалог их, время от времени, прерывался на короткие моменты, когда надо было принять очередную порцию спиртного. Сейчас они были не только пьяны, но и, скажем так, затюрканы суровой действительностью. Впрочем, многим тысячам важных чиновникам и мелким клеркам была до фонаря их пьяная «забастовка». Таких «протестов» в России не с каждым годом, а часом всё больше и больше. А каждая продуманная «курочка» так по «зёрнышку» и клюёт. А ведь куры глупы и не дальновидны, хоть и умеют считать только до трёх, аппетиты у многих таких «крылатых птиц», как у слона…

     - Игорёк, милый, я рабыней твоей буду, подстилкой, тряпкой, кем хочешь,- убеждала его Нелли,- но давай завтра, вместе, пойдём с повинной к твоему начальству. Ты же никого не убивал? Ты же трус по натуре – ты никого не способен убить…

    - Глупая ты баба! Тундра! А я считал тебя здравомыслящей. Человеческая жизнь ничего не стоит. Ни наша с тобой, ни чья-нибудь другая. Нас растопчут, если пожелают. Но пожелают, обязательно пожелают, сволочи! Тебя, конечно, не тронут. Да и причём здесь ты? Не понимаю, зачем ты предлагаешь мне пойти и добровольно положить свою башку на плаху. Пусть сами ищут компру, если найдут что-то интересное и… докажут, что я… не самовар.

   - Всё будет плохо, Игорь. Я знаю. Но без тебя я не смогу… жить,- она пьяно замотала головой.- Раньше могла, а теперь – нет.

   - Держи хвост пистолетом, малышка!- Он криво улыбнулся и выпил.- Пусть они все подохнут! Чего голосить? Завтра утром протрезвеешь и посмеёшься над собой. Тебе не хочется жить? Ведь так ты говорила? Но жить можно и нужно даже в ожидании смерти, под виселицей, но жить! Из любого положения есть выход.

   - Правда, Игорёша. Я согласна с тобой,- она улыбнулась, как могла.- Что со мной, сама не знаю. Пьяная истерика.

   - Мне кажется иногда, что притулился среди нас, людей, какой-то мерзавец и планомерно уничтожает всех нас, помогает нам подохнуть… Ха-ха-ха! Бред! Но и сам подохнет, великий и могучий. Проводит комплексный процесс эвтаназии.

    - Это сам Дьявол. Но ведь кто-то и помогает рождаться людям на Земле, некоторым и продляет жизнь… А у нас с тобой нет детей. У тебя есть, а у меня…

     - Зачем? Только для того, чтобы из яйца птенец вылупился и тут же залупился… на весь белый свет. Не жалей! Всё ещё у нас с тобой будет. Но сейчас… Сейчас, Нелли, я, пожалуй, пойду домой,- как бы, оправдываясь, проговорил Жуканов.- Никто мою машину не остановит… Все сотрудники ГИБДД меня знают. Не все, так многие… Мало ли, что будет через несколько дней. А ты спи. Завтра всё решится. Запомни… ты мне не безразлична.

    - Правильно. Ты пьян, как сто сапожников, ты можешь врезаться в первый же попавшийся на пути столб… Поезжай! Со своей Тамарой поговори поласковей… раза три-четыре. Она ведь… жена, а я… так просто.

    Она с трудом добрела до дивана и легла, не раздеваясь, в халате, в тапочках. Нелли  закрыла глаза и тихо прошептала, что Жуканов едва услышал:

    - Ты никогда не был моим…

    - Спи, я сейчас тебя укрою,- он встал с кресла, пошёл в спальню и принёс оттуда лёгкое цветистое покрывало и подушку, подложил ей под голову, укрыл.- Я дверь захлопну. Спи, любимая моя.

     Жуканов нежно погладил её ладонью по затылку и поцеловал. Великое чувство, светлое  неповторимое, суть которого и объяснить-то нелегко, вдруг пришло к нему в это мгновение – или из глубины Души, или с небес. Как будто, в один миг он что-то осознал и понял, словно стал иным человеком. Потом Игорь прошёл на кухню. Выпил холодной воды прямо из «губ» крана. Покурил немного в одиночестве. Выходя в коридор, он бросил на спящую Нелли нежный взгляд, нежный и растерянный, и немного виноватый. Оделся. Захлопнул за собой дверь.

    Хмель давал о себе знать. Давило виски. Мучила жажда, сердце колотилось так сильно, словно хотело разорвать грудную клетку. Но он, более или мене, вёл свою «Вольво» по улицам города. Всё обошлось – никто не угодил под колёса и он сам не врезался в придорожный тополь. Всё обошлось.

 

    Надвигалась ночь, но Анатолий и Лариса все ещё были заняты делами в своём особняке. Не столько они производили там генеральную уборку, сколько восторгались друг другом и тратили своё счастливое время, как выражаются иные пенсионеры из захолустных деревень, на пустое милование и любование. И всё же, они успели сделать многое. Помыли полы в комнатах, выбили и пропылесосили ковры, освободились кое от какого не нужного хлама. Счастливая пора любви и узнавание друг друга, та пора, когда ещё в дорогом тебе человеке всё кажется прекрасным, даже недостатки. Но они верили, что всегда будет именно так. Конечно, она помнила о совсем не давней смерти отца. Сейчас же это не мешало ей быть самой счастливой на свете. Да и подсознание того человека, который живёт любовью, говорит ему однозначно: «Смерти нет». И многие это понимают, но не выносят «глупую» мысль в ущербное земное сознание. Слишком уж нелепа она для тех, кто не свободен… от земного притяжения.

    Именно в радостные дни общения друг с другом влюблённые задают своим партнёрам… по великому чувству, неповторимым и единственным, самые глупые вопросы. Но не за ним ли, на первый взгляд, спонтанным и нелепым интересом стоит Истина? «Толя, а ты смог бы убить человека?».

     - Я?- Растерянно переспросил Розов, но солгать Ларисе не мог.- Конечно, даже очень и очень многих…

     - Ты – шутник,- с тобой невозможно говорить серьёзно.- Я ведь серьёзно…

     - И я… серьёзно. Вчерашнее землетрясение… на юге Европы – это тоже сделал я.

    - Чудак ты у меня. Я знаю, ты добрый, и готов взять на себя все извержения вулканов, ураганы, потопы… Каждую смерть ты, явно, можешь приписать себе.

    - Я не могу взять на себя всё,- откровенно признался Розов.- Но Четвёртый, идущий следом за мной и ещё не появившейся здесь, уничтожит всё… Человечество.

    - Прости! Конечно же, я говорю глупости,- засмеялась она.- Сама не знаю, откуда берутся такие дурацкие вопросы…

    Сказав это, Лариса, поднявшись на второй этаж по винтовой лестнице, отправилась почти точно по такой же, на чердак, который состоял из четырёх, довольно больших, летних комнат. Это был, как бы, третий этаж, которым таковым не считался. Вслед за ней на чердак поднялся и Анатолий. Он изумился тому, что Лариса перемыла уже и здесь почти все полы. Когда успела-то? В первой же комнате он нашёл старую запылённую семиструнную гитару. Анатолий бережно обтёр её бархатной шторой, лежащей здесь же, на утратившей свой ярко-синий цвет, оттоманке. Он присел на неё и осторожно извлёк  из глубин струнного инструмента несколько тихих и не навязчивых аккордов.

    - Надо же, Лариса, у нас с тобой даже свой музыкальный инструмент имеется,- бодро заметил он.- Я, конечно, не гитарист и не певец, но когда-то, в студенческие годы, два-три аккорда знал.

    Лариса старательно выжала половую тряпку и смачно бросила её рядом с тазом. Видно было, что устала. Такую домину приводить в порядок – удовольствия мало. Конечно же, этому дому Розов мог  придать должный вид… с помощью трудолюбивых и старательных элементалов, духов и всякой, так называемой, нежити. Можно даже было «позаимствовать» самые ценные полотна в художественных музеях и галереях Мира, и заменить их на точно такие же… Ни один реставратор или эксперт и не догадался бы, что это – абсолютные копии, а не оригиналы. «Всё в его власти». Но он не стал этого дело. Во-первых, Эвтаназитёр должен всегда и всюду проявлять скромность; во-вторых, всех этих «чудес» не смогла бы постичь Лариса… Впрочем, Анатолий видел, что эта уборка их «маленького гнёздышка», без преувеличения, доставляет Ларисе истинное удовольствие. Казалась, что она готова, без всякой передышки, скользить и  скользить и на первом, и на втором этажах в войлочных тапочках по паркетному полу. Но сейчас Лариса присела рядом с Анатолием:

   - Сыграй что-нибудь. У тебя получится, Толя. Я уверена… почему-то.

    - Но если ты так считаешь,- он встал, дурашливо раскланялся перед ней и объявил.- «Песня о сыщике»! Поёт Анатолий Розов! Музыка и слова этого же господина и товарища! Он же и аккомпанирует себе на гитаре.

    - Вот даже как!- Она приготовилась слушать, подпёрла ладонью подбородок.- Всё сразу, и жнец, и на дуде игрец.

    Пересев в кресло-качалку, напротив своей невесты, Розов сделал небольшой проигрыш и начал петь, довольно сносно подыгрывая себе на гитаре:

                    - В понедельник, вторник, среду,

                      Днём и ночью, круглый год,

                      Я всегда иду по следу.

                      Хватит сыщику забот.

                      Время, быстро убегая,

                      Остаётся за спиной.

                      Ты со мной, моя родная.

                      Будь, пожалуйста, со мной.

     Последние слова первого куплета растрогали Ларису, и дальше она слушала, затаив дыхание. Ей показалось, что именно с этой песней-откровением она начинает глубоко понимать, с кем она навеки связала судьбу, с человеком опасной профессии – частным сыщиком. Но она не ведала и даже не могла подозревать, что главная работа у Розова не расследование дел, а уничтожение не только людей, но и всего Существующего в Данной Обители и ещё в нескольких, к примеру, таких, где обитают некоторые виды условно бесплотных и «сказочных» существ. Но впечатлительная Лариса, внимательно слушая песню, сочувствовала всем частным сущикам  Мира, но, прежде всего, своему будущему мужу. Одно из самых не благодарных и опасных занятий быть детективом, когда к тебе относятся с некоторым  недоверием и клиенты, и уркаганы, и работники милиции и прокуратуры, и пострадавшие… Кругом опасность – и ты находишься между не двух огней, а великого их множества. Стать женой частного детектива – это взять на себя часть его хлопот, потому что работа идёт и днём, и вечером, и бессонной ночью, и даже во сне к сыщику приходит зачастую озарение.

     Припев-рефрен песни, как бы, обобщал и явно подчёркивал неразрывное единство героя-детектива с его любимой женщиной. Именно тот случай, когда работа является и жизнью, и судьбой, и, как ни парадоксально, досугом. Быть настоящим сыщиком, значит, не просто уметь предвидеть события и аналитически мыслить, но и являться, в большой степени, и творцом. Именно так думала Лариса, потому что не знала, что на Земле (в Данной Субстанции) существует Сатана или Дьявол, или Люцифер, которому ничего… до определённого времени не грозит. Но он такой же «смертный», как и Всё Существующее, имя его… Эвтаназитёр.

    Чтобы уметь защищать себя и, главное, других мало быть просто героем, справедливо считала Лариса, но надо было иметь крепкое физическое и духовное здоровье. А её Анатолий именно такой… Необходимо уметь вести самым достойным образом, не теряться и уметь сконцентрировать всё своё внимание и волю в самых непредсказуемых и экстремальных ситуациях. То есть в припеве прямо и говорилось о том, что деятельность сыщика не какая-то часть его жизни, а именно жизнь. Ведь, по большому счёту, нельзя быть детективом или сыщиком частично или наполовину. Впрочем, можно. Но это уже чистой воды… любительство. И Розов пел, жил сейчас своей давней студенческой, но ещё не забытой им, песней. Он пел, с любовью и нежностью глядя в глаза свой невесты:

                  - Пусть немало утечёт воды

                    Каждой новой солнечной весной,

                    Но мои следы

                    И твои следы

                    На одной тропе, на земле одной.

    Струнные перезвоны и переборы не забивали его голоса, не «спотыкались», не заслоняли собой смысла текста. Лариса с волнением слушала, чуть прикрыв глаза, и зрительные образы рождались в её молодом воображении. Она видела в услышанном, пусть условную, но возможную реальность, действительность. У Анатолия был не плохой баритон:

                 - От заката до рассвета

                   Путь не близок, не далёк.

                   Под прицелом пистолета

                   Мой седеющий висок.

                   Только я в тревогах знаю,

                   Что дороги нет иной.

                    Ты со мной, моя родная.

                   Будь, пожалуйста, со мной

    Потом, уже за припевом, следовал последний куплет, тоже волнующий и душу, и сердце. Приятно, когда для тебя одной поёт твой любимый человек. Тогда его баритон кажется ещё более божественнее, чем есть на самом деле, неповторимее, даже если он совсем не профессиональный вокалист, ни Дима Билан, что называется. Её Розов – обычный смертный, скорее, в тройне смертный потому, что сыщик. Песня Анатолия близилась к концу:

                    - Были взлёты и паденья.

                      Может быть, средь бела дня

                      Я пойму, что жизнь – мгновенье.

                      Пуля выберет меня.

                      Прошепчу я, умирая:

                      «Не буди меня, я сплю.

                      Ты живи, моя родная.

                      Я люблю тебя, люблю».

    Припев слушать у Ларисы не было сил. У неё стояли в глазах слёзы. Вероятно, вспомнила она все свои горя и несчастья: смерть отца, да и мать не так уж и давно умерла… И за дальнейшую судьбу Анатолия переживала, ведь столько опасностей, буквально, на каждом шагу подстерегает сыщика. Она вскочила с кресла и одной рукой перехватила гриф гитары, другой обняла за шею жениха:

    - Не надо больше петь, Толя.

    - Не нравиться?- Он встал и повесил гитару за старую атласную ленту на бронзовый крюк, аккуратно вбитый, среди других, в одну из стен.- Но почему не нравится?

    - Мне страшно. Я, наверное, глупая. Но я представила, как… Не нужно петь грустных песен. Никогда.

    - На тебя подействовала великая сила искусства,- пошутил он и тут же прошептал.- Тихо, не двигайся и замри. Кто-то ходит по особняку.

    Анатолий осторожно извлёк из кобуры пистолет. Взвёл затвор. Передвинул с нейтрального на боевое положение флажок предохранителя и положил свою «пушку» на стол. Ларисе он жестом показал, чтобы она спокойно сидела на оттоманке, оставалась на месте. Она здесь находилась вне активной зоны возможного обстрела или нападения, довольно далеко от входной двери. Да ему так легче держать под контролем самую нежелательную ситуацию. Он опять забыл, что без всякого оружия и кулаков, может связать руки преступников одним желанием, на расстоянии, парализовать, преобразовать структуру их тел, изменить плотность… Тут масса возможностей, работала бы фантазия.

     На винтовой лестнице, потом уже совсем рядом, за дверьми, ведущими на чердак, послышались шаги и голоса. Один, хоть и глуховатый, но, всё-таки,- женский; другой – сиплый, мужской.

    - Начнём шарить с чердака. Буржуи свои богатства на чердаках прячут,- прогудела женщина, незваная гостья,- и не дрейфь, Карась! Я же тебе говорю, как тут хозяина похоронили, так уже больше недели никого нет.

    - Ага, Мымра! Слабо мне в такое верится. А машина откуда во дворе взялась, иностранная, не нашенская? Живут же буржуины! Вот гады!

    - Чего испугался? Машина… Она уже там давно стоит. Как хозяин крякнул, так она там и находится. Мы в ней потом тоже… пошаримся.

    - Ну, смотри, вляпаемся, так… потом будет делов.

    Бомжи вошли в комнату и открыли рты от изумления, увидев улыбающегося молодого мужика в кресле-качалке, перед которым лежал на столе пистолет. Тут же обратили внимание и на сидящую на оттоманке Ларису, конечно же, испуганную и взволнованную. Что говорить, когда в полночь в ваш дом являются подобные субъекты, то ваша слабая вера в существование нечистой силы становиться намного прочнее. Иной раз, и непоколебимой.

    Если назвать Мымру ведьмой, то это значит, незаслуженно и глубоко оскорбить Бабу Ягу, унизить. Потому, что Мымра, с синюшной и разбитой рожей, в рваной и грязной одежде, в разных по цвету и форме резиновых сапогах, скорей всего, напоминает женщину-вампира, причём, с таким… глубоким образом, какого не в состоянии представить больное воображение самого отчаянного заокеанского режиссёра. Голливудским «красоткам» этого плана рядом с Мымрой и делать нечего. И вот она явилась, женщина-вурдалак. Будем, что называется, знакомы! Дубль не второй, не третий, а уже… многотысячный. Впрочем, Розов уже видел это жалкое существо рядом с Шурой Бриковым в тяжёлоё для него время существования.

    Да, от такой видухи «прекрасной дамы» даже у Эвтаназитёра по спине пробежала лёгкая дрожь. Впечатление складывалось такое – или Мымра заживо гниёт и вот-вот собирается залечь в гроб, или уже месяца два, как оттуда.

    Её спутник с лицом, обросшим густой и грязной бородой очень не определённого цвета, напоминающий внешностью своей сразу всех русских социал-демократов конца девятнадцатого столетия, был довольно устрашающим пугалом, но, разумеется, с кротким нравом, как подавляющее число бомжей и бичей. На грязную футболку, прожженную трофейными чинариками в нескольких местах, было накинуто жалкое подобие пиджака с почти оторванными рукавами. Наверняка, эта «обнова» была подобрана не на самой богатой помойке города. Выцветшие штаны с отрубленными (возможно, топором) гачами. Эти брючата, пусть и не очень дыроватые, выкинул, абсолютно точно, высокорослый и упитанный гражданин, явно, не из сословия нынешних бояр. Но, разумеется, внешностью, обликом и манерами он никак не мог походить на этого… полудохлого Карася, неизвестно, какого возраста, национальности и, пожалуй, века.

    Оба «гостя» в руках держали полупустые пыльные мешки, подобранные, по всей видимости, где-то, в районе овощной базы. Но, как ни странно, господа бичи «висели на трезвяке», видно, за сегодняшний день им за воротник ничего не перепало. Вот они, не очень образованные в воровском деле, и решились зайти в бесхозный, по их мнению, особняк, на авось.

    - Извиняйте, граждане,- начал, было, Карась,- а мы тут проходили мимо, дай, думаю, зайдём…

    - Зачем же дело стало,- Розов показал рукой на два венских стула, которые стояли у самого окна.- Садитесь! Только, пожалуйста, подальше от меня. Не хватало мне от вас ещё вшей наловить.

    Вошедшие безропотно присели. Так, как им приказали, так они и сделали. Анатолий вспомнил, где видел эту «очаровашку». Да, рядом с Вороньим Глазом, то есть Шурой Бриковым, в теле которого, что называется, приютился сожжённый на костре Веня Крапивин. Она, немного оклемавшаяся от страха и удивления, по-прежнему молчала.

    - Я всё понимаю,- сказал почти добродушно Розов, поставив пистолет на предохранитель и пряча его в кобуру,- решили чем-нибудь поживиться.

    - А что,- захныкала Мымра, стараясь не произносить в незнакомом и культурном месте слов из устного народного словаря не нормированной лексики,- одним в жизни всё, другим – ничего. У них сейчас, у буржуев, экономный… экономичный кризис. Вот они и на нас экономят.

    - Не экономичный, а экономический,- улыбнулся Анатолий.- И так уж сурово к нашим… благодетелям не надо. Они ведь сейчас не десятки рублей теряют, а миллионы долларов. Кое в чём себя ущемляют…

    - Да, верно, теряют. Перетащили свои гнилые задницы с золотых унитазов на серебряные,- подал голос Карась.- Такая вот потеря… ихняя.

   - Верно,- согласился Анатолий,- подсели на пустышку и народ… подставили. Уже скоро всем станет ясно, что баксы годны только для того, чтобы делать из них… бумажные кораблики. На таких далеко не уплывёшь. А что касается вас, господа, то вы грабители, можно сказать, налётчики, и я прямо сейчас сдам вас в ближайшее РУВД.

   - Может, без милиции можно обойтись? Ведь тут мы попытались произвести экспроприацию экспроприаторов,- кисло улыбнулся Карась, упорно смахивающий на демократа или народовольца девятнадцатого века.- Вот-вот, именно… Оно ведь не совсем честно получается…

    Лариса не вмешивалась в этот разговор. С одной стороны, ей было жаль этих… лишних людей, коих в России становится всё больше и больше (скоро счёт пойдёт на миллионы); с другой её поражало то, что люди скатились по наклонной плоскости и даже не пытаются что-то изменить в своей жизни. Впрочем, это ей легко на эту тему рассуждать… А им, попавшим, что называется, в основательный тупиковый период, не так просто взять и объявить себя… людьми, такими же равноправными, как, к примеру, погрязший во лжи, демагогии и пустословии,  отчаянно зажиревший «оппозиционер»… Впрочем, там, почти каждый первый такой. Верна и злободневна ныне старая антисоветская поговорка: «У нас, в стране, все равны. Но есть люди и… поравнее».

    - Наглость не знает границ,- засмеялся Розов,- вы пришли нас обчистить, но обожглись. А теперь поняли, если в вас из волыны не шмаляют, значит, можно и права покачать и дискуссии развивать на политические темы. Ведь жаль, что у вас нет телевизоров. А вот если бы имелись, то вы увидели бы на голубых экранах, какие озабоченные выражения лиц у первых лиц нашего государства. Они ведь ночами не спят, всё думают о вас, о непутёвом… народе.

Доброту ведь чувствовать надо и видеть даже там, где её не было и быть не может…

   - Не доживём мы до их… доброты. Теперь нам какая разница,- Мымра закатила глаза.- Можешь нас убить из свого пистолета. Чем так жить…

   - Но надо же что-то делать! Устройтесь, куда-нибудь, на работу или поезжайте в другой город,- наконец-то, подала свой голос Лариса, понявшая что ночные «гости» для них не представляют опасности.- Нельзя же опускаться. Извините!

    Наивное предложение Ларисы, существующем в её сознании о неком понятии справедливости, как бы, имеющем место быть (или не быть) в этой кошмарной жизни, породило долгую паузу. Розов представил, как Карась (без документов, без денег, без нормального человеческого обличья) садится в ночной самолёт, к примеру, до Домодедово или Внукова. А там добродушные и сердобольные москвичи встречают его с цветами и хлебом-солью и везут на черном «Крейцере» устраиваться на работу, хотя бы, уборщиком мусора. Теперь сказки про Золушек катят только на самых разных каналах Центрального Российского телевидения. А в жизни – всё по-другому. Ведь бичи и бомжы - уже не светская новость даже в столице-матушке. Там своих – пруд пруди. Причём, не простых, а по утрам выползающих из подвалов, канализационных люков и чердаков с гордым ощущением того, что они… москвичи.

     В своих поспешных рекомендациях, понятное дело, Лариса погорячилась, не учла и той ситуации, что ныне в России появилось очень и очень много, так называемых, бомров… Расшифровка тут простая – «без определённого места работы». Получается, что немало людей со всякими и разными специальными средними и высшими образованиями, с научными степенями пытаются работу не по своей профессии или призванию, а любую… даже самую низкооплачиваемую. В Москве, разумеется, таковым жить попроще. Но ведь она, всего лишь, малая часть Великой России. Так же и членов партии «Единая Россия» не сотни миллионов, а только – два. И они ни коим образом не могут  являться в той же Государственной Думе представителями народных масс. Они – одна компания, со своими интересами; народ – другая…

    - Дело-то, не совсем и в безработице… Мы уже… это, не сможем работать и жить, как люди,- чистосердечно признался Карась.- Нас наполовину… убили. Таким, как мы, под небом места нет. Всякие среди бомжей имеются: кто спился, кто жильё потерял, кто работу, кто имя своё, кто просто… чудит с нами за компанию.

   - Знакомая история. Такое уже было и не только в нашей стране,- мрачно заметил Розов.- Может быть, вы мечтаете о том времени, когда на ваши плечи напялят кожанки, выдадут маузеры и – гуляй по кровушке людской. Сади, вешай, стреляй… Из грязи – в князи. Кто знает, возможно, и это имеется в Божьем Плане.

    - Анатолий, зачем же ты так?- Заступилась за пришедших Лариса.- Им и так не легко приходится.

    - Верно вот ваша жёнушка заметила, верно. Ведь мы тоже – люди,- у Мымры стал колоссально косить левый глаз, а по сине-зелёному лицу пробежала ухмылка.- А может, и так когда-нибудь заполучится, что мы в домах вашим станем жить, а вы - на улице… бутылки и чинарики собирать. Но покуда мы и в тюрьмах не нужны.

    - Может все переменится, поменяется местами. Не исключено,- согласился с Мымрой Розов и посмотрел в сторону своей невесты.- Но мы и тогда не будем ждать манны с неба. Работать станем, где можно, где придётся. Что ж, и такой вариант нам не страшен.

    Анатолий блефовал, но не мог же он прямо сказать, тем более, при Ларисе этим бомжам, что ни каких перемен в лучшую сторону не ожидается, что люди умирали и будут умирать; что здесь, в Данной Обители, равенства, братства и свободы не предвидится, что они сейчас проникли в жильё самого… Дьявола. А он, Эвтаназитёр, не собирается налево и направо раздавать сладкие пряники. Он, Розов, ведь руководит не только разрушительными и смертоносными стихиями и неизлечимыми болезнями, но и теми людьми, которые, запросто, уничтожают десятки, мотни тысяч, миллионы людей… просто так. Они, Великие Палачи, поступают именно так, как и приказывает Розов. А вариантов помощи человеку уйти из Жизни (особенно тогда, когда он этого не желает) великое множество.

     Даже самоубийцы уничтожают себя, точнее, переселяются в Иной Мир, благодаря стараниям и «заботам» Розова. Но он не обязан контролировать каждую земную смерть. Тут, можно сказать, механически действует рубашка-чип, которая воедино слилась с его оболочкой, но только не с Душой, не с Духовной Субстанцией. Самоликвидаторов, то есть тех, кто лишает себя Земной Жизни, как бы, по собственной инициативе переходит в Другую Обитель, понять можно. Не каждая душа способна выдержать те или иные испытания, которыми одаривает ей Господь. С трудом, но понятно и, где-то, простительно. Но иные причины самоубийства идут от такой жуткой эгоцентричности самого субъекта, что даже в далёкой перспективе построение рая на Земле (даже в отдельно взятой стране) можно смело ставить под сомнение. Вот только некоторые примеры, в которых самоубийцы поражают не своей отвагой, а наглостью… Подай ему и выложи то, что он желает, в противном случае, «бедный и несчастный» покончит с собой. Вывели из состава Политбюро ЦК КПСС, не назначили Министром, не сделали директором завода, объявили банкротом, перестали аплодировать его гнусным песенкам, не отправили натюрморт на международную выставку, не опубликовали тупые и безграмотные стишки, сделали лауреатом Государственной премии не его, отказали в любви, в приёме, в уважении… Господа перспективные самоубийцы с нездоровыми амбициями, почему вы решили, что Этот Мир существует только для того, чтобы ублажать Вас. Если вы решили спалить себя заживо только потому, что вас посчитали плохим кинооператором, или повесится в фойе одного из отделений Союза, так сказать, Писателей, потому, что ваши вирши никогда не имели отношения к литературному творчеству, то вы, извините, зажравшаяся свинья. Что же прикажете делать остальным, которые лишены малейшей возможности быть в Данной Обители именно тем, кем они являются по-существу?  Вы, занимавшие, по сути, их места ещё смеете… стреляться? Что ж, вам выпало это. Только жаль, что на ваше место придут опять самые недостойные, бездарные и глупые, нагруженные пустыми амбициями и претензиями.

     Да полноте, господа! Не может быть у нормальных людей к таким, как вы, сочувствия и уважения. Кто же простит обычный «мешок с костями», наполненный только лишь высоким мнением о себе? Какой бог? Стоит повториться. Самоубийц можно понять, но  не из ряда тех, кто обиделся на весь белый свет только за то, что от него «заботливые» дяди чуть подальше отодвинули… кормушку или перестали с восторгом говорить о нём: «Как он поёт, танцует, старательно переписывает чужие романы!..». Но закон Мироздания суров. Если вы не готовы быть «простыми», «обычными» людьми, то в Ином Мире вам предостаточно будет этой… необычности. Ни какой Святой Пётр, стоящий с ключами у ворот рая, не подпустит вашу Душу и близко к себе и правильно сделает. Если вы обгадили даренноё вам даже, что называется, в Земному Аду, то уже самых лучших и совершенных Миров вам не видать, как собственных ушей.  Утешает только одно. Во всём этом «виноваты» не только вы… Странно, что он, Эвтаназитёр, думает именно так, а не иначе. Ведь, казалось бы, какая ему разница, кто, зачем и как переселятся из Этого Мира в Иные. Всё ведь в Плане. Но Розов был ещё и Человеком, причём, не самым плохим на Данном Отрезке Жизни.

    Сейчас Анатолий, честно говоря, не знал, что было бы, если бы они с Ларисой заняли страшное социальное положение… стали бы такими же, как эти ночные посетители. А могло бы, при определённом Мирозданческом раскладе, в Данной Обители с ними случится всё. Существуют ведь ещё, очень и очень слабо, ощущаемые Обители, даже самой «тонкой» частью нашего Подсознания, где один и тот же Человек проходит почти такой Отрезок Жизни, как здесь, на Этой Земле, но с некоторыми… вариациями. И вот именно там, в одном из, так называемых,  Неосознанных Миров, именно Карась и Мымра – владельцы особняка, а вот они – жалкие нищие бродяги. Неважно, «плотная» материя у тех, их оболочек, или разряжённая. Так называемая физическая и душевная боль и прочие ощущения (даже помимо земных) не новость во всех Обителях Мироздания. Безработица. Голод. Холод. Безвыходная тупиковая ситуация. Да ходи ты, хоть «всю жизнь» в оптимистах, но если на тебе поношенная одежда и взор твой просит хлеба – ты мало кому будешь нужен, да и на смешных, как юмореска Михаила Зощенко, биржах труда такой «фрукт» ни к чему… потенциальных нищих предостаточно. В таком положении трудно не опуститься и не легче подняться на ноги… Поэтому судить бичей, бомжей и бомров за то, что они такие, всё равно, что судить себя. Это так, а не иначе, с каких диаметрально противоположных точек зрения ни давай оценку данной, очень форс-мажорной ситуации. А ведь и так же в Данной Обители много дураков, которые занимаются самобичеванием.  Всем скопом, всем собором, вполне, можно заявить: «Мы такие и сякие». При подобной критике каждый за спину рядом стоящего товарища спрячется. А вот, в отдельности, один гражданин редко скажет громогласно: «Я – негодяй!». А если скажет, то это ему выгодно. Иной причины нет. Разве только если он – круглый дурак. То есть большинству из нас до Самых Лучших и Совершенных Миров (после ухода Отсюда) ещё очень и очень далеко. Мы – пока что не только не единственные разумные Существа во Вселенной, а пока что, как бы, техническое рудное Сырьё, не прошедших процесса Обогащения. Имеются в виду не доллары, фабрики, заводы или что-то подобное. Речь идёт о Духовном Строительстве.

    Незаметно Розов перевёл разговор на другие темы. Вспомнил Вороньего Глаза. Мымра тут же ехидно улыбнулась, дескать, Шурке-то повезло – старуха ему в сожительницы богатая попалась, под своё крылышко взяла бичишку-коротышку. Конечно, взяла, но только не в сожители, а посчитала, что он внук её и полюбила Шуру, как внука. А могла бы Брикова взять… к себе другая старуха – Смерть. Да старуха ли она? Ведь у неё множество «человеческих» лиц. Да и не смерть это, а Проводник, у которого простая и ясная задача - перевести идущее по Вечной Жизни Существо с одной тропы на другую. Он, Проводник, знает, на какую именно. Он знает даже гораздо больше, чем Эвтаназитёр, ибо работает, как говориться, на стыке Бесконечного Множества Обителей.

    Мымра, оказывается, была не в курсе того, что Вороний Глаз чуть кони не двинул, то есть чуть не умер и долго и серьёзно болел. «У нас многие,- только и сказала она,- подыхают запросто». Анатолий с Ларисой, настроенные не агрессивно, а, скорей всего, сочувственно, к бедолагам-горемыкам, чистосердечно признались, что тащить пока из особняка нечего. Денег тут не спрятано. Вот переедут они сюда окончательно, тогда – добро пожаловать. Драгоценности даже и покойник не держал. Думбадзе, хоть и обожал уют, но был практичен и рационален. Шкафы, бытовая техника, всякое разное оборудование… А человека с сервантом итальянского производства на плечах накроет любой, самый захудалый мент, и ему за это справедливо пожмут руку. Может быть, книги ценные пошли бы в ход? Вряд ли. С ними тоже бичам опасно дело иметь, да и много их не унесёшь. Правда, что помельче, хрусталь, ковёр, компьютер, телевизор и подобное вынести можно. А как сбыть? Разве что за пару пузырей… водяры. Не больше. Бомжу, по-серьёзному, так просто ничего не сбыть – веры в него нет у чистеньких… по одежде. Видуха, конечно, у Мымры и Карася к себе не очень-то располагает.

    Почему они начали свой грабительский поход именно с чердака? Потому что фантазией их обоих Бог не обидел. По мнению той же Мымры, если особняк богатый и столько в нём имеется… всякого, значит, в каждом шкафу миллиарды рублей залегли. Оторваны бичи от жизни. Вроде бы, находятся в самой гуще её, в грязи, но вот понятие, в целом, о ней имеют слабое и не очень правильное. Правда тут у каждого свой, как водится, участок её восприятия. Конечно же, и среди бомжей очень много эрудированных господ. Пришедшие в «могущественный клан» бичей с учёными степенями, устраиваясь на ночлег, к примеру, в канализационном колодце, иногда вспоминают свою былую жизнь, ругаясь при этом, чаще всего, на латыни. Так вот, Мымра и Карась, по святому заблуждению хотели начать свои «раскопы» с чердака и уйти отсюда если не Рокфеллерами, то, по крайней мере, Березовскими.

    - Брось ты смеяться над нами,- Карась, явно, даже обиделся на Анатолия.- Какие ж мы тебе рок-фельд-длеры. Мы с Мымрой со вчерашнего дня ничего не жрали.

    Зачем, с какой целью живут в Данной Обители Существа, подобные этим? От них, как говорится, нет ни света, ни тепла. Впрочем, тоже самое (и в первую очередь) касается и крупных магнатов, которые активно (на чужих костях) строят «земной рай» для себя и своих чад. Не совсем понятно, за каким чёртом Российские «папы» дали возможность бодро шагать таким, что называется, из грязи в князи. Кто они и… зачем? Зачем уже не народу, а Самому Господу политики, депутаты разных рангов, меры, губернаторы, многочисленные чиновники и прочий хлам, благодаря стараниям которых, «простые» люди в своих возможностях и конституционных правах становятся ещё… «проще», попадают в разряд бичей и бомжей? О бомрах уже и речи нет. Каждый второй ныне носит это гордое звание, не имея определённого места работы. Зачем они здесь?  Но вдруг Розова осенило. Да, они в Данной Обители только для того, чтобы уничтожать, а не создавать. Все эти яркие недоумки с их пресловутыми экономическими «кризисами» работают на него, Эвтаназитёра. Не приятно! Жутко иметь дело с такой мерзостью! Но… Но они нужны для осуществления Планомерных Переходов Всего Существующего здесь из «земного ада» в Иные Миры. Но и сами они успешно мочат друг друга и самих себя… по причине очень и очень «высоких» амбиций. Правда, если верблюд пролезет в игольное ушко, то им то Господь не даст повторить свои подвиги на последующих Отрезках Жизни. «Потешились – и будет!». А пока они живут по «гуманному» принципу: «Дай голодному удочку и… запрети им ловить рыбу в «частных» и «государственных» водоёмах».

   - Ой, извините,- Лариса проворно вскочила с оттоманки и обратилась к Анатолию.- У нас, кажется, и здесь, наверху, во второй комнате стоит холодильник. Если там нет ничего съестного, то спустимся вниз… Там же многое осталось из того, что мы принесли с собой.

    - Точно, тут, на чердаке, есть холодильник. Я, как-то, бродил здесь, ещё без тебя,- подтвердил Розов.- Консервы, конечно же, не испортились и колбаса, если она в морозильной камере… Если нет, то мы найдём, чем людей накормить. Неси сюда всё, что годится в пищу. Будем угощать… гостей!

    Розов встал, достал из кармана куртки пачку сигарет с фильтром, положил её на стол и зажигалку:

    - Курите! А я пойду… помогу Ларисе по-хозяйству.

    Холодильник не был пуст. Перед Мымрой и Карасём появилось несколько банок говяжьей тушёнки, промороженная колбаса, сыр, довольно ещё свежий… Оттуда, из этого же холодильника, Анатолий принёс и бутылку с грузинским коньяком – три звёздочки… «Не всё же им всякую политуру пить,- подумал сыщик,- пусть уж немного разговеются. Жизнь этих бродяг безобразная…». Нашлись  и рюмочки, так что не пришлось спускать вниз. Да, сомнений нет,  Тимураз Георгиевич Думбадзе любил принимать гостей. Хоть и был он по натуре бережлив, но, всё-таки, всегда оставался радушным и гостеприимным хозяином.  Видать, от природы у него такое, в генах, что ли, заложено…

    - Ух, ты! Ты посмотри-ка, Мымра, чего делается-то?- Прошептал в ужасе Карась.- Мы, получается, их обворовать пришли, а они нас по-человечески встретили… я доброту понимаю. Простите, хозяева, наш грех-то. Я мужик понятливый и грамотный, у меня среднее, техническое образование…

    Говоря всё это, он торопливо, не дожидаясь разрешения или сигнала хозяев, профессионально и быстро откупорил бутылку гнилыми дёснами, поскольку зубов уже давно не имелось.

    - Умереть – и не воскреснуть!- Мымра была в восторге.- А что рюмки-то всего две? Вы чего с нами-то, хозяева, не выпьете… малость?

    - Вообще, можно,- Розов пошёл к небольшому чёрному пластмассовому шкафу, стоящему здесь же.- Сейчас только рюмки возьму.

    - Но пока вы там чешетесь, мы с Мымрой за ваше здоровье дёрнем. Нет, господа, никакого терпения!- Карась быстро наполнил до краёв обе рюмки.- Сейчас по-человечески. А то мы всегда с Мымрой по-очереди глотали, из горла. Теперь вот даже, как люди, чокаемся.

    Рюмки глухо стукнулись друг об друга.

    - Умереть и не воскреснуть!- Заскрежетала Мымра в восторге обломанными коренниками.- Полетели, Карась!

    Они выпили почти одновременно, залпом. Потом у обоих округлились глаза, и бомжи попадали с венских стульев на пол. От неожиданности у Анатолия из рук выпали пустые рюмки. Лариса вскрикнула. Она непонимающим взглядом, с ужасом смотрела на лежащих без движения на полу людей… с пеной на губах. Явная

Эвтаназия, им какой-то «доброжелатель» помог уйти из этой паскудной жизни. Но вряд ли Карась и Мымра собирались умирать…

    - Что с ними?- Хрипло спросила Лариса.- Что произошло с ними, Анатолий?

    - С ними?- Машинально переспросил сыщик.- С ними что? Они… отравлены. Лариса, ничего больше здесь не пей и не ешь. Этот подонок выбрал чердак… Ясно, что с тобой, рано или поздно, добрались бы до этого коньяка. Хотели отравить нас. Понимаешь?

    - Почему? Почему кто-то хотел отравить нас?

    - Потому, что в деле по убийства Арефина и Крапивина я копнул очень далеко, нашёл все концы.

    С грустью Розов посмотрел на безвольно лежащие и жалкие тела бомжей, попытался нащупать, на всякий случай, пульс на запястьях их рук. Сердцебиение отсутствовало. О дыхании и говорить нечего. Они были мертвы. Моментально дёйствующий яд. Таким образом, Анатолий и Лариса попали в щекотливое и даже двусмысленное положение. Нелепое, жуткое, смешное… Со стороны, как говориться, можно подумать о произошедшем, что угодно. Что уж там говорить, дико, двое молодых людей пригласили в гости двух бродяжек и… отравили их. Прямо, как сказал бы иной классик, факт налицо. Но зачем всё это им, молодым, счастливым, да и не бедствующим? Значит, имелась причина. Анатолий тут же вызвал по телефону милицию и скорую помощь. Обе машины подъехали к особняку не так быстро, но почти одновременно.

    Врач констатировал смерть. Сразу же, без всякого там вскрытия трупов доктор-сорокот с жидкой колючей бородёнкой, почти цвета хаки, попытался определить вещество, которым были отравлены бомжи. Синильная кислота. Он не ошибся, как потом определила экспертиза. «По определённым признакам, молодой человек, именно этот яд. Не задавайте мне ни каких вопросов,- лаконично и не очень дружелюбно сказал он Анатолию.- Мне кажется, вам лучше приготовиться отвечать… по закону». После того, как милиция зафиксировала с помощью фотокамеры положение тел, молодой и толстенький, свежая докторская колбаса лейтенант начал с  большим пристрастием опрашивать Анатолия и Ларису, явно и почему-то с большим удовольствием навешивая на них убийство. Трупы быстро и ловко унесли дюжие санитары в большую машину службы «скорой помощи».

    Закручивая пальцами свои тонкие чёрные усики, упитанный лейтенант вращал в разные стороны зелёными глазками-бусинками и задавал им один и тот же вопрос:

    - С какой целью вы их отравили?

    Розов подробно описал сотруднику РУВД всю сложившуюся ситуацию, предшествующую трагической гибели бомжей, которая, разумеется, выглядела нелепо и очень не правдоподобно. Но ведь и само отравление нищих бичей вызывало у лейтенанта недоумение. Анатолий терпеливо объяснил, что это его дом, что он – частный детектив, что – Лариса его невеста, что бомжи пришли с целью его ограбить, что о таких он пока, в основном, знает по книгам, что коньяк был кем-то отравлен, вероятно, за сутки до их приезда сюда… И ещё прозвучало множество всяких ответов и по существу, и не совсем. Всё было бесполезно. Щеголеватый офицер-толстячок в милицейской форме, как заезженная пластинка или почемучка из дурдома, или дрессированный попугай настойчиво интересовался: «С какой целью вы их отравили?».

   - Лариса,- сказал Розов,- спустись вниз и приготовь нам с тобой кофе… на двоих. Но только на двоих! Ночь ещё длинная…

   - Но, может быть, её показания понадобятся

   - Пусть идёт, потешится,- ухмыльнулся человек в гражданском, явно самый главный в этой группе сыскник.- Куда она от него, да и от нас сбежит…

    Лариса молча спустилась по лестнице вниз, взволнованная, но уверенная в том, что милиция во всём разберётся. А показания, какие надо, они с Анатолием дадут потом.  

    Бравый лейтенант находился, под «присмотром» этого смурного и злого человека в гражданском неопределённого возраста. Но они были заодно, включая и криминалиста с фотокамерой. Водитель ушёл к себе в машину. Ему всё было ясно: отравили не тех, кого хотели. Сделав красноречивый жест рукой, главный оперативник, он же, как бы, и следователь, небрежно сказал:

   - Мы, Розов, играем здесь не в замечательную игру под названием «Как стать миллионером?». Она по-другому называется, длинно и не интересно – «Как найти частному сыщику хорошего адвоката, чтобы не схлопотать пожизненный срок? И твоя… шмарочка тоже будет париться».

   - Кто же тебя, быдло неотёсанное, и твоего помощника-недоумка пригласил служить в милицию? – Жёстко сказал Анатолий.- Где вас только таких отыскивают и по каким протекциям? А за оскорбление моей жены будешь наказан, не взирая на то, что ты, как бы, при исполнении…

    Как сказал Розов, так и сделал. Он с большим удовольствием влепил лёгкую, но довольно звонкую затрещину господину Шерлоку Холмсу местного значения. Тот, скорей всего, не от силы удара, от неожиданности плюхнулся на оттоманку. Криминалист от удивления открыл рот, не принимая ни каких действий. А скорые на руку форсистый лейтенант и человек в гражданском мгновенно выхватили из кобур свои пистолеты. Но, чтобы до предела не накалять обстановку, Анатолий решил совершить маленькое «чудо». Личное оружие оперативников видоизменилось. Каждый из милиционеров держал в правой руке по гадюке. Они мгновенно сообразили, что такого не может быть, но, тем не менее, опасаясь укуса изворотливых пресмыкающихся, с криками швырнули их на пол. Вскочив на ноги, милиционер без форменного одеяния, глухо прорычал:

   - Где мой пистолет?!

   - Не знаю, любезный,- пожал плечами Анатолий и похлопал себя по левой части груди.- Мой ПМ на месте и находится, к счастью, в боевом положении. Разве я виноват в том, что, отправляясь на место преступления, вы, господа, берёте с собой всё, что угодно, но только не личное оружие. А теперь, поскольку вы у меня в гостях, и совершенно не желаете вкуриваться в то, что происходит, быстро все трое сели на этот… диванчик! Тебя это тоже касается, криминалист! Продолжим беседу. Надеюсь, я сумею убедить вас в том, что вы, мягко сказать, не правы.

    Понимая, что им, всё же, стоит ещё раз выслушать хозяина особняка, а не хватать его за шкирку и пинками гнать к «чёрному воронку», все троё присели. Но им это, явно, не нравилось.

   С трудом, но Анатолий держал себя в рамках приличия. Но эти настырные ребята, так или иначе, усиленно предлагали ему и его невесте прямо сейчас ехать в кутузку. А там… видно будет. Кроме того, они настойчиво предлагали Розову сдать им его личное оружие. Анатолий ухмыльнулся и сказал:

    - Что ж поиграем в вашу игру, в которой вы навязчиво намекаете на то, что я… убийца. Вариант тут один, и вариант выбора меня не устраивает, то есть… «пятьдесят на пятьдесят». В помощи, так называемого, зала я не нуждаюсь, ибо не вижу здесь ни одного лица даже с относительно осмысленным выражением. А вот звонок другу… Пожалуй.

    Розов достал из кармана мобильный телефон и набрал номер нужного телефона, при этом объяснил:

   - Звоню начальник городского Управления МВД генерал-майору Тимофею Елизаровичу Корицыну. Он в курсе всего того, что происходит и, я думаю, даст вам необходимую консультацию.

    Не сразу, но Корицын, взял свой мобильник, выражая своё неудовольствие тем, что его беспокоят в столь поздний час. Он, как раз, смотрит очередной футбольный матч Чемпиона Италии. Но, когда Розов, объяснил генералу, что произошло и по какой причине, и как нагло ведут себя его опера, то Корицын, в гневе, сказал:

    - Они, видно, не понимают, что свидетеля убийства не стоит обязательно ночью и насильно тащить в отделение…

    - Разумеется. Тут они, ваши товарищи, нашли не свидетелей, Тимофей Елизарович, а преступников. Вы ведь в курсе дела… по Арефину и Крапивину… Дальше говорить не буду. Да и на кой чёрт мне, директору детективного агентства травить бомжей?

    Больше Анатолий ничего добавлять к сказанному не стал и вручил в руки мобильник человеку в гражданском. Тот с волнением приложил «трубу» к уху. Оттуда послышался вопрос:

    - Ты кто?

    - Капитан Егоркин, из уголовного розыска седьмого отделения…

    - Так не отвечают начальству, капитан! Ну, да ладно, надеюсь, ты со временем научишься уважать старших по званию. Я лично об этом позабочусь. Так вот, Егоркин, не мешай людям спать! Продолжай заниматься своими делами. Сдал трупы – и проследи, чтобы  их… не выкрали и прочее!

    - Но предварительный опрос, хотя бы, товарищ генерал. Я считаю, что…

    - Что ты там считаешь, Егоркин? Выслужиться перед своим начальством хочешь и для прокуратуры почти готовое дельце сдать! Побеседовал с людьми - и довольно! Что за мода, чуть, что сразу же тащить людей в камеру? А потом, если окажешься не прав, ты ведь даже не извинишься перед людьми… Кстати, за тобой, Егоркин, в этом плане кое-что числиться. Вспомнил!

    - Но ведь…

    - Хорошо, что мне Анатолий Петрович сейчас позвонил. Лично вам в это дело совать нос, вообще, не стоит. Оформите всё, как надо, и… Ты меня достал, Егоркин!

    - Но ведь отравление, два трупа,- капитан  Егоркин продолжал противиться, строя из себя принципиального служаку, который для пользы дела (как в кино), готов не подчиниться приказу.- Их желательно временно задержать…

    - Они ни куда не денутся и показания дадут в любое удобное для… прокуратуры время. Я с тобой завтра же  побеседую лично, и у тебя не возникнет ни каких вопросов. Никаких! Разговор… пока окончен! Валите оттуда!

    Начальник городского УВД не желал больше ни с кем и ни о чём разговаривать. Ему надо было обязательно проследить за тем, кто там и с кем… у итальянцев играет, что там… за футбол. Розову было ясно, что амбициозный Егоркин, явно, сынок или просто племянничек какого-то Шишки… на ровном месте. Элементарно, этот «Дукалис из убойного отдела», в самой критической ситуации всегда и охотно «не заметил» бы в городской суете перестрелки или поножовщины и легко, на том же, железнодорожном вокзале переступил бы через труп бича. Сегодня Егоркин решил отличиться и взять в оборот… частного сыщика, «капиталиста» с высшим юридическим образованием. Что б всяким там… неповадно было. Но не перестраховался, а перестарался. Если бы Розов был бы от природы не воспитанным человеком, то он назвал бы Егоркина и его напарника ослами, но в силу своей скромности не стал этого делать.

   Они, угрюмо подняв с полу брошенное ими личное оружие, не прощаясь, пошли  к выходу. Но Розов, всё же, сказал им вслед:

   - Обещаю, вам господа, двоим, исключая вашего криминалиста,

что в течение месяца вы станете… бомжами. Не потому, что я такой злой. Причина кроется в другом. Нигде и никогда вы не сможете работать. Не способны! А бутылки пустые собирать научитесь…

    Уходящие что-то угрожающие ответили ему на это, но Розову их лепет был до фонаря, ибо он знал, что будет так, как сказал. Да и не дружелюбный врач «скорой помощи» должен пойти туда же.             С таким свирепым постоянным настроением лучше уж обитать на… свалке. А больным и даже… мёртвым с такими «лекарями» общаться не желательно. Нигде и никогда! Даже в очереди за разливным пивом.

    Из кухни вышла Лариса в белом переднике и сказала:

    - Ушли? Я так и думала, что они во всём разберутся.

    - И какая удача! Они оказались очень приятными собеседниками.

    И они пошли пить своё ночное кофе. Молчали. Ибо кому же придёт в голову читать вслух стихи замечательного испанского поэта Гарсиа Лорки, когда только что их жилища дюжие санитары вынесли два трупа. Если бы Эвтаназитёр не был и Человеком, то, возможно, он опять бы взял в руки гитару… Но его, как сыщика, заботило другое. Трупов становилось всё больше и больше.

 

     …а на утро добавился ещё один. Ни свет - ни заря, к Нелли Батицкой пришла поболтать и пропустить по рюмочке коньяку её соседка и подруга Элла. Притащил праздная женщина, естественно, с бутылкой французского спиртного напитка. Она бы, конечно, не стала будить подругу в такую рань, но увидела, что дверь квартиры Батицкой плотно не прикрыта. Она вошла туда, что называется, без стука, по-свойски. Резкий запах пропана-бутана чуть не лишил Эллу сознания. Она побежала на кухню, зажав пальцами нос, выключила все конфорки и духовку газовой плиты. Не растерялась, тут же открыла оконную раму на кухне, потом – в комнатах, двери на балкон. Но подруга её, Нелли, была… мертва. Она лежала в большой комнате на диване и, как будто, спала. Блаженно спала.

    Сразу же всё пошло по укатанной привычной схеме, к делу подключился уголовный розыск… Чем чёрт не шутит, может, не суицид, а убийство. И довольно быстро все нити и ниточки привели от Батицкой к Жуканову. Мало-мальски восстановились события минувшего вечера. На Игоря Васильевича легло подозрение в убийстве. Явных мотивов нет, но, может быть, Жуканов, устранил не нужного свидетеля какого-нибудь его возможного преступления. Обо всём этом в приватной беседе, в своём кабинете, прокурор Суханов ему и сообщил. Но, услышав страшную весть от своего начальника, Игорь побледнел. Впервые в жизни ему сделалось дурно. Сердечная боль, головокружение, тошнота…

    По истечении нескольких минут, он пришёл в себя, выпив воды. Не похоже было на то, что следователь так умело изображал своё страдание. Павел Иванович не сомневался в том, что, на самом деле, эта новость поразила Жуканова, как гром среди ясного неба. Игорю не то, что бы удалось через некоторое время побороть жгучую душевную тоску и сердечную боль, но смог, как-то, взять себя в руки. Он смотрел на Суханова, каким-то, отрешённым пустым взглядом. Окружной прокурор не стал от него скрывать, что в возможные убийцы Батицкой (предварительно), вполне, может зачислить и его, Жуканова. Что ж тут сомневаться? Именно он и совершил преступление под действием алкоголя, хотел спрятать кое-какие концы… «Что вы такое говорите,- бесстрастно и глухо ответил на доводы полковника юстиции Жуканов.- Я любил её больше жизни. Зачем мне было убивать Нелли?  Когда я уходил от неё, я и дверь прикрыл. Она захлопнулась. Я помню. Это уже Нелли потом встала с дивана и… сама. Ведь я умер вместе с ней».

    - Идите домой, Игорь Васильевич, и возьмите себя в руки,- сказал ему, несколько, сочувственно прокурор.- Не волнуйтесь и на будущее… и без вас, есть, кому заняться её похоронами. У Нелли Германовны Батицкой, я слышал, в городе очень много друзей и подруг. Скрывать не стану, ты, Игорь, на очень серьёзном подозрении. Завтра, я думаю, во всём разберёмся досконально.

   - Мне всё равно, под подозрением я или нет. Но никуда я сегодня не пойду,- ответил Жуканов,- переночую здесь… в прокуратуре. Знаете, я сегодня не способен ни на что.

    - Ладно, ладно, Игорь,- Суханов положил ему руку на плечо,- тогда иди в любую комнату для командировочных. В левом крыле здания… Ты знаешь. Там есть уголок, типа гостиницы. Для этого и предназначен. Отдохните, старший лейтенант. Выпейте, в конце концов, водки. Я разрешаю!

    - Да, водки я, конечно, выпью. Мне и сон часто один и тот же снится. Будто сижу на рельсах и пью из горлышка бутылки водку, а поезда проходят… сквозь меня.

    - Не хватало вам ещё в мистику впадать. Это отставить! Я всё понимаю… Но вам тяжело придётся, уже завтра. Извините, не время, конечно об этом, Игорь Васильевич, но на вашей совести числиться столько дел и делишек, что ни один адвокат… Даже если бы воскрес сам Плевако, то…

    - А мне плевать на Плевако!

    - Извините за жестокость с моей стороны… Но если вы не убивали Батицкую, то, вполне, могли довести её действиями своими  до состояния глубокой депрессии, при котором более чем возможен… инцест. Вольно или не вольно именно вы, Игорь Васильевич, спровоцировали ситуацию… Но не волнуйтесь, вряд ли такое можно доказать. У нас, как правило, такое не берётся во внимание. Если бы… то на нарах бы парилось половина страны. На вас и без того достаточно будет навешано. Идите, горемыка!

    - Павел Иванович,- от нового приступа сердечной боли на лице Жуканова появилась гримаса,- её нет… её больше нет. Теперь мне на всё плевать! Я потерял её и себя, и… солнечный свет. На днях… где-то, в Латинской Америке убили видного политического деятеля…

    - Причём здесь какой-то деятель?

    - Я готов и это убийство взять на себя,- угрюмо усмехнулся Жуканов.- Мне теперь на всё наплевать. Землетрясения, цунами, наводнения, пожары… Десятки тысяч погибших людей… Всё это сделал я!

    - Вы мне тут… Господом Богом не прикидывайтесь! И много на себя не берите! Будьте мужчиной, чёрт возьми!- Нарочито грубо сказал Суханов.- Идите! Я уже предупредил дежурного, что позволяю вам… расслабиться и побыть в гостинице, сколько надо. Под мою ответственность. Дежурный в курсе. И подумайте за сегодняшний день, за ночь. Подумайте, Жуканов! Если бы вы вели себя иначе, то многих трагедий бы не произошло. Неприятно повторять, но наказание…

   - Я наказан,- он провёл пальцем по горлу,- я вот так наказан! Под завязку! Лучшего для меня наказания не придумаешь. Я не желаю видеть её… мёртвой! Я протестую…

    Жуканов ушёл, еле передвигая ногами, шаркая ими, словно старик. Как же сильна была любовь его и привязанность к Нелли, если её смерть сделали Игоря… лунатиком, говорящим и ходящим, словно во сне. Это был уже не тот Жуканов, уверенный в себе, хитрый, расчётливый, жестокий и… трусливый, старающийся спасти себя от надвигающегося возмездия. Игорю теперь и на самом деле была безразлична его собственная судьба. Полковник юстиции это чувствовал. «Непостижимо,- думал Суханов,- в такой адской душонке,- и такая великая любовь возгорелась…». Впрочем, на сколько она великая, никто ведь судить не может, и заглянуть в чужую душу далеко не каждому дано. Может быть, чувство Жуканова и родилось на довольно плодородной почве эгоизма и себялюбия, желания – владеть, повелевать и… утверждаться. Может быть, и так. Но, возможно, совсем и по-иному…

 

    У Розова хватило забот на текущий день. Ему, всё же, пришлось давать письменное объяснение по поводу внезапной  и нелепой смерти бомжей Карася и Мымры. Да и Ларису тоже не обошло соблюдение необходимых и обязательных формальностей. Полдня, если не больше, считай, и ушло на разбирательства.

    На «Ситроене» он увёз свою невесту в квартиру матери. Лариса честно призналась, что теперь ей в особняке будет страшно находиться одной. С работы она уволилась. Один её телефонный звонок владелице «Галантной дамы» - и всё. Сейчас никто, никого и нигде не держит. Так решил Анатолий. Ларисе надо было спокойно закончить учёбу в институте и заниматься их шикарным терем на улице Гороховой. Выловят преступников – и в особняке будет безопасно. Но Розов не собирался делать из своей будущей жены домохозяйку. Определённо, он был очень влюблённым максималистом. «Ещё наработаешься,- уверял её Анатолий,- а пока отдохни. Есть от чего отдыхать». По дороге оба почти молчали, гнетуще действовали на них недавние кровавые события. Особенно Ларису приводила в трепет небывалая жестокость и расчётливость убийцы.

    Он доставил Ларису до подъезда, поцеловал, махнул вслед рукой и отправился в Следственный Комитет при Окружной прокуратуре. Там сыщику с подполковником юстиции Расторопом предстояло разработать сценарий завтрашнего дня. Ведь кое-каких результатов во время предварительного опроса подозреваемых и свидетелей они собирались добиться, за счёт психологических и специальных эффектов. Метод довольно не новый, но действенный и порой помогает достичь желаемых результатов. Василий Захарович в мелкие детали задуманного спектакля посвящён не был. Розов ссылался на то, что всё пока у него на… предположениях. Завтрашний день должен был быть результативным. Всё должно держаться на импровизации, и тогда всё встанет на свои места.

     Гнетущая обстановка стояла в кабинете Расторопа. Оба они много курили, без особых эмоций обсуждали последние события. Розов даже сочувствовал Жуканову, хотя, впрочем, понимал, что, если бы не привычка Игорёши «широко шагать», то трупов в деле было бы гораздо меньше. Но Жуканов и в горе своём безутешном оставался эгоистом, он ни разу не вспомнил о жене Тамаре, о маленьком сыне, о многочисленных родственниках, которые переживали за его судьбу и уже делали всё, что бы Игорёк, как гусь, вышел сухим из воды. Но туча, нависшая над ним, была черна и не собиралась проходить стороной. Для Игоря его непутёвая и не так уж и разбалованная жизнью Нелли была единственной отрадой в его очень и очень парадоксальном, на грани фола, существовании. Когда не стало на Этой Земле предмета его своеобразной, но искренней любви, всё для Жуканова потеряло смысл. Он просто перестал понимать, для чего вокруг эта глупая суета, разговоры о делах, деньгах, какие-то планы… Какая разница, какой ему выпадет срок на зоне?  Для кого всё это? Во всяком случае, не для него. Ведь Нелли больше нет. Как подавляющее число разумных людей, он понимал, что это не совсем так, что нет… Смерти. Но даже эта «дурацкая думка» его не радовала, ибо он понимал, что если они и встретятся где-то и когда-то за Пределом Данного Бытия, то, скорей всего, не узнают друг друга. «Где-то я видел это лицо, но где – не помню».

    В забытье лежал Жуканов на диване двухместного номера служебной импровизированной гостиницы для командировочных и… своих людей. Благо, что таковых становилось с каждым днём всё меньше и меньше, а сейчас и совсем не было. Он выпил много водки, но не чувствовал себя пьяным, а, попросту… раздавленным этой суетой сует, страшной житейской сказкой с множеством трагических финалов. Он разговаривал сам с собой вслух, и все слова его были о ней, о Нелли. Стыдил её, спрашивал о чём-то, ругал… Но Батицкая, словно живая, стояла рядом с ним, сотканная из лёгкого тумана, слушала и ухмылялась, кривя губы.

    …А в кабинете Расторопа стоял дым коромыслом. И беседа его и Розова становилась всё эмоциональней и эмоциональней. Василий Захарович говорил:

    - Знаешь, Толя, мне уже скоро сорок пят лет. Я и в милиции прослужил немало времени, и, представь себе, и прокурорскими делами немного занимался, но вот, понимаешь, привыкнуть к трупам не могу. Шучу, зубоскалю, держусь молодцом… а потом они мне снятся по ночам.

    - К такому не возможно привыкнуть, даже мне…

    - Как это, «даже мне»? Поживи с моё и не хорохорься. Я их видел побольше, чем ты… Но ты меня не понял. Я хотел сказать тебе совсем не об этом…

    - Я слушаю вас, Василий Захарович.

    - Хоть некоторые считают меня болваном… Я знаю, что считают. Не спорь со мной! Я, всё-таки, был не таким уж и плохим и опером, и следователем. Кое-какие дела мне удавались. Но я не спал ночами из-за виденных мной мерзостей, капал на нервы себе, жене, детям, брюзжал, как девяностолетний старик. Я всю жизнь нахожусь на грани какого-то нервного срыва, что ли.

    - Такое, Василий Захарович, со многими бывает. Мне об этом рассказывали некоторые. У вас просто светлая душа. Вам бы в школе преподавать пение или географию. Вы – мягкий человек.

   - Насчёт преподавания в школе ты, пожалуй, загнул или пошутил. Но что правда, то правда, хоть и приходилось мне стрелять в людей и кулаками махать, всё же, я не огрубел, не зачерствел. Не смог. Всё моё нутро протестовало против всяких гадостей. Я никогда не смогу понять психологию убийцы. Не дано. Убийца есть убийца! Воинский долг – другое дело. Там идёшь на борьбу с явным врагом, с тем, кто… Одним словом, тут всё ясно.

     Но, однако же, пусть и правильным человеком считал себя Растороп, да и был таковым (по меркам Данной Обители), всё же, он допускал, что смерть смерти разница… И если всё по закону, то и вопросов нет и угрызений совести. Но у Василия Захаровича они есть. Это явно. Явно, даже если бы он лишал жизни последнего негодяя, врага Всего Человечества, всё равно, не только на уровне подсознания, но и сознания он переживал бы… «А ведь я убийца в глобальном плане,- с грустью подумал Розов.- Если бы я только Удава лишил жизни. Каждую секунду, в среднем, я отправляю только из Данной Обители двух человек (не считая великое множество других существ, предметов и явлений) в один из Иных Миров». Но он знал, что кто-то не менее Могучий и Великий, из Соседних Обителей ежесекундно даёт возможность родиться сразу троим существам в образе Человека. Но ведь он, «благодетель», Творец или Проводник, приводит Сюда, что называется, тех, кто где-то… умер. Конечно же, не умер, а дождался момента своего переселения и преобразования.

    Допустим, что в качестве Эвтаназитёра Розов действует по распоряжению Свыше, и греха за это на нём нет. Впрочем, ясно, что и за это, рано или поздно, придётся платить. Но ведь он, Розов, ещё и человек-убийца. На его совести ярый уголовник, беглый рецидивист – Удав. Ему следовало, как можно раньше, уйти… из Этой Обители в Иную, более худшую, чем эта. Но ведь и Самсонов, возможно, считал, что помогает умереть тем, кому… не стоит долго коптить белый свет. Да, Розов убил… но ведь это Удав! Неважно. Ведь мог же Анатолий сдать его в угро или сразу в прокуратуру, какая разница… Но он… убил. «Ни какой я не карающий Меч Господний,- убеждённо подумал Анатолий.- Как человек, по долгу службы, я должен был…». Впрочем, нет. Там он сам находился на волоске от гибели, и Розов должен был защищаться… Да и Протасов, обожатель тараканов, энтомолог убеждён, что те, кто убивает не заслуживают снисхождения. И не бывает на таковыми самосуда – это Суд Божий… руками Человека. Но ведь каждый Мыслящий Двуногий (даже если у него одна, к примеру, мысль, где бы похмелиться), кто в тайне, кто явно, мнит себя если не Богом, то значительной Единицей в Земной Жизни. Буквально каждый (не все в этом себе признаются) создаёт «свою» философию или пристраивается для удобной и выгодной для него чужой концепции и, уже исходя из неё, оправдывает свои грехи и даже преступления. У него есть, так называемая, морально-философская, если не платформа, то опора. Как же не совершенен человек и как он ещё дик! Ни один Отрезок Жизни предстоит пройти ему, чтобы его Духовная Субстанция стала чуть-чуть совершенней. Вот по какой причине мы все «рождаемся» и «умираем». Но у каждого своя «высота».

    - А мне теперь уже поздно из Следственного Комитета уходить,- продолжал исповедоваться Растороп.- Но до гробовой доски я ко всему этому не привыкну. Я всегда и категорически не понимаю преступника. Знаешь, Толя, я люблю людей. Правда, никому не признаюсь в этом. Жуканова тоже любил до поры – до времени, пока не распознал его нутро. Его не жалею. Разве может быть организатором убийства по найму или убийцей ч е л о в е к?

   - Но ведь некоторые считают, что и я… убил Удава?- Осторожно сказал Розов.- Ведь это… убийство.

    - По закону, да. Но чисто по-человечески… здесь не убийство. Это самое справедливое возмездие, отмщение за тех, кого уже не воскресить, кого задушил этот гад. Пусть я следователь и, кроме того, ещё и подполковник юстиции, но я считаю, что ты… поступил правильно. Ты убил не личного врага, а можно сказать, нации! Не улыбайся. Я ничуть не преувеличиваю.

   - Значит, Жуканов не заслуживает ни какого снисхождения?

   - Ты знаешь, я бы всё ему простил, но только не это. Всяких и разных уголовников, особенно, мокрушников ненавижу. Нет тут, с моей стороны, ни какого противоречия. Людей люблю, нелюдей – нет! Но ведь ненависть - это страшно, её ведь тоже не должно быть в сердце человеческом. Должны быть, если уж не любовь, то сострадание, сочувствие… Но к негодяям у меня сочувствия нет.

   - Главное, чтобы нам никто и никогда не приказывал из земных царьков, кого любить, а кого ненавидеть. А вы просто устали, Василий Захарович… Когда-то, может быть, и я притомлюсь, если доживу до ваших лет.

    - Отставить!- Резко возразил Растороп.- Мне ещё и сорока пяти лет нет… пока. Я мужчина в самом соку, Карлсон, который… с вертолётным пропеллером на спине. Мне до могилы ещё топать и топать. Но для тебя я, конечно, господин или гражданин… не первой свежести. Я и виноват - старый дурак – ввёл тебя своими бурными исповедями в меланхолию. Но со мной такое впервые. Чтобы я кому-то и чего-то говорил на тему… жизни… Никогда! Разговоры разговорами, но надо возвращаться к нашим кровавым делам.

    Растороп перевернул очередной лист пухлого дела по убийству Арефина.

 

    Ко всему рассказанному и пережитому Ларисой в минувшую ночь Вера Сергеевна отнеслась относительно спокойно. Она сидела в кресле и вязала шерстяные носки для своей без пяти минут невестки и слушала её откровения. Моментальная, неожиданная и страшная смерть двух бомжей, беззащитных людей, не видевших в своей непутёвой жизни ничего хорошего (но наглых и грязных, как городские голуби) оставили в душе девушки самые тягостные впечатления.

    Сетовала Лариса и на то, что её Анатолий – частный сыщик. Ведь опасное занятие, а она его любит, он для неё – всё. Лариса не стыдилась своих чувств к нему, к сыну женщины, которая за короткий период времени стала ей близкой и дорогой. Нет, конечно же, Лариса не будет делить неделимое – их Анатолия. Любовь матери к своему ребёнку – одно, а жены к мужу – другое. Впрочем, кто знает, где та невидимая духовная грань, через которую запрещено переходить каждой из них. Не дай-то Бог, чтобы у них на этой почве не появилось нелепого и эгоистичного чувства ревности… Понимала и Вера Сергеевна, что теперь ей надо быть совсем иной, что надо будет морально… потесниться. Ведь сама же она хотела, чтобы Толя нашёл себе славную и надёжную спутницу жизни. И сын её нашёл. Скорей всего, это именно так. Она мать и редко ошибается. Лариса же, по своей молодости, многого ещё не понимала. Вот сейчас сетовала на то, что у Анатолия опасная профессия.

    Да, мать, конечно же, способна понять сына. Жена – не всегда. Но разве может быть наоборот. Стоит ли себя обманывать, ибо варрантов и вариаций множество. Кто-то способен понять Душу простого российского дождевого червяка, а душу человека, чаще всего, близкого… Тут уж, извините. Что касается профессии, то трудно сказать, у кого она сейчас не опасная. Ведь суровый клиент за слабое… обслуживание может запросто замочить не только официанта, но даже мойщика машин. Всё это делается просто, причём, если ты при хороших бабках, то тебя могут (за доступную плату) объявить не совсем психически здоровым и отправить не на эшафот за совершённые злодеяния, а в лечебницу. А ты, в натуре, подправишь своё и без того бычье  здоровье и, «подлеченный», будешь продолжать в том же духе. Не огорчайся, если ты знаешь всего сорок слов, двадцать из которых относятся к лексике не нормированного русского языка, ведь у тебя есть всё… У тебя есть – баксы! И только умный человек заметит, что ты беден и… беспомощен. Ведь только круглый дурак хвалится штанами, которыми ему дали… поносить. И это всё. А ты, дурашка, раскатал губёнки и полагаешь, что имеешь полное право кого-то оскорбить, унизить, довести до скотского состояния, ограбить, убить?.. Может быть, жестоко по отношению к тебе, но Космические Силы сделали всё, чтобы у тебя не было не ближних, ни дальних. У тебя есть другоё – несколько огромных сундуков, плотно загруженных обычными бумажками зелёного цвета. И «Бог» твой – в тех «Храмах», которые возведены на деньги, политые кровью. Но тебе даже их осветят… чудачки в поповских рясах.

    Что же твориться то на Белом Свете? Может быть, время такое? Нет. Суть не в этом. Оно всегда шло, что называется, не в масть. Причина бед и радостей кроется в человеке, в его претензиях, порой завышенных и нелепых, к окружающему Миру. А имелся ли у каждого из нас определённый выбор перед тем, как мы должны были «нарисоваться» в Данной Земной Субстанции. Разумеется, он был и ещё… будет. Любой План составляется при нашем участии. Но вот когда мы уже вступает на очередную тропу следующего Отрезка Жизни, где напланировали себе, что называется море и доброго, и злого, чтобы подняться на более «высокую» ступень Мирозданческого Существования, тут уже ничего и никто  не в состоянии изменить. Если уж пошли к стоматологу, значит, удаляйте больной зуб. А если вы решили от него избавиться, получается, что так надо. Поэтому никогда не ропщите на Бога. Не логично и не справедливо… Трудно, конечно, понять, что нет ни в одной из Субстанций Беспредельной Жизни ни радостей, ни бед. А только ощущение их, но это, что называется, «работает» та сфера, в которой мы находимся, которую, точнее, осознаём именно сейчас.

     Но нет ни какого сейчас, а есть - всегда и всюду. Кто не понял этого, тому и не стоит «рушить собственный головной мозг». Пусть будет так, как будет. Ибо и на самом деле: «Много пришедших на пир, но мало званных». Для тех, кто «мёртвый и хоронит своих мёртвых», утверждение, что «жить – вообще опасно», есть не наивная шутка с бородой, а самая настоящая истина.

    Вспомнила Вера Сергеевна, как свою семью строила с Петром, отцом Анатолия; как с волнением вечерами, а то и ночами, ожидала она мужа своего с милицейской службы домой. Пришёл ей на память и такой случай, уже очень и очень давний. Снимали они тогда с мужем комнату в пригороде, в частном доме. Денег, часто случалось, не хватало. Что там в те хвалёные и перехвалённые годы совдеповские зарабатывал молодой лейтенант милиции? Да и она – в декрете, то есть уже в отпуске по уходу за ребёнком. Так вот, произошло это, когда Толику всего полгода было. Зимним вечером, кажется, в субботу, сидели они с мужем в комнатёнке своей. Пётр что-то писал, какие-то отчёты; она ужин, прямо тут же, готовила  на электроплитке. А ребёнок лежал в кроватке и погремушкой играл. И вдруг раздался не то громкий хлопок, не то щелчок, как будто дерево от мороза – переломилось… Но это был выстрел. Пробив двойное стекло в окне, в небогатое их жильё влетела пистолетная пуля. Прошла он сантиметрах в пяти от головы младенца, выбив из его ручонки погремушку. Не задела, не опалила, даже не напугала «летающая смерть» малое дитя. Есть на Свете Бог! А кто же в этом и когда сомневался, какой такой, так сказать, атеист?  Толик даже не заплакал. А у Петра вмиг голова на четверть поседела. Вера же – на три дня дара речи лишилась, только мычала, как корова. Всё обошлось. Но ведь происходит часто и так, что «шальные» и «случайные» пули лишают жизни наших детей. Но утешьтесь, самые безутешные, ибо живы они и… оплакивают нас, как мёртвых. Они сейчас – на высоком «этаже» Мироздания. Это справедливо, ибо кому мало было дано здесь, воздастся там. Чёткая работа, так называемых, Космических Весов.

    Хозяин жилья, которое они снимали, старик очень нервный и с претензиями, хоть тут же окно застеклил, но сказал: «Даю вам неделю - и вымётывайтесь отсюда! У меня тут… не стрельбище». Тогда молодой лейтенант Пётр Розов занимался разбирательствами с  расхитителями складского имущества одного из заводов, находящегося в пригороде.

    - Ужас какой!- Только и произнесла Лариса.- И что же вы?

   - Мы… ничего. Пётр набрался смелости. Пошёл к начальству своему. После этого случая дали нам буквально через неделю комнату в коммунальной  городской квартире.

    - А тот, кто сдавал вам жильё, злой человек,- возмутилась Лариса.- Надо же так сказать: «Вымётывайтесь!».

    - Ни какой он не злой,- возразил Вера Сергеевна, откладывая в сторону вязание,- просто он испугался и за себя, и за нас…

    Лариса, поняв, что её будущей свекрови надоело углубляться в воспоминания, включила телевизор. Там, на одной из программ, шёл американский боевик, где крутой полицейский расправлялся с бандой гангстеров, словно кот с мышами… Что поделаешь, весь Мир обожает страшные и глупые сказки, правда, мало кто себе в этом признаётся. Ларисе с лихвой уже хватило и того, что она увидела не на экране, а в жизни. А в ней всё гораздо серьёзней и опасней. Она, не вникая в суть происходящего на экране, думала о своём. Лариса именно сейчас была убеждена, уверена в том, что никогда-никогда в жизни не оставит  Анатолия в беде, даже если ей будет очень нелегко, вообще, что-то предпринять. Уж коли выпало им вместе по одной дороге топать, то не гоже кому-то или отстать, или забежать вперёд.

    Минуты и часы тянулись медленно. Лариса всё думала о жестокой пистолетной пуле, которая едва не убила её будущего мужа ещё в младенчестве.

    Наконец, почти ночью, пришёл домой Анатолий, усталый, хмурый и неразговорчивый.

 

    А утром следующего дня в коридоре, перед самым кабинетом Суханова, собирались свидетели, люди, которых вежливо повесткой пригласили сюда для того, чтобы дать необходимые для Следственного Комитета (да и Окружной прокуратуры) показания. Проводился своеобразный следственный эксперимент, по предложению Розова. Растороп и Суханов в тайне надеялись, что он даст свои результаты и окончательно расставит все точки над «и». Места хватало всем. Длинный ряд стульев с откидными сидениями, расположенных  вдоль стены. Никто ни с кем не переговаривался, лишь звучали редкие слова, реплики… Может быть, их смущали двое охранников в милицейской форме, вооружённые автоматами Калашникова.

    А в кабинете, огромном, как зал заседаний, уже сидел за столом прокурор Суханов, где наготове были два небольших цифровых магнитофона, точнее, записывающих устройства. Рядом с начальником – ясноглазая и жидковолосая блондинка, совсем юная – Миля. Ей поручили вести протокол своеобразного прокурорского дознания, состоящего из показаний свидетелей и, разумеется, очных ставок… Одним махом – семерых побивахом. Результат будет, но в том случае, если никто из представителей разного рода правоохранительных органов, что называется, не проколется. Основная часть протокола, разумеется, в черновом варианте была уже готова.

    За другими столами расположился самый главный следователь здесь Растороп, сотрудник Федеральной Службы Безопасности Самусенко и другие. Несколько человек в гражданском. Возможно, из угро и служб безопасности, из тех, какие не стараются быть на виду. Не  в их интересах бросаться в глаза. Их задача – меньше говорить, а больше слушать, делая из всего объёма полученной информации определённые выводы. Почти везде раскрытые папки с бумагами. В сторонке сидела стенографистка. Хрупкая серьёзная и совсем не улыбчивая девушка с очень короткой стрижкой, чёрноглазая, тёмноволосая, готовилась к работе. Одета она была строго: белая блузка, чёрный пиджак и юбка, и все обращались к ней, ни больше – ни меньше, как – «Наталья Ивановна». Готовился к съёмкам происходящего, как бы, предварительного процесса пожилой «безымянный» сотрудник МВД с видеокамерой. Ни одно слово, ни один жест каждого из присутствующих здесь не должны быть не зафиксированы и не задокументированы. На стульях, сбоку, у одного из окон, расположились трое крепких, мужиковатых парней. Эти качки-интеллигенты, явно, были вооружены и находились наготове (на стрёме), готовые в любую секунду применить свои знания и умения на практике. Сидел, чуть дальше от них, почти у самой двери и сержант в милицейской форме с автоматом в руках. И ещё один, рядовой, милиционер, без оружия, которому выпала роль вызывать в зал-кабинет свидетелей, а, может быть, и охрану, если она понадобится.

    - Георгий Свиридович, перстенёк с этим… алмазом «Слеза Луны» я вам вручу,- обратился Суханов к Самусенко,- когда на деле точку поставим. Всё, как полагается, по акту.

   - Конечно, Павел Иванович,- согласился Самусенко,- но сейчас пока не спешно и не своевременно. Я в курсе, что он у вас… в надёжном месте.

    Растороп нетерпеливо поглядывал на часы. С минуты на минуту должен был появиться Розов. Нет, он не опаздывал, но, поскольку все собрались раньше на «психологический спектакль», то, понятно, ждали и появления частного сыщика. Робко постучавшись в дверь, извинившись, в кабинет вошли мужчина и женщина, по внешнему виду, близкие к так называемому солидному возрасту. Они нашли свободное место и, не привлекая к себе внимания, устроились в глубине кабинета. Да, следственное шоу обещало быть очень серьёзным. По крайней мере, Суханов, Растороп и Самусенко надеялись, что оно даст результаты, и что время не пройдёт впустую.

    Наконец-то, появился и Анатолий, но не один, а с улыбающимся и, на этот раз, прилично одетым Иннокентием Моховым. Розов сдержал слово и пригласил на разбирательство своего давнего знакомого. Они сдержанно поздоровались с присутствующими. Частный детектив снял плащ и шляпу и пристроил их на вешалке у входных дверей. Он, пожалуй, единственный, кто носил в середине лета верхнюю одежду. Кеша скромно переминался с ноги на ногу.

    - Анатолий Петрович,- строго спросил прокурор,- почему вы привели сюда постороннего человека?

   - Извините, Павел Иванович,- мягко возразил Розов.- Но я же вас предупреждал, что приду сюда с очень хорошим человеком, своим знакомым.

   - Если нельзя, то, я могу уйти,- немного обиженно среагировал на замечание полковника юстиции.- Найду, чем заняться… другим.

   - Господин Мохов – очень серьёзный человек и даже… кандидат наук. Он интересуется тонкостями следствия… пока как любитель,- Анатолий подмигнул Кеше.- Кто знает, может быть, когда-нибудь из-под его пера выйдет сногсшибательный детективный роман.

    - Надеюсь, вы не представитель прессы,- уже сговорчивей и доброжелательней произнёс Суханов.- Журналистам здесь находиться строго запрещено. Тут, как бы, замарана и честь нашего мундира… Понимаете, из сегодняшнего нашего разбора… полётов и пролётов потянутся нити и к другим делам. А материала здесь предостаточно не для одного романа.

    - Что вы,- заскромничал Иннокентий, я работаю в НИИ. Да и насчёт романа Толик пошутил. Мне просто интересно… Могу быть понятым.

   - Понятые у нас уже есть. Впрочем, возможно… ваши услуги понадобятся нам. Что ж, оставайтесь, в качестве исключения… из правил,- милостиво согласился Суханов.- Садитесь вон туда, где общие места, поближе к молодым ребятам. С ними вам повеселее… А вы, Анатолий Петрович, если желаете, то идите к нам, поближе.

   - Благодарю, Павел Иванович. Я тут, с Кешей,- Анатолий присел рядом с Моховым, что устроился неподалеку от симпатичных мужиковатых парней в прилизанных однотонных гражданских костюмах.

   Очень коротко прокурор ввёл всех присутствующих в курс дела, поясняя, что следователь, старший лейтенант Игорь Васильевич Жуканов, по сути, завалил раскрытие дела по убийству Арефина, и что из этого получилось. Неприглядно! Некрасивая картина – следователь сам оказался преступником. «О том, что, в сущности, уже доказано, мы говорить здесь особенно не будем». Идти же придётся Жуканову по нескольким статьям. Но тут уж дела суда, ибо у обвинения фактов предостаточно, и сегодня их будет ещё больше. Суханов убедительно попросил всех работать чётко и быстро, потому что «день не резиновый – его не растянешь». Но и спешка тут тоже не нужна. А переносить беседу (именно так он и выразился) на другое время нет смысла. Да и нелегко будет собрать вместе всех необходимых для дачи показаний свидетелей. Все люди занятые.

    В кабинет вошёл Жуканов. Он был без охраны, в гражданском костюме, правда, изрядно помятом. И вообще, вид подозреваемого, уже подследственного, был не опрятным. Лицо бледное, на котором, словно отпечатались, не только великая депрессия и усталость, но и полное безразличие ко всему происходящему… к своей судьбе. Он никак не мог свыкнуться со смертью Нелли.

    - Может быть, вы, Игорь Васильевич, что-нибудь хотите заявить перед собравшимися на допросах и опросах?- Спросил у него прокурор.- Ваше право. Это пока не судебное заседание, а будем считать, что текущее прокурорское дознание, но все показания… записываются, снимаются на видеокамеру, документируются, фиксируются. 

    - Да, желаю,- глухо отозвался Игорь.- Я признаю, что… убил свою знакомую Нелли Германовну Батицкую. Уходя из её квартиры, я открыл все конфорки газовой плиты. Перед этим мы с ней распивали спиртные напитки. Поссорились. Я решил её убить. Я сказал по существу этого дела. Подробности готов изложить письменно. Готов ответить на все вопросы, касающихся других дел.

    На Жуканова с интересом глянули десятки осуждающих, сочувствующих и любопытных глаз. Полковник встал из-за стола, извлёк из папки небольшой почтовый конверт и вынул оттуда маленький листок бумаги, мелко исписанный торопливым почерком.

    - Вот это письмо мы приобщим к делу. Я получил его лично, вернее, по почте от гражданки Батицкой, Нелли Германовны,- сообщил Суханов собравшимся.- Написала она его, как уже точно абсолютно установлено, до вашей встречи с ней, гражданин Жуканов. Я имею в виду последний ваш визит в её квартиру. Письмо я зачитаю, хотя в нём довольно много не лестных отзывов лично обо мне. Итак, читаю! «Привет, злой и жестокий прокурор Суханов! Это пишет тебе Батицкая. Ты вот сейчас читаешь это письмо, а меня уже нет в живых. К чёртовой матери! Я решила покончить с собой. Хорошенько напьюсь и отравлюсь бытовым газом. По-другому уйти из жизни не могу, потому что трусливая баба. Вот, что, Суханов, не вздумай, в числе других дел, и моё самоубийство повесить на Игорька! Вы скоты теперь готовы обвинить его во всём, до чего вам не удалось докопаться. За такие дела, старый педераст, я тебя и на том свете найду! Обещаю! Я свела со своей непутёвой жизнью счёты сама, понимаешь. Мне все осточертело! Я в курсе, что Игорю грозит долгая отсидка, а может быть, и пожизненная… Когда-нибудь мы встретимся с ним… на облаках. Я люблю его, люблю, люблю…». Итого, восемнадцать раз написано «люблю». Продолжаю зачитывать документ! «И ещё не суди ты Игоря строго. Он хотел хорошо жить, жить, как можно лучше… Просто, у него не получилось… Ему записки не оставляю и говорить с ним об этом не собираюсь. Он ни черта не поймёт! Живи долго, полкан, и людей не мучай! Привет тебе с того света, старая ты горилла! Передай частной ищёйке Розову, что он… последняя скотина!». Дальше идёт подбор матов, ничего не значащих. Поэтому я их не зачитываю. В конце её роспись. Как полагается, дата написания всего… этого».

    Письмо Суханов зачитал с невозмутимостью, не обращая ни малейшего внимания на нелестные отзывы о нём автора последнего в свой жизни послания… в какой-то степени, пришедшее уже с того света. Зачастую самоубийцы в самый последний момент с помощью эпистолярного жанра заставляют окружающих обратить на себя внимание. Без того, уже, словно выцветшее, за короткое время, лицо Жуканова стало ещё бледнее. Кто-то подал ему стакан с водой. Игорь выпил, слегка пошатываясь, но на ногах держался. Он сказал, глядя в пол:

    - По сути, я её убил.

    - Вы не являетесь прямым убийцей, да и похоже на то, что и косвенным… тоже. Тот, кто задумал покончить с собой, найдёт для этого тысячу причин.- Спокойно опроверг этот довод Суханов.- А если очень уж косвенно, в определённой взаимосвязи трагических событий, то каждый человек – убийца, даже если он, как бы, причислен к лику Святых или… Блатных. Мы тут все, поголовно, на этой грешной Земле занимаемся… эвтаназией.

    Прокурор старался говорить по-существу, но у него не совсем это получалось. Он начал волноваться, понимая, что от его слов сейчас зависит очень и очень многое в судьбе Жуканова. Павел Иванович старался быть объективным и беспристрастным.

    - На вас, Игорь Васильевич, и других грехов не мало. Кстати, можете даже присесть… куда-нибудь и вести себя не так сковано. Довожу до вашего сведения, что вы уже, со вчерашнего дня, не служите в Следственном Комитете при нашей прокуратуре и  пока ещё не взяты под стражу. Но это дело техники и… скорого времени. Для того, чтобы окончательно был решён вопрос с вами, мы и собрались здесь, чтобы… при свидетелях, официально кое-что уточнить. Для возбуждения уголовного дела против вас, вполне, достаточно даже того, что вы скрыли факт существования ценного клада… ныне пропавшего. Не вашу пользу и то, что вы держали под арестом невинного человека… Емельянова. У нас есть предположение, что его пытались отравить в камере. Но, увы, доказательств этого нет и против вас по данному поводу тоже. А на предположениях обвинения не построишь.

    - Мне просто хотелось побыстрей завершить это дело,- признался Жуканов.- Клад сюда никак не вписывался. Я был уверен, что Емельянов – убийца, а про клад… лжёт. Впрочем, нет. Мне не хотелось возиться… с кладом. Вину свою признаю.

    Допрос и одновременно дача показаний многочисленных свидетелей проходили очень оперативно. Время от времени, уже внешне спокойный, Жуканов рукой хватался за левую сторону груди. Пошаливало сердце. А первый опрашиваемый свидетель был Вячеслав Герасимович Федькин. Когда к нему именно так обратился начальник Следственного Комитета подполковник юстиции Растороп, то Цапля стал суетливо рассматривать лица окружающих. До него не сразу дошло и доехало, что Вячеслав Герасимович – именно он. Правда, он уже был немного другим, ибо, благодаря стараниям Эвтаназитёра, выиграл по лотерейному билету двадцать миллионов рублей. «Не так много, но покатит».

    С большим удовольствием Цапля поведал всем, как происходило с ним всё то, что интересует прокуратуру, пять или шесть лет тому назад. Точно он уже не помнил… Тогда-то он и Удав фордыбачили, попросту, шарахались по городу, как влюблённая пара. Собственно, так и было, по причине минувшей «голубизны» Цапли. В один из вечеров к ним подвалил Жуканов, когда они мирно под деревянным грибком-мухомором пили водку.

    - У меня, знаете,- сказал тогда Игорь самому Удаву,- к вам дело есть… небольшое.

    - Если замочить, то это дело – очень даже большое. Этого ведь ищешь, пацан, да?- Осклабился Удав-Самсонов.- Не спрашиваю, как ты на меня вышел, до фонаря. Сам разберусь! Кого-нибудь накажу. А пока – пей! Надеюсь, ты не мент? Не провоцируешь? Впрочем, я всегда отверчусь… Не сделанное - ещё не дело.

    Жуканов выпил и закусил луковицей, которую услужливо поднёс ему Цапля. Познакомились по именам и погонялам, у Игоря ни какой кликухи не водилось. «Значит, будешь Жук». Игорь тут же рассказал им, что он студент, но только не из этого городка… Здесь только родился. Поведал, что учиться в Москве, в МГУ, на юридическом, на четвёртом курсе уже.

   - Если будущий юрист, то пригодишься,- сказал Удав.- Всегда подстрахуешь. Тебе такое выгодно будет. Ведь ты со мной завяжешься… плотно. Я тебя в любой дыре найду. Но ты в свой родной уголок заявишься, факт. Ха-ха-ха! Согласен?

   - Да, я… всегда поддержу. Вот я и хочу без свидетелей… с вами поговорить.- Жуканов покосился на товарища Удава.

   - Не бойсь! Цапля – свой человек. Хоть я и осторожен, как таракан, но ему доверяю.- Удав хлопнул Цаплю по плечу.- Только ему одному. Он не сдаст. А если сдаст – ему могила, и получится, как в той очень грузинской песне: «Я могилу милой искал». Говори, кого надо – того…

   - Студента одного из местного университета, с биофака. По фамилии Чижов. Напал на меня, собака, на улице!.. Ни с того – ни с сего… Карманы мои обшманал, мобильный телефон присвоил. У этого скота кулаки мощные. Не прощу!

   - Понимаю, чужими руками из огня каштаны таскать решил… А сам не можешь его сгнобить. Скромничаешь. Но тут ты прав.               Я понимаю. Ага,- ухмыльнулся Удав, набивая себе цену.- Чижа я знаю. Пацан здоровый, при этом, беспредельщик. Но радуйся, что он мне – ни сват и ни брат. Но я… оторванных и не продуманных не уважаю. Тебе с ним, студентик, конечно, не справиться.

   - Сколько?- Поинтересовался Игорь, желая не продешевить.

   - Вопрос ребром. Так я его тебе и задам. Сколько?- Удав поднял глаза вверх.- Я понимаю при этом, что студенты народ не шибко при баксах. В положение всегда войду… с учётом нашего дальнейшего плодотворного сотрудничества.

   - Сто зелёных сейчас,- робко прошептал Игорь,- и сто потом…

   Самсонов ухмыльнулся и жестом показал Цапле, чтобы тот ему плеснул водочки. Федькин, хихикая, налил своему авторитетному товарищу спиртного. Удав выпил и с саркастической улыбкой  сказал:

    - Зуб даю, ты классный юморист. Вот-вот!  Такую весёлую пургу гонишь, просто на душе… Первомай! Ты ведь и на самом деле Жук. Да ещё какой! Жучила!

   - Почему?- Искренне удивился Игорь.- Причём, здесь юмор?

   - Не суетись под клиентом, Игорёша! Я здоровый смех уважаю, а не тот, который яростно звучит за кадром наших нудных, вроде бы, комедийных сериалов,- пояснил Удав.- Я тебе не табун лошадей Пржевальского. Это они будут ржать там, где им приказывают, но только не я.  Я-то нормальный мужик. А вот ты… дерьмо косолапое.

   - Двести баксов мало, что ли?- Искренне удивился Игорь.- Так, у меня больше пока… нет.

   - Такие дела, Игорёк, - вставил своё слово Цапля,- стоят, как минимум, двести-триста тысяч рублей. Но это по малой ставке, по нищенской.

    - Вся беда в том,- Удав сделал серьёзное лицо,- что Цапля прав. Но я… согласен. И за тобой, на потом, будет… большой долг. Сто долларов сейчас, значит, и сто… потом. И после всего этого нас с Цаплей в кабак сводишь, в ресторацию. Это более будет, чем двести зелёных… с девочками. Хочешь на чужой морковке в рай ездить, подруби для меня капустки на стороне. Замётано?

   - Согласен,- Игорь вытащил из кармана джинсовой куртки кошелёк, раскрыл его и вытащил оттуда, поочередно, десять десятидолларовых бумажек. Протянул их Самсонову.- Вот, пожалуйста.

   - Верно, они, баксы.- Удав, не пересчитывая деньги, спрятал их в карман пиджака.- Надеюсь, Жук, что они в порядке. Самые настоящие, а не… прикольные.

   - Не фальшивые, проверяй!- Заверил Жуканов.- Зачем мне при таком деле…

   - Учти, малыш,- грозно сказал Удав Жуканову,- если, где об этом обмолвишься, то «червонец» сам схлопочешь. А я лично тебе не угрожаю. Но ты врубись, что тихой сапой ты этот «червонец» не отсидишь… Там, на зоне, даже кирпичи крылатые.

   - Что ж я – дурак, что ли. Понимаю,- Жуканов изрядно захмелел и достал из кейса пузатую бутылку с виски и большой пакет варёных сосисок.- Давайте наше согласие обмоем…

   Чем больше слушали присутствующие показания Цапли, тем меньше они сочувствовали Жуканову, который подтвердил поспешно: «Так всё и было. Хотел отомстить Чижу за то, что он меня избил и ограбил. Сам я не мог убить… человека». Обитай Жуканов, где-нибудь, за бугром, то пожизненное заключение ему было бы обеспечено только за… организацию убийства по найму. Впрочем, там, в «цивилизованных» странах, у кого много евро или долларов, тот и прав. Какие-то Тёмные Силы Мира даже само понятие слова «демократия», если не свели на нет, то истолковали в пользу «самых сильных и могучих». Потом пошли показания других свидетелей, уличающих Жуканова во многих грехах, за которые тоже корячился срок: взятки, использование служебного положения, шантаж…

    Прокурор нашёл в себе смелость коснуться и Жукановского рэкета, который прописался в России, как видно, на долгие времена. Он не исчез с лица земли, а, по мнению компетентных лиц, видоизменился, стал определённо неотъемлемой частью нашей доморощенной чиновничьей «политики». Тут уж не рука руку моет, а мощный промывочно-отмывочный конгломерат. «Зачем это вам?- Грустно спросил Жуканов у Суханова.- Вы ведь знаете, Павел Иванович, кто и что за этим стоит. Они… не простят».

   - Ваше дело отвечать,- рявкнул полковник юстиции,- а наше - слушать!

    Одни свидетели, входящие сюда из коридора, меняли других. В их показаниях звучали имена очень и очень авторитетных лиц. Некоторые из тех, кто осмелился что-то сказать, называли иные фамилии и должности с нескрываемым страхом. Конечно, речь шла не о тех господах, чьи, даже будущие, телохранители проходят спортивную и прочую подготовку, начиная с глубокого детства в… обществе под названием «Арсенал». Но эти местные «бояре» тоже – не лыком шитые и не пальцем… деланные. Они тоже, в случае народных волнений и недовольств, сумеют защитить (чужими руками) свои шкурные интересы, запросто объявив многие тысячи доведенных до нищеты и отчаяния людей, кучкой террористов, экстремистов и уголовных элементов. В городе и крае достаточно добросовестных товарищей из специализированных подразделений МВД, которые с честью выполнят свой долг (пацан и отца родного не пожалеет), сделают всё, чтобы чинуши спокойно распивали чаи в компании нуворишей. Но эта материализованная идея фикс «сильных мира сего» показала свою нежизнеспособность даже в тех странах, граждане которых, почти что, молятся перед портретами своих политических лидеров. А в России каждый крестьянин знает, что даже самого «умного» борова следует кормить только до определённого времени…

    Что касается свидетелей, дающих показания, то про них можно было сказать словами известного «пролетарского» писателя Максима Горького: «Безумству храбрых поём мы песню!». Кто-то, в гражданском одеянии, не удержался и с места вставил реплику, прозвучавшую, явно, в адрес Суханова и Расторопа: «Зачем, не понимаю, вы лишнюю работу делаете? Чего тут накручивать? Наметили преступника и – спасибо! Суд разберётся!». Но вскоре и этот не очень довольный господин понял, что дал маху, ибо всё, что ни говорилось здесь, главным образом, касалось преступной деятельности Жуканова. А «беседа» эта лишний раз доказывала то, что в ближайшей перспективе работы у сотрудников ФСБ непочатый край. Но это, разумеется, в том случае, если «партия власти» не поднимется ещё чуть-чуть… повыше. Впрочем, что тут философствовать? Все и всем уже давно понятно и ясно. Но жить надеждами на Светлое Будущее простолюдину никто не запретит.

     С бандитами-вымогателями можно бороться, но повыше надо брать. И совершенно не правильное утверждение, что рыба гниёт с головы, ибо головы то нет. Сгнила. Одно верно. Не так страшен чёрт, как его… малютка. Речь о том самом детёныше, который пока ещё сидит за букварём, но уже фактически… со скипетром в руках. Так примерно считал прокурор, вытаскивающий на белый свет до селе не виданное и не видимое. Беда Суханова заключалась в том, что он был той самой белой вороной, честным человеком, живущий только на зарплату.

    Для того, чтобы доказать вину Жуканова в том, что он укрывал беглого рецидивиста, опасного преступника, убийцу т оказывал ему всяческое содействие, шёл ради него на подлог и прочее, много труда не потребовалось. Ведь тут уже активно поработал и Розов, и сотрудники милиции, и Следственного Комитета Окружной прокуратуры. Все сказанное здесь записывалось на магнитофоны, видеокамеру, фиксировалось стенографисткой и секретарём.

   - Надо же, какой мерзавец,- прошептал с вечной улыбкой на лице Кеша на ухо частному детективу,- и такие в прокуратуре служат.

   - Всяко бывает,- уклончиво ответил ему Анатолий.

 

   Самая счастливая пора для девушки или молодой женщины –  замужество. Если иные из них, спустя пять-десять лет, пытаются отрицать это, то, значит, по какой-то причине, говорят неправду. Или просто забыли своё душевное состояние перед началом новой, совершенно для них неведомой жизни. Для женщины… Впрочем, тех дам, которые начисто отрицают смысл своего истинного существования и предназначения на Земле, просто не берут замуж, а если и берут, то – по-ошибке. И такие, так сказать, ошибки имеют самые роковые последствия. Вот почему – и девушке, и юноше – перед выбором потенциального партнёра следует не просто смотреть на него и восторгаться, но, главным образом, видеть.

    Помогая Ларисе готовиться к свадьбе, Вера Сергеевна, нет-нет, да вспоминала свою молодость, себя в простеньком белом платье и фате. Лично она держала всё это в памяти – своё милое прошлое, канувшее в глубокое озеро минувших лет. Вспоминала юность свою с грустью и нежностью.

    С самого утра, когда Анатолий уехал принимать участие в допросе (может, и в дознании), где Жуканова выводили на чистую воду, Лариса и Вера Сергеевна прикидывали, где же взять денег, чтобы свадьба походила на настоящее, незабываемое, пусть не шикарное торжество. Правда, они чётко не осознавали, зачем им нужно такое пускание пыли в глаза мирным гражданам… Но женщины, даже самые святые, всего лишь, женщины. Анатолий об этом не подумал. Он, как-то, из виду выпустил, что его сыскное бюро не даёт ни каких доходов, хоть и в делах про самую макушку. Ему и в голову не приходило извлечь из «воздуха», по этому случаю, всё то, что он пожелает. Ведь Анатолий ничего лишнего не желал, ибо… владел всем, не придавая данному факту ни малейшего значения. На пенсию его матери и зарплату Ларисы (сейчас она не работала) можно было, разве что, пару раз скромно пообедать в студенческой столовой. Впрочем, не пару раз, а побольше, надо тут уж отдать дань справедливости. Правда, Анатолий говорил, что у него, по завещанию Думбадзе, где-то, в банке на его счёт переведена… большая сумма. Но Толя – чудак и всё преувеличивает, да он ока и не интересовался, что, где и как. А то, что осталось наличными от Думбадзе, деньги, которые передал Анатолию Филиппович, уже были распланированы на три-четыре месяца вперёд… Кроме того, налоги. Ведь «Ориентир» существовал, действовал и требовал затрат на себя, и довольно солидных.

   - Понимаешь, Лариса, сын у меня – парень не плохой,- смущённо сказала своей будущей невестке Вера Сергеевна,- но он не практичный. Вот он крикнул: «Ура, свадьба!» и думает, что всё решится само собой. Если, конечно, вам продать, нет, понятно, не особняк, а кое-какую лишнюю мебель или автомобиль… Но для этого необходимо время.

   - Я совсем забыла,- повеселела Лариса, мы ведь, получается, не такие и бедные люди. У меня же, Вера Сергеевна, двухкомнатная приватизированная квартира. Зачем она мне? Мы её сегодня же продадим, вместе с мебелью. Фирма «Местный фарт» по продаже недвижимости выплатит деньги сразу же… Если очень срочно, то поменьше заплатят.

   - Отчаянная ты – деваха!- Закивала головой Вера Сергеевна.- Толя, конечно, никогда тебя не разлюбит, не бросит, но… Грех, понятно, такое говорить, тем более матери… Но вдруг с ним что-нибудь случится, ещё до вашей свадьбы, а часть денег потратите. Мало ли, допустим, автокатастрофа, какая. А вы даже, пока ещё,  не зарегистрированы… Нет, в обиде ты не будешь. Но я к тому, чтобы ты была немного предусмотрительней и бережливей.

    - Вера Сергеевна,- Лариса явно обиделась,- что вы такое говорите. Да без Толи… никакой жизни. Зачем мы с вами начали об этом? Я даже думать о плохом не хочу. А квартира мне просто не нужна, ведь папы уже нет на этом свете…

   - Всё мне понятно. Может быть, я лишнего сказала, но…

   - И, кроме того, зря мы беспокоимся. Я вспомнила,- Лариса улыбнулась. Такие страшные события произошли, что всё из головы повылетало. Я вспомнила, что деньги, по завещанию Думбадзе, лежат в банке Сидоровском. Толя сказал, что так их предостаточно – и нам, всем троим, до конца жизни хватит.

    - А я и не в курсе,- шутливо сказала Вера Сергеевна,- Значит, с голоду не помрём, слава Богу. Что-то сын мне говорил, правда, но я и не вникала… особо. Тогда зачем тебе квартиру продавать? Пригодится.

   - Она мне ни к чему.

   Молодость, даже при своей относительной практичности, своим трепещущим сознанием протестует против всяких, порой и мелких, возможных человеческих невзгод. Но бунт её похож на жалкое кукареканье молодого петушка перед тем, как превратиться в жаркое. Все мы в юности приверженцы «страусовой политики» и при своём максимализме. Это пошло отрицать. Нас научили «великие» Обещалкины самых разных уровней только, образно говоря, прятать голову в песок именно тогда, когда надо быть готовым к самому худшему. Но если мы и уподобляемся страусу, то не полностью, ибо у него, кроме глупой головы, запорошенной песок, есть крепкие ноги… для быстрого бега и обороны. А юным господам обещан очередной рай, поэтому и забыли они мудрое изречение: «Помни о смерти!». Но вспоминают, когда на горизонте появляется злой и страшный… жареный петух. Вот уж он-то никак не похож на юного и наивного кочетка.

    Минорное настроение двух женщин довольно быстро сменилось на мажорное, когда в воздухе запахло хорошими дополнительными деньгами… Почему они напрочь забыли об их существовании или не предавали значения тому, что они могут быть не такими уж и малыми? Возможно, тут поработал Розов, вспомнив, что он ещё и Эвтаназитёр. А мысль о деньгах сушат мозг и сердце, будоражат душу. Его родным ни к чему негативные эмоции. Пусть о деньгах думает миллиардер, публично плача и объявляя «всенародно» с голубых телеэкранов, что он стал в период экономического кризиса… нищим. «Нашему бы рту вашу б «нищету». Но лишние червонцы – никогда не лишние. Кто же будет протестовать против собственного благополучия? Ведь настоящая современная дама, независимо от возраста и социального положения, и существует для того, чтобы торопливо и активно тратить «деревянненькие» и «зелёненькие». Любому практичному человеку, что свадьба, всего лишь, пустая формальность. Но почему бы ни поделиться своей радостью с близкими и знакомыми и ни повосторгаться личным счастьем и весельем гостей за общим столом, тем более, что средства для этого есть? Правда, Анатолий, как настоящий сыщик, да и нормальный человек, не любил шумихи, не балдел от внимания общества к своей персоне. Мать и невеста знали об этом. Анатолий попытается свести этот торжественный акт к обычной вечеринке со скромным столом на восемь, от силы, на десять персон. Но долой никчемную философию! Победа во всём и всегда была и будет за слабым полом. Ведь он на столько слаб, что даже лень ему… противостоять. Но напрасно, иногда надо бы, ибо тут до конца не ясно, где сила, а где – слабость.

 

    Голос Жуканова звучал бесстрастно, без интонаций. Рассказывая о своих преступлениях, он словно вспоминал сюжеты давно прочитанной им и малоинтересной книги. Вот же случилось так, что его настоятельно попросили пересказать… кое-что, как на экзаменах. Подполковник юстиции Растороп нетерпеливо ёрзал на стуле. Он то бестактно прерывал вопросы Суханова и Самусенко, повышал голос на Игоря, то подолгу молчал, впадая в уныние. Как же он, старый следователь, не разглядел Жуканова раньше, не разгадал его сути? И это он, Растороп, который отдал оперативной и следственной работе всю свою жизнь! Может быть, не очень-то хотел вникать в то, чем живёт и дышит его подчинённый? Нет, просто, упусти, не заметил.

   - Вызовите, пожалуйста, сюда свидетеля Валерия Фёдоровича Колосова!- Коротко приказал милиционеру, стоящему у дверей, прокурор.

    Распоряжение было выполнено, и в кабинет вошёл студент технологического института Вася. Жуканов с полным безразличием посмотрел на него, как будто видел впервые.

    - Свидетель Колосов,- сказал Василий Захарович,- мы хотели, чтобы вы подробно рассказали об инценденте, который произошёл в районе развалин старых домов между вами и Жукановым. Он, как понимаю, со слов самого Жуканова, пытался склонить к сожительству вашу знакомую путём использования служебного положения шантажа, угроз. Так?

   - Знаете,- просто ответил Колосов,- Лида ведь никаких жалоб в милицию не писала… Мало ли что наговаривает на себя Жуканов. Пустяк какой-то был, но мы сами разобрались. Так что, у меня и моей жены нет к Жуканову никаких претензий.

    Возникла небольшая пауза. Что-то у свидетеля хотел спросить Суханов, но передумал, размышляя, как же среагировать на уклончивый ответ студента. Растороп, с раскрасневшимся от волнения лицом, тоже молчал. Он, казалось, отключился от происходящего, как говорится, утонул в своих мыслях. Самусенко ни чуть не интересовал вопрос на тему: «Кто и кого соблазнял и… принуждал». Пауза начала затягиваться. Скорей, она возникла от накопившейся усталости – ведь тут все работали, исключая только нескольких человек, чьё присутствие на «разборке» было не очень обязательно. Но перерыва сейчас делать было нельзя. Могла бы нарушится напряжённая динамика происходящего. Тут, хоть и спектакль, но не театральный.

   - Разрешите мне сказать!- Розов встал со стула.- Я думаю, что, если не имеется заявления-жалобы от девушки, то нет и предмета разговора… А к делу можно приложить показания самого Жуканова, тем более, Колосов, по сути, подтвердил сам факт. Основное Жуканов доложил и во всём признался. Дело теперь за разбирательствами в суде.

    Почти все одобрительно закивали головами. Розов сел. Колосов равнодушно пожал плечами:

    - Значит, я могу идти?

    - Нет! Не можете!- Это раздался голос Василия Захаровича.- Я должен извиниться перед вами. Мы выхвали вас сюда, Василий Федорович, не как свидетеля, в качестве… потом всё поймёте сами. Оставайтесь в кабинете и слушайте! До вас очередь ещё дойдёт!

    - Вы хотите сказать,- тихо заговорил студент, что… но я…

    - Да, молодой человек,- подтвердил Павел Иванович,- у нас есть полные основания предъявить вам… обвинения. Там уж пусть суд решает… доследовать его или не стоит.

    Студент прошёл к одному из свободных сидений и пристроился рядом с Моховым. Настроение Колосова, ранее близкое к благодушному, сменилось на уныние и грусть. Но Жуканов, в числе немногих, был, пусть и бледен, но спокоен. Бывший следователь окружной прокуратуры, будто бы, очистился от всего, что грязным грузом лежало на его душе. Суханов уже собрался вызвать сюда прибывший конвой, из коридора, но Игорь сказал:

    - У меня есть заявление!

    - Говорите!- Коротко разрешил Суханов.

    - Я убил их… всех!  Всех до одного! Могу рассказать, как я это сделал.

    У понятых, которые готовы были подписать необходимые бумаги, почти одновременно вырвалось: «Ох!».

    - Нет, с тобой у нас – всё,- Суханов вытер платком лоб, влажный от пота.- Гражданин… Игорь Васильевич, у вас ещё будет время поговорить на эту тему во время допросов и… повалять дурака на суде. Вам и так… воздаться… по полной программе.

   - Ну, как же!- Вдруг соскочил, приподнялся со своего места улыбающийся Кеша Мохов.- Ведь преступник хочет признаться!

   - Сидите спокойно!- Подал голос Растороп.- Не мешайте нам работать!

   - Нет, я, пожалуй, господа и дамы, пойду,- пробормотал стоящий на ногах Мохов.- Не люблю, когда мерзавцев прикрывают… то есть покрывают…

   - Сейчас уходить нельзя, Кеша. Только потом со всеми можно,- шёпотом пояснил приятелю Розов.- Только со всеми вместе. Приказ! Ты сам вызвался сюда прийти, теперь потерпи немного… Скоро, Кеша, будет самое интересное.

   Терпеливо и угрюмо Жуканов подписывал целый ворох бумаг. Понятые наскоро познакомились с протоколами, которых имелось на столе у расторопной Милы, немало, тоже ставили свои автографы: на каждой странице. Через несколько минут Жуканова увели под конвоем, чтобы на УАЗике» со стеклянно-решётчатыми окнами доставить его в городскую тюрьму. Будут ещё допросы, уточнения и прочее. Обязательно будет предъявлено и серьёзное обвинение, причём… не одно. Главное же – сделано. Но Игорь теперь уже не осознавал, что ему светит очень солидный срок «посадки» даже если адвокатом его будет сам воскресший Фёдор Кони.

 

    В то самое время, когда в здании Окружной прокуратуры шло долгое и кропотливое разбирательство, но по-существу, в городе происходили и другие события. Возможно, они не коим боком не касались дела по убийству Арефина и Лепина, но, определённо, некоторого внимания заслуживают. Стропальщик Федя Кламов, занявший жилплощадь своего покойного товарища крановщика Григория Матвеевича, как и многие другие его товарищи по работе, был вынужден отправиться в бессрочный и, фактически, не оплачиваемый, отпуск… «По случаю капиталистических происков закордонных буржуев и организованного ими зловещего экономического кризиса,- не очень коротко и весьма шутливо, но в точку, сказал владелец строительной фирмы «Этаж»,- все пока, мужики, идите отдыхать… домой! Мне уже что-то строить – себе дороже получается. Когда понадобитесь, то вызовем на работу. А если такого не произойдёт, то ищите меня в городском морге. Скорей всего, умру от глубокой тоски…». На том и расстались. По этому случаю, Федя Кламов совсем немного выпил, причём, в гости к себе ни кого не пригласил – из представителей мужского и даже женского пола. Как-то опасался, что в разгар пирушки появится с того света Лепин и, таким образом, может испортить всем пьяно-радужное настроение. Не каждый такое поймёт и в глубокой хмельной… нирване. И так ведь Кламов сгоряча наговорил своим знакомым на похоронах Емельянова много лишнего, пламенно утверждая, что «Лепин жил, Лепин жив, Лепин будет жить».     

    Проснулся в собственной квартире, но уже к обеду. Но не по той причине, что, как бы, выспался. Нет! Всё было совсем не так. В его квартиру ворвались три вооруженных жлоба в масках, стащили его с постели на пол, крепко связали ему прочной верёвкой руки и ноги, положили лицом вниз. Как водится, засунули ему и кляп в рот. Без него не полная картина получается. При этом самый борзой и вооруженный десятизарядным автоматом «Сайга» бандит коротко и без истерики сообщил:

    - Не дёргайся, паренёк! Ограбление!

    Они, самым наглым образом, целых полтора часа, вытаскивали мебель из квартиры, какие-то коробки и так далее. По причине глубокого ужаса Федя Кламов не вникал в суть процесса дерзкого ограбления. Он лежал ничком на полу с острым и ярким желанием – выжить и получить по своим худосочным бокам, как можно меньше пинков. Когда всё это закончилось и около часа Кламов пролежал в неуютном одиночестве на полу, в его квартире появились… храбрые и отважные соседи. Кто-то даже заявился с дробовиком. Но совершать отмщение за содеянное не имело смысла, ибо стрелять решительному качку из соседней, на этой же лестничной клетке, квартиры можно было только в Федю, от которого шли не очень приятные запахи… Случилось расстройство желудка в самый неподходящий момент.

    Описывать эту типичную для нашего времени историю не имело бы смысла, если бы не одно но… Причём, очень серьёзное. Квартирные налётчики, взятые милицейскими оперативниками пусть не по горячим, но следам, никак не могли объяснить дотошному следователю, почему они изменили свой план и резво бросились грабить квартиру ни какого-то другого господина, а именно Кламова, в которой не предвиделось… густого навара. Мебель, вещи и всё, что взяли из неё налётчики, они вынесли на помойку. Кроме того, они вымыли полы в квартире Кламова (потому и перетаскивали его обмякшее тело с места на место), отчистили до блеска всю посуду, пропылесосили ковры, даже отшоркали унитаз… Одним словом, выбросили не нужный хлам и привели в жилье Феди генеральную уборку. Просто, давно уже, как бы, потусторонний Лепин позаботился о том, чтобы его юному другу жилось немного уютней.

    Но для следствия и самих налётчиков, которых уже отлавливали уже более пяти лет, все произошедшее было глубокой тайной. Говорят, что потом, на суде, им зачлось то, что они, громилы, на практике решили доказать то, что патриотическое Тимуровское движение (о котором бандиты и не ведали) никогда не канет в Лету. Тут можно смело провести параллель с субботниками и воскресниками, которые и ныне процветают. Какой же буржуй откажется от лишнего дармового труда?

 

    Прежде, чем отправиться продавать квартиру в агентство «Местный фарт», которое занималось куплей, продажей, обменом и…продуманным и наглым лишением лохов их недвижимости, Вера Сергеевна и Лариса решили заехать к братьям Арефиным. Всё-таки, Константин и Михаил – крепкие мужики, с ними не так опасно получать на руки (если всё получиться организованно и быстро), в общем-то, солидную сумму. Мало ли что может случиться: и квартиры лишишься, и денег. Анатолия ждать не имеет смысла, да и время поджимает. Без денег готовиться к свадьбе смешно, а ему некогда даже в Сидоровский банк съездить, узнать, что там и как.

    Приветливо их встретила Инна Парфёновна, предложила чаю. Не отказались. Расспросы пошли. Братья, к счастью, были дома. Они, больше для порядка, спросили у гостей, как продвигаются дела. Ведь они теперь знали гораздо больше, чем Лариса и Вера Сергеевна. Впрочем, кто основной преступник – убийца их отца и Крапивины, они не ведали. Знали одно, что дело, практически, подошло к своему логическому завершению. Это уже несколько последних дней чувствовалось по приподнятому настроению Розова, по его чётким и убедительным заверениям. Константин и Михаил окончательно для себя решили, что когда распутается это хлопотливое и сложное дело, они окончательно и бесповоротно (уже не на подхвате) перейдут работать к нему – в «Ориентир».

    Когда Лариса попросила братьев, чтобы те сопровождали её и Веру Сергеевну в «Фарт», помогли им, подстраховали, так как дело придётся иметь с деловыми бумагами и деньгами, Константин отрицательно ответил:

    - Не будем мы вас сопровождать и помогать вам!

    - Почему?- Лариса от обиды и неожиданности чуть не заплакала.

    А обе пожилые женщины не понимающе смотрели на братьев. Что это ещё за выдрючивание и выкрутасы? Впрочем, вольному – воля, спасённому – рай. Но уж могли бы проводить, башмаков бы не стоптали.

    - Потому не пойдём к вам  в провожатые и охранники,- хитро подмигнул старший из братьев Ларисе,- потому что…

    - Ты садист,- прервал его Михаил и обратился к Ларисе.- Только потому мы сейчас не пойдём с вами никуда, что нам самим нужна квартира. Или ему, или мне. Какая разница! Деньги выдадим сразу… с доставкой на дом.

    - Мы понимаем, что вы решили закатить шикарную свадьбу,- понимающе сказал Константин.- Честно говоря, я не стал бы этого делать. Лучше на эти деньги что-нибудь купить дельное или куда-нибудь съездить…

    - Ты чего, Костя, людей поучаешь, как уездный митрополит? Они сами с усами,- поставил на место брата Михаил.- Наша задача с тобой купить квартиру. Чья будет, разберёмся. Один из нас с мамой останется. Мы ведь не дети – нам тоже хочется… жениться. Наверное, я и куплю эту квартиру… при твоей материальной поддержке. Костя уже был женат. Пусть немного придёт в себя и наберётся сил перед следующей… попыткой. Теперь я попробую.

   - Но мне не очень удобно предлагать её вам… соседям. Сумма большая,- смутилась Лариса.- Правда, намного дешевле, чем другие продают…

   - Сколько же, Лара? Не стесняйся – добивай!- Неуклюже пошутил Константин.- Твой язык – наши уши.

    Лариса решительно назвала сумму, уже сто раз оговорённую с Верой Сергеевной. Братья переглянулись, такой расклад их, вполне, устраивал. Но не обижать же соседку, поэтому Константин и Михаил предложили заплатить чуть побольше, но Лариса наотрез отказалась. Тут же старший брат пошёл в спальню и вернулся с дерматиновым чемоданом. Расстегнув его замки, он извлёк большой целлофановый пакет, в котором теснились пачки денег, сложенные, в основном, из тысячных купюр. «Банков не грабил,- пояснил он серьёзно,- квартиру свою продал после развода, мебель, оргтехнику… да ещё заработанные имелись». Он отсчитал положенную сумму, немного добавил сверх того – за мебель и прочее. Переложил всё это в новенький кейс и подал его Ларисе. При этом отпустил шутку:

    - Видишь, какой я богатый жених! Так что, Лариса, подумай… Правда, уже поздно. Я уже обиделся.

    - Брось ты девчонку в краску вводить,- сказал Михаил.- У неё одна вилла на улице Гороховой столько стоит, сколько ты за всю жизнь не заработаешь.

    - Да, ну тебя! Взял – и всё настроение мне испортил. - Засмеялся Константин, но потом уже серьёзно сказал, сжав правую руку в кулак.- Как я хочу, чтобы сегодня вывели убийцу на чистую воду. Уверен, что после суда его ждёт пожизненное заключение. Но это… не справедливо. Таких надо… убивать. Получается, что у нас, пострадавших, нет элементарного и законного права на возмездие.

    - Да только ли этих у нас нет прав,- очень тихо сказала Инна Парфёновна.- Сколько людей обижено и уже стоит у края гроба…

    Все подержали его мнение единодушным молчанием. Сколько уже об этом можно говорить. Всякие бунты, зачастую для «разнообразия» организованные земными «верхними людьми», мелкие погромы, протесты с флагами, истошные крики… Всё это мелочь по сравнению с народным молчанием. Оно, это всеобщее затишье (вроде как, перед бурей), именно, в России красноречиво говорит о многом. Тут уж ни какая лишняя миска борща, благоустроенный подвал или очередные лживые обещания не заставят народ заговорить. Это господа не Америка, где хоть и запрягают лошадей быстро и часто, но никуда не собираются ехать. Не зря же Николай Васильевич Гоголь своим риторическим вопросом точно и на века сказал: «Какой же русский не любит быстрой езды?». Он ведь не спросил, а напомнил нам, что мы – не рабы, каковыми нас очень «демократично» пытаются сделать. И кое-что чиновникам и нуворишам в данном направлении удалось.

 

    Время близилось к обеду, но работа в кабинете Суханова продолжалась. Он любезно разрешил, кому уже невмоготу и если дамы не против, перекурить, и облака сизого сигаретного дыма потянулись к потолку и открытым форточкам. Разрешено было минут на десять-пятнадцать всем желающим выйти в коридор… но только не из здания Окружной прокуратуры. Этого бы никому не позволили сделать многочисленные охранники. Дальнейшее ведение дела взял на себя начальник Следственного Комитета Василий Захарович Растороп. Может быть, это было сделано из тактических соображений.

    Когда хождения прекратились, Растороп, встав с места, пристально уставился на студента Колосова. Он сказал нарочито грубо, хоть и нарочито грубо и даже, как не полагается, развязано, но громко:

    - А с тобой, Колосов, всё ясно! Ты намотал себе… своими поступками и лживыми свидетельскими показаниями солидный срок. На суде убедишься! Вот такие-то дела, тёзка. Да я с таким Васей на одно поле,- он не договорил, не пояснил, чего бы он ни стал делать с Колосовым на одном открытом пространстве, поросшем травой.- У всех прошу прощения за грубость!

    Разумеется, большинство поняло, заметило, в каком душевном состоянии  находиться подполковник юстиции, поэтому даже почти не среагировало на его «поле». Ухмыльнулся только Мохов. Видимо его удивлял злой следовательский и прокурорский юмор и необычность самой ситуации.

    - За что?- Студент испуганно встал.- Я никого не убивал!

    - Это ещё надо доказать!- Растороп ударил ребром ладони по спинке стула.- А ты… доказать не можешь. И нам, чтобы не мучить себя и других, остаётся пустить тебя… паровозом. Пойми, тупая головушка, нет в природе такого адвоката, который бы смог поспорить в данном случае с прокурором. Но я – добрый человек… Пока добрый. И сделаю предположение. Хорошо. Допустим, ты не убивал. Но почему ты… покрываешь убийцу? Ты смелый, умный и здоровый парень, а боишься какого-то… ублюдка. Ты же всё видел! Какой тебе резон сейчас молчать?

    Но студент, всё же, запирался, а Растороп, что называется, брал его сейчас на арапа. У него и у Розова имелась гениальная догадка, что странное поведение Колосова, его блуждания по городу после страшного совершённого преступления – убийства Арефина, можно истолковать одним фактом. Колосов – важный свидетель тяжкого и злодейского преступления. Он, пусть парень и храбрый, но… спасовал, испугался… может быть, не только за себя. Конечно, не он зарубил Арефина саблей. Но именно это убийство стало точкой отсчёта последующих преступлений, в частности, сожжения на костре журналиста Крапивина. Студент сейчас не просто молчал, он растерялся. А тут ещё масла в огонь подлил и Розов, как бы, серьёзно и, как бы, шутя, сказал:

   - Ничего, Вася, раньше сядешь – раньше выйдешь! Но скорей всего, вообще, по такому раскладу… никогда не выйдешь. Кто знает, может, тебе убийца – дядя родной. Вот ты о нём теперь и заботишься. А жаль. Мне сначала показалось, что ты парень смелый и честный.

    - Я…просто не хотел ввязываться ни во что,- признался студент.-

Я почему-то уверен был, что вы мне не поверите, скажите, что всё это… сказки. Лучше было молчать, потому что всё сводилось к тому, что убийца – я.

    - По твоей милости, дорогой мой, был убит журналист Крапивин, уважаемый в городе человек… со странностями, но честный!- Сказал Растороп.- Поэтому тебе сейчас надо вспомнить всё, чтобы получить срок… минимальный. А в том, что ты его уже намотал, не сомневайся. За сокрытие такого преступление, которое можно будет классифицировать, как… соучастие. А у нас не такие уж и тупые люди, и в угро, и в прокуратуре, чтобы тебя сразу посчитать убийцей. Допускаю, что, по-ошибке, сломали бы тебе пару рёбер. Но за правду, Вася, и пострадать можно и… нужно. Потом бы всё встало на свои места…

    - Ведь именно я в руки и взял эту чёртову саблю.- Тихо сказал Колосов.- Чуть попозже расскажу, как это произошло. Тогда я находился, словно в тумане, даже не соображал, что творил. Сами понимаете, я один – ни свидетелей, никого. Мне не хотелось идти в тюрьму, напрасно терять там время. Я хочу закончить учёбу в институте, получить диплом. Да и с Лидой у нас очень серьёзно. Мы поженились. Мне было бы перед ней неудобно… Но я никого и никогда не убивал.

    - Какие ваши годы,- вероятно, пошутил Самусенко.- Но мне кажется, что сейчас сказанное вами, уже довольно смягчающие обстоятельства для вас.

   - Всё зависит от того, что дельного гражданин Колосов нам расскажет дальше на этом, можно сказать, и следственном эксперименте,- заметил прокурор, морщась от табачного дыма.- Если будет залепуху гнать, то тут уже явное укрывательство, выгораживание преступника, лжесвидетельство, и, может, на самом деле соучастие. А вы, я думаю, господин Колосов – человек по-настоящему грамотный: от одного до десяти считать умеете. Но считать одно, а вот отбухать семь годиков на зоне – другое. Пусть, допустим, по общему режиму.

    - Я всё расскажу,- глаза Колосова расширились, всё, что видел и слышал.

     …В тот поздний, по-летнему светлый вечер, когда случилось это несчастье, Вася и Лида поссорились. И причина-то совсем была пустяковая. Василий не то, что бы приревновал свою невесту к их общему сокурснику, довольно невзрачному, щупленькому и, к тому же, хромому Харитону Клюшину, но всё-таки…

    Его все звали по-простому – Харя. И надо сказать, что прозвище такое, образованное от имени, очень Клюшину подходило: глаза маленькие; не карие, а какие-то… рыжие, нос – пуговкой… от солдатской гимнастёрки, зато – толстые жирные щёки и огромные оттопыренные уши. Разве же он не Харя? Ну, так вот, Колосову показалось, что его Лида с нежностью иногда смотрит на Харю. Василий, как бы, между прочим, не обидно, и сказал ей, что не очень-то прилично глазки строить, кому попало. Она сдержанно ответила, что просто жалеет Клюшина, потому что он – неудачник в жизни и страшненький. Тут уж Вася взбрындил по-настоящему и почти крикнул: «Тогда ты и спи со своим Харей!», и ещё добавил – «Прощай навсегда!». Но этого было мало, поэтому он решил добавить масла в огонь: «Если твой мужик - Харя, то и дети Харями будут!». А вся эта беседа, как раз, в развалинах старых домов и происходила. Естественно, Лида в долгу не осталась, вот её слова: «Ну, и двуличный же ты… крокодил». Она сказала это шёпотом и убежала. Гоняться за Лидой среди развалин и оврагов, заросшей полынью и бурьяном, Василий в тот момент просчитал для себя унизительным и оскорбительным делом.

    После их ссоры, Колосову показалось, что весь мир теперь разрушился, по крайне мере, для него и… всё такое. Влюблённые не только большие мастера создавать драматические ситуации, организовывать самые не приятные друг для друга события, но ещё и большие специалисты преувеличивать, гиперболизировать обычные, фактически, копеечные неприятности. Это касается, в основном, личных отношений с одушевлёнными предметами своего почитания и вожделения противоположного пола. Одним словом, умеем мы делать из мухи слона.

    Потерянный и навсегда несчастный, Василий побрёл в ближайший овраг, чтобы немного побыть там в одиночестве и выкурить подряд две-три сигареты, чтобы хоть как-то успокоиться. Он сел на обломок старой бетонной плиты. А может быть, и огромного валуна в ложбине – ответвлении от оврага. Получается, что спрятался от мира сего за высокими и пышными стеблями высокой сорной травы, вроде бы, лопуха и, конечно же, полыни. Разумеется, его даже при желании с расстояния и трёх метров не смог бы тут разглядеть, при большом желании, даже очень глазастый гражданин. И это было прекрасно, ибо Колосов не хотел ни с кем общаться.

    Но сам Василий отсюда машинально наблюдал за изрядно выпившим мужиком. Тот лежал на спине, согнув ноги в коленях, и блаженно улыбался. Понятное дело, спал. Слышно было отсюда, как похрапывал. У Колосова и слух, и зрение всегда были хорошими. Да и тут, из темноты, любой увидит – рядом, и это место отсвечивалось, пусть слабым, но светом дальнего дорожного фонаря. Впрочем, ещё и ночь-то не наступила. Под боком у пьяного мужика лежало что-то завёрнутое в полотенце. Саблю студент не приметил, потому что её Арефин прижал к самому телу.

    Даже в мыслях у Василия не было подходить к алкашу. Спит себе – ну и пусть спит. Очухается – домой пойдёт. Лето ведь, не замёрзнет. У каждого свои проблемы. Потом вдруг студент увидел, как в овраг спускается мужик – ни худой, ни толстый, обычной наружности с большой хозяйственной сумкой. Сюда многие спускаются – нужду справить, вот и он… как все. Догадка была верная у Колосова, так незнакомец и поступил. После чего, ради любопытства подошёл к лежащему. Полотенце приподнял, там толи большой ларец был, то ли огромная шкатулка. Впрочем, считай, одно и то же. Мужик с хозяйственной сумкой открыл этот сундучок и что-то стал там разглядывать, перебирать пальцами. Потом стал по сторонам озираться и моментом вместе с полотенцем спрятал находку в глубине своей хозяйственной сумки. Но ларец – не находка, а получается, что украденная вещь… с его очень ценным содержимым. Он, этот незнакомец, украл клад и тех, кто его нашёл, и у государства. Тут-то хотел выйти из своего укрытия и возмутиться, в крайнем случае, вору по рогам дать, но… не успел. Откуда-то в руках у похитителя оказалась сабля. Видно, только что приметил и её и вытащил из-под спящего. Мужик с хозяйственной сумкой стал внимательно разглядывать клинок. Но продлилось это четыре-пять секунд, потому что зашевелился пьяный Арефин и, видимо, открыл глаза. Вор криво ухмыльнулся и рубанул саблей, с плеча, пытающегося подняться на корточки Петра Фомича. Со всей силы рубанул, не раздумывая. Студент думал, что голова несчастного отлетела в сторону. Нет, шея со стороны горла, считай, наполовину, была пересечена. Но сабля была остра, ибо она к кладу отношения не имела и являлась собственностью Специального Комитета Цивилизации Саганов. Все это было запланировано свыше, но Творцы пытались, чтобы погиб (перешёл в Иной Мир) Лепин. Но у них ничего не получилась. Была произведена корректировка условного времени и явлений… Конечно же, Колосову, да и всем остальным, не дано было об этом знать. То, что он увидел, привело его почти в состояние шока. Он тупо наблюдал за тем, как фонтанировала кровь, но убийцу она, вроде бы, даже не испачкала. Впрочем, точно этого Василий знать не мог.

    Вот тут-то студент испугался не на шутку и, всё же, хоть ноги от волнения сделались ватными и в груди похолодело, он нашёл в себе силы, чтобы попытаться проявить смелость или отчаяние… Собрался встать с корточек на ноги и вступить с преступником в поединок. Так, по крайней мере, он сейчас утверждал. Тут быстро вниз, в овраг, сбежал молодой парень. Видно сверху увидел, что произошло что-то неладное. Колосов точно описал внешность журналиста Вениамина Крапивина.

    - Что тут случилось? Убийство?- Задыхаясь от волнения, спросил репортёр у преступника.- Вы кто? Стоять на месте!

    - Как видите, произошло злодейское убийство. Не кричите, молодой человек,- преступник улыбался, как будто ничего не случилось.- Я следователь из Федеральной Службы Контрразведки (назвал какую-т фамилию). Вам лучше уйти. Тут замешана политика… Но я уже, для порядка, сообщил в милицию и… своим через нашего человека обо всём этом… безобразии. А вы идите! Я просто к вам… по-человечески. Милиция есть милиция, они не то, что мы, разведчики.

    Преступник, между делом, мельком даже показал какую-то корочку-документ. Вероятно, пропуск в какое-либо учреждение или карманное зеркальце, не больше.

    - Всё понял,- прошептал Венька,- но я хотел бы с вами… на будущее договориться о встрече. Я журналист. Крапивин.

    - Наслышан, разумеется, о вас, молодой человек…

    Вот так, очень запросто, и за несколько минут убийца узнал у Крапивина всё, что хотел: место работы, домашний адрес, телефон и прочее. Он клятвенно обещал завтра же позвонить Крапивину для того, чтобы встретиться, в безлюдном месте. «Вполне, можно будет сделать сенсационный материал для газеты о внедрении разведки «Мосад»… Впрочем, молчу,- тихо сказал мнимый контрразведчик,- пока служебная тайна…». Ясно было, как божий день, что не нужного свидетеля ему придётся срочно ликвидировать. Чем раньше – тем лучше, пока тот не врубился… Но Крапивин уже попался на удочку и широко раскрытыми глазами смотрел в рот «особисту».

    Весь этот бредовый разговор Колосов слышал и поражался наивности и доверчивости репортёра. Тут уж с двоими он, вряд ли бы, справился. Причём, убийца мог при поддержке патриотически-настроенного репортёра мог запросто замочить Колосова той же саблей и при этом преступнику достаточно было сказать какую-нибудь пустую фразу: «Так надо Родине, Веня». Можно было с грустью и просто насвистывать мотив из песни, типа «Свистят они, как пули у виска…». Да, щедра Россия на таланты, которые не тусуются у дверей в артклубы, кино-, телестудий, издательств, влиятельных воров от политики и дармовых кормушек… Скромны. Так и останутся, не при делах. Отчизна щедра на них, но более богата она… дураками, точнее, доверчивыми людьми, которые не верят в ложь и обман, но подсознательно очень хотят быть… обманутыми. Дело-то в том, что и Колосов теперь уже стал сомневаться в том, что тот, кто запросто убил человека саблей, не сотрудник спецслужбы, а уголовник. Тут при разборках, вполне, можно нарваться на собственную смерть (на законных основаниях), причём, наверняка от пистолетного выстрела.

    - И ещё! Никому об этом ни слова!- Преступник волновался.- Ваше дело стороннее. Не обижайтесь, дорогой друг. А моё дело – государственное, Как мне всё это надоело! Я вас найду, поверьте, и снабжу такой информацией, какой ещё не располагал ни один журналист… Земного Шара. Все ваши телефоны и координаты я записал, Вениамин. Спешите! Без промедления!

    Не смотря на свою молодость, многоопытный и довольно не окончательно глупый репортёр, но, к сожалению, не всегда чуткий ко лжи и фальши, всё принял за чистую монету. Он тут же торопливо ретировался. Тут, пожалуй, уместна пословица, что - и на старуху бывает поруха. Слишком уж не ординарная ситуация. Согласитесь, преступник, которого застали бы на месте совершённого им злодеяния, почти в ста процентах вёл бы себя иначе. Не так, как «особист». Он бы напал на свидетеля или попытался ретироваться.

    Все, кто сейчас слушали показания Колосова, понимали их важность и то, в какое необычное положение попал свидетель. Ему тут оставалось выбрать одно из двух. Первое - это проследить за журналистом и попытаться объяснить ему, что, скорей всего, он попал в лапы преступника. Но тут, вряд ли, Василий смог бы переубедить Крапивина, тем более, и сам начал сомневаться… Оставалось второе – следовать за убийцей, на свой страх и риск, даже если он… «при исполнении». Многим из присутствующих в кабинете Суханова было ясно, что преступник обязательно, в самые кратчайшие сроки, встретиться с Крапивиным, чтобы… убить его. Ведь, рано или поздно, до репортёра дошло бы, что тут дело не совсем чисто. Преступник, разумеется, не откладывал свою встречу с Крапивиным в долгий ящик, тщательно готовился к ликвидации журналиста. Но когда убийца понял, что Вениамин наивен, как целая дюжина сибирских валенок, немного, для солидности, отложил их встречу, перенёс её на другое время. Разумеется, бандит рисковал. Не зря. Знал, что игра стоит свеч. Тут уж у Крапивина исчезли даже самые мельчайшие сомнения по этому поводу. Впрочем, почти сразу никаких сомнений и не было. Смерти он чужой не увидел, а только… сенсацию. Это его и убило. Точнее, переселило в тело Брикова, который был уже, что называется, далеко отсюда.

    Перед этим в кабинете прокурора была так же прослушана и аудиозапись показаний Емельянова. И теперь все факты не трудно было сопоставить и сделать определённые выводы. Егор Нилович пришёл в овраг с очередным «зарядом» водки, когда преступника, журналиста и Колосова след простыл, то есть к разбитому корыту. Милиции на месте преступления не наблюдалось. Клад исчез. Имелся только труп зарубленного саблей Арефина. Но исчезло и орудие убийства. Вот тут-то Егор Нилович бесповоротно решил, разумеется, перестраховался, поосторожничал, что коли дело касается ещё и несметных богатств, по его мнению (так и оказалось впоследствии), то ему самому светиться нет ни какого смысла. Егора уже не вернёшь, а уж убийц-то, с божьей помощью, уголовный розыск, как-нибудь отыщет. А он, Емельянов, останется в стороне. Не очень хорошо получилось, не дальновидно (даже преступно), но испугался… не за себя, а того, как бы, с дочерью его, Ларисой, чего-нибудь страшного не случилось. Естественно, быть в шкуре обывателя, значит, глубоко сомневаться в том, что народ и мафия едины. К счастью или нет, но единства тут наблюдаться не может, исключено. Если бы нашим мудрым генетикам удалось скрестить вилку с бутылкой, то вряд ли на свет появилось от этого альянса здоровое потомство. Лучше чем сказал В.И.Ленин, правда, не по данному случаю, нам не определить суть происходящего: «Узок круг этих демократов, страшно далеки они от народа».

    А Колосов, озабоченный и взволнованный тогда от всего им увиденного и услышанного, всё-таки, проследил за тем, как убийца зашёл в разрушенный дом, прихватив с собой и саблю. Потом он достал то же самое полотенце из своей сумки, тщательно обтёр им клинок холодного оружия, эфес тоже, но на рукоятке, всё же, остались отпечатки двух пальцев Емельянова. Руки стропальщика в солярке были, где-то случайно испачкался… Парадокс, насмешка судьбы, но факт, который, в конечном счёте, мог и должен был стоить Егору Ниловичу жизни. Ещё там, в тюремной камере.… А вроде бы, мелочь, небольшая следовательская ошибка, недочёт, огрех. Уже только по этой причине стоит освобождаться правоохранительным органам от многочисленных Жукановых, изолировать их от общества, а не тех, кому они шьют дела, что называется, белыми нитками. Видно, Шерлок Холмс – это просто красивая сказка, мечта та самая… не пойманная.

    Студент видел, как преступник нашёл промасленную тряпку, которых здесь было в избытке. Причина проста: механизаторы и рабочие, которые ломали старые здания, заходили сюда перекурить, да и дурака повалять. Этой ветошью убийца заново обтёр клинок, завернул саблю в тряпку и запихал в пролом печной трубы, что выступала из стены. Не так давно она уже лежала вместе с кладом в десяти-пятнадцати метрах отсюда, в другой комнате. Вот почему показания Колосова и Емельянова никак не состыковались.

    А сабля, как раз, встала на дно печи, близко к дверце. Может быть, это и не печь, а камин такой, своеобразный. У Колосова мелькнуло мысль, всё-таки, попробовать, в буквальном смысле слова, сразиться здесь же с преступником. Но он отогнал её. На это имелось множество причин. Если перед ним был не преступник, а сотрудник ФСБ, то его инициатива могла иметь не предвиденные последствия. А если это убийца, то он мог быть вооружён пистолетом. Если он запросто убил человека саблей, то нажать ему на спусковой крючок не составит ни какого труда. Но даже если и не имелось у этого негодяя «пушки», то, вряд ли, Колосову удалось бы так просто одолеть этого… быка.

    Когда же преступник ушёл, Василий без особого труда достал из потайного места саблю – орудие преступления. Колосов уже не собирался преследовать этого мерзкого типа (кем бы он ни был) и дальше следить за ним, понимая, что дело это дохлое, по его мнению, и как бы самому не вляпаться в историю. Он прочитал изрядное количество книг, документальной и художественной литературы, о следственных и судебных ошибках и не хотел «идти на эшафот за какого-то дядю». Но вот саблю Василий с собой прихватил. С деньгами у студента было туговато. Почти не сомневался, что до неё руки ни у кого не дойдут, и будет она лежать себе спокойно под музейным стеклом и хранить страшную тайну. Но тут Колосов просчитался… Если не Розов, то сотрудники угро или Следственного Комитета Окружной прокуратуры обязательно нашли бы эту саблю в музее. Не составляло труда.

   Но Колосова, всё же мучила совесть, да так, что, рано или поздно, он наверняка бы открылся сотрудникам милиции или своей невесте. Но кто знает, как бы развернулись дальнейшие события. Во всяком случае, студент совершил серьёзное преступление, не осознавая тяжесть его. Может быть, от «мокрой», сто второй, статьи он бы и отмазался, но явное и умышленное сокрытие преступления, лжесвидетельство… Жуканов, в принципе, был далёк от истины, когда подозревал  в убийстве Арефина то Колосова, то Емельянова… Розов некоторое время тоже склонялся к этому. Но версия причастия к злодейскому преступлению студента или работяги быстро отошла в сторону из-за бурно развивающихся событий. На горизонте появился Крапивин, кстати, тоже вначале подозреваемый Анатолием и ставший жертвой. Но Розов уже тогда был уверен, что Колосов далеко не всё рассказал Жуканову и ему.

    Именно преступник грозил по телефону Инне Парфёновне Арефиной, чтобы та прекратила поиски настоящего убийцы её мужа, то есть, чтобы она не ходила и «не ныла над душой» у милиции, Следственного Комитета Окружной прокуратуры и, главное, детективного агентства «Ориентир» и не заставляла их бодро и активно искать преступника. Он, понятно, когда звонил Арефиной, изменил свой голос. Как говорится, убийца был горазд на везение. Сразу же, из утренних газет, он узнал, кого лишил жизни и, не откладывая дела в долгий ящик, перед тем, как попытаться напугать вдову, позвонил ей, представившись сотрудником Республиканской прокуратуры. Преступник, таким образом, узнал от неё всё, что хотел. А Инна Парфёновна, погружённая в свои печали, выложила этому… «представителю»  всю правду-матку. По доброте душевной и активной доверчивости она, самым натуральным образом, вломила Анатолия, сказала, что он уже близок к тому, чтобы… Арефина дала номера телефонов Розова и адрес «Ориентира», да ещё поблагодарила большого начальника за «необходимый контроль» над местным угро, прокуратурой и работой частного сыщика. Понятно ведь, товарищ звонил из самой столицы, А Москва она всё и везде… контролирует. И после этого контроля… Впрочем, тут каждый знает, какие страшные и непредсказуемые результаты даёт такая опека. Вот так Анатолий и сделался открытой мишенью. До Жуканова преступнику было добраться тяжелей, чем до Розова. Но убийца Арефина и, скорей всего, Крапивина попытался выстрелить из пистолета и в него.

    Долго и монотонно говорил студент, но все слушали его с большим интересом. Душа у Розова ликовала. Всё, что говорил Колосов, было сейчас и здесь на столько к месту, что… Одним словом, уже поставлена отправная точка, и скоро всё пойдёт, как по маслу. Убийце лишь останется сказать принародно: «Да, признаю,          я совершил эти преступления». Отыскалось, наконец-то, именно то, недостающее в деле звено – правдивые (на сей раз) и откровенные показания Колосова. Всё встало на свои места. Механизм следствия заработал и уже не даст сбоя. В этом уже сыщик не сомневался. Он с рассеянностью, но радостно наблюдал за тем, как работают секретарь и стенографистка, как сотрудник милиции снимает материал на видеокамеру… И два магнитофона записывают всё происходящее. Прокурор Суханов по-деловому погрузился в чтение каких-то бумаг. Да Павлу Ивановичу до фонаря сейчас эти… бумажки, ибо нервы его напряжены, как и Расторопа, и Самусенко, и у некоторых других. Сейчас, обязательно, так сказать, взрыв произойдёт в конце исповеди Васи Колосова. Неизбежно!

   - У вас всё, гражданин Колосов?- Спросил Растороп у студента, уловив паузу в его показаниях, и тут же  начальник Следственного Комитета обратился ко всем присутствующим.- У кого-нибудь, товарищи, есть вопросы?

    Но у собравшихся их не было. Всё предельно ясно и понятно. Лицо Василия Захаровича стало пунцовым от волнения. Может быть, он в мыслях корил себя за то, что, вначале следствия, не совсем и не во всём доверяя Розову, считал его слабоватым, не подготовленным для раскрытия такого не ординарного дела. А вот Игорю Васильевичу Жуканову, подонку и проходимцу, верил и даже опекал его, как собственного сына.

   - Мог бы ты, свидетель Колосов, при встрече по его внешности?- Спросил Растороп. Он переходил то на «ты», то на «вы».- Можете?

   - Да,- твёрдо ответил студент,- я его и это убийство на всю жизнь запомнил.

  - Ты абсолютно уверен, Василий,- ещё раз спросил Колосова подполковник юстиции,- что мог бы узнать убийцу?

   - Его лицо стоит передо мной. Такой нос – огурцом, дьявольская улыбочка, маленькие глазки бегают… по толстой морде. Он сидит здесь, среди… ваших. Да мне на это плевать! Вот он!

    Студент решительно указал пальцем в сторону преступника. Крепкие ребята-мужики в гражданской одежде, явно, были на стрёме. Кто-то тяжёлым и громким вздохом выразил удивление.

 

    Новый перспективный и способный криминальный репортёр газеты «Свободный голос, открытый взгляд» Шура Бриков, вооружённый самой последней моделью японской фотокамеры «Никон» с мощным объективом-телевиком (с трансфокатором), собирался сейчас же, без всякого промедления, отправиться на железнодорожную  пригородную станцию «Платформа 47 километра».

   - Далось вам всем это зловеще место! Что оно там мёдом намазано?- Возмущался редактор  периодического издания Адольф Генрихович Бройман.- Не поёдешь и точка!

    - Мне надо,- взволнованно моргая единственным глазом, на своём наставил журналист.- Там меня будет ждать… на своей «Шкоде», возможно, убийца-маньяк, педофил… Он решил дать мне интервью. Может быть, мне удастся незаметно сделать снимок.

    - Славно,- встал из-за стола Бройман.- А не проще ли сообщить об этом в милицию?

    - Не проще. Я должен быть первым.

    - Там  уже бросил… свои кости Крапивин. Такой же упёртый и наивный баран. Хорошо, если тебе выбьют последний глаз… Но ведь всё произойдёт, коренным образом, не совсем так! Тебя поджарят на костре, как маленькую… индюшку. Моя покойная мама Марионелла Моисеевна под Рождество для всех детей запекала в духовке двух больших индюков. Приходили и соседи. Им тоже доставалось… по крылышку. Ведь моё детство прошло в городе Бердичеве, и я такой же немец, как вы, Саша, испанский лётчик.

    - Не отвлекайте меня от дела, Адольф Генрихович, своими тёплыми воспоминаниями,- Бриков встал с кресла.- Мне пора ехать! Жареные индюшки, ваше тяжёлое детство и город Бердичев к  делу отношения не имеют даже… в гносеологическом аспекте.

   - Не пущу!- Закричал Бройман и бросился на неуправляемого репортёра.- Мерзавец!

   В силу полного отсутствия навыков ведения рукопашного боя, у обоих, драки интересной не произошло. Но барахтались они на полу долго, усиленно изображая из себя любителей греко-римской борьбы. Потом резко встали, помятые и заметной одышкой.

   - Что вы от меня хотите, Адольф Генрихович? - Сказал, тяжело дыша, Бриков.- Если я не устраиваю вас, как журналист, то у меня уже… есть несколько интересных предложений.

   - Заткнись! Кому ты нужен? Разве что газетёнке «Настоящая, истинная правда»?- По голосу чувствовалось, что Бройман тоже изрядно подустал.- Я поеду с тобой, понял! У меня, хоть и не классная тачка, а, всё-таки, «Фольксваген».

   - Чёрт с вами! Я не против. Правда, встретиться… бандит хотел  только со мной с глазу на глаз.

   - Что этот педофил тоже… одноглазый?- Выходя из кабинета и запирая за собой и Бриковым дверь на ключ, сказал Бройман.- Ведь если с глазу на глаз, то получается…

   - Я бы сказал, Адольф Генрихович, что вы – круглый дурак, но природная скромность и почти дворянское воспитание не даёт мне это сделать.

   - Иди вперёд, не тяни время, граф с… помойки,- беззлобно сказал редактор газеты.- Надо всё быстро провернуть. Мне ещё сегодня с налоговой инспекцией встречаться…

   Они быстрым шагом вышли из подъезда, и через несколько минут уже ехали на место встречи с возможным преступником. Говорили совершенно не по теме, о делах, как бы, не значащих, явлениях и событиях время от времени крутящихся на языках городских обывателей. Деревенским жителям не до того, у них забот полон рот, они методично… спиваются. Эвтаназия действует. Как говорится, ощутимая «помощь» правительства народу подкралась к людям незаметно.

    Вспомнили за время поездки всё. Даже Вторую Мировую войну, где пострадали многие миллионы ни в чём не повинных людей. С особенной грустью и печалью Бройман говорил о концлагере под названием «Холокост», где погибли многие тысячи мирных граждан. Бриков поддержал разговор, он был довольно начитан. И то, что сказал Шура, для Адольфа Генриховича во многом стало новостью. Да ведь и не существует человека, который знает всё.     

     В Фашистской Германии уже перед началом её нападения на Советский Союз существовало шесть центров Эвтаназии. Там шло уничтожение людей, тех, кто считался отбросами нации. Десятки тысяч людей до этого подверглись оскоплению, проделаны были простейшие медицинские хирургические операции, чтобы, так сказать, не самые лучшие представители нации, мужчины и женщины, не могли дать потомство. Таким образом, немцы уничтожали… немцев. Ни для кого не секрет, что фашисты планировали уничтожить, как таковую, польскую нацию. Чего стоит только их вероломное нападение на Польшу в 1939 году, минирование городов, таких, как Краков… К русским гитлеровцы тоже не питали особой любви. Так что, дело не только в одном Холокосте и в запланированном уничтожении людей только одной, определённой нации. Тут геноцид широкомасштабный…

    А если смотреть, как говорится в корень, то дело заключается в целом в мощной Мировой программе Уничтожения, которая находится в генах политиков, чиновников, капиталистов, руководящих представителей родовых кланов, специальных служб, сект, преступных группировок… В России процесс эвтаназии начал своё планомерное и, как бы, «оправданное» развитие ещё, с так называемого, дня рождения Руси, с девятого века. Во время правления князя Владимира и христианства на нашу землю пришла под разными «благовидными» предлогами Матушка Эвтаназия. Уничтожению начало подвергаться не только население страны, где старались такие, как князь Путята и Добрыня, но и вся её история. «Добрые» христианские владыки сделали всё, чтобы перечеркнуть  многовековую историю, как бы, языческой Руси. Но ведическую жизнеутверждающую культуру удалить эвтаназии сразу не удалось. Так называемые, еретики до тринадцатого века, подвергаясь пыткам, умирали в муках не с именем Христа на губах, а Великого Рода, Перуна, Сварога, Сварожича, Велеса, Мокоши, Берёжи… Оно ведь и, в чём-то, справедливо. Каких таких сладких пряников заслуживает народ, пусть не сразу, но предавший Своих Богов? Во всяком случае, не самых сладких… кондитерских изделий. А кнут для «быдла» он и ныне исправно сечёт тех, кто не защищён. Не нация уничтожается, а её генофонд. Этого достаточно для того, чтобы в Данной Земной Обители появились и самоутвердились «избранные» народы и кланы. Даже те, которые по доверчивости своей и открытости душ стали бичами, бомжами и бомрами (без определённого места работы) гораздо чище в помыслах своих тех полуандроидов, которые, как бы, от их же имени, подвергают народ жесточайшей эвтаназии.

   - У тебя сумбур в голове, Саша,- определённо заметил Бройман, выезжая на своём «Фольксвагене» на загородную магистраль.- Ты не знаешь, что такое хорошо или плохо. Твои дурные нападки на некоторые нововеяния нашей партии и власти и, кто бы мог ожидать от тебя, в целом, на… боюсь говорить… на Христианство, они не мог быть одобрены рядом товарищей и… господ. И само понятие геноцида у тебя в башке размыто. Ты всё перемешал. Запомни, Холокост – это проявление геноцида, а…

    - … а уничтожение под бомбовыми ударами многих тысяч мирных жителей Белграда или Палестины, это, по-вашему, не геноцид. Поражаюсь тому, как вот вы, Адольф Генрихович, и такие, как вы, неумело и нагло пытаетесь выдать чёрное за белое. Чушь собачья! Вы тот самый волк, который находит законную причину сожрать ягнёнка, при этом обвинив его в том, что он переступил черту ему дозволенного.

   - Да мне-то, всё равно,- ухмыльнулся Бройман.- А вам тебе, Шура, жить и с такими мыслями, получается, всегда оставаться на свалке Этой Жизни. Не забывайте о том, что все мы существуем в очень интересный исторический период времени.

    Не прошло и получаса, как они оказались на месте и остановили свою машину на обочине дороги, рядом не с таким уже и старой на вид «Шкодой».

 

   Удивительно, но не вероятно, но студент Колосов указал пальцем на сотрудника НИИ Мохова.

   - Не знаю, господа, плакать мне или смеяться,- правая рука Кеши полезла во внутренний карман пиджака,- но уверяю, что вы за это ответите.

    Но Анатолий успел перехватить его руку и вытащить на свет божий, старый, но знаменитой отечественной марки пистолет «ТТ». Парень, уже стоявший рядом с Моховым, успел накинуть ему на запястья «браслеты» (наручники). Розов встал и положил на стол, перед прокурором, изъятый пистолет. Суханов только покачал головой.

    - Снимите с гражданина Мохова, Иннокентия Савельевича, бренчалки,- нейтрально сказал он.- Я думаю, этот мерзавец не будет больше дёргаться. Надеюсь, он теперь догадывается, что не случайно здесь и в здании прокуратуры столько вооружённой охраны… Впрочем, всё ясно.

   С него сняли наручники. Парни-качки в гражданском, взяли практически, преступника за шиворот и пересадили на стул, в центре кабинета, подальше от всех остальных. Двое из них сели рядом с ним, с левой и правой стороны.

   - Так что, Мохов,- голос Расторопа звучал глухо, как из бочки,- вы признаёте, что совершили убийство Арефина?

   - Да… то есть, нет. Это надо будет вам доказать. Мало ли что померещилось этому юному оболтусу.- Кеша встал на ноги, его рожа нахально смеялась. Он повернул голову в сторону Розова.- Ну, ты, Толя и… задница! Ай-я-яй!

    - Хорошо,- приподнялся со стула Анатолий,- если позволите, то скажу я. Всё это очень важно. Я знаю, где ты, Мохов, спрятал клад. Скоро поедешь туда с товарищами из спецслужбы и с… понятыми. Чем не доказательство? Или ты нашёл сокровища, Кеша, возле капустного ларька? Я ведь не случайно в последнее время стал встречаться с тобой. Знал, что ты…

    - А я ведь о тебе, задница, был хорошего мнения?- Просто сказал Мохов.- Не оправдал ты моих надежд, не оправдал. Я Цезарь, а ты, получается, предатель… Брут.

    - Я попросил бы тебя, Мохов, не называть меня задницей, иначе… В общем, ты меня понял. Слушай дальше. Одним словом, поверь мне, против тебя доказательств множество, то есть, я хотел сказать, улик прямых и косвенных. Так вот, размер твоей обуви, следы… Ты говорил мне, что сжёг свои старые башмаки. Извини, Кеша, где ты умён, а где – и не очень. Тебя сильно подвела твоя хроническая… бережливость. Эксперты всё доказали. Твоё запирательство лишь вредит тебе. Этот следственный эксперимент, как и следующие, и твой допрос будет проводиться, как положено. Свидетелей достаточно.

   - Я не советую тебе зарываться, Мохов,- возбуждённый Растороп приподнялся с места, развернул тёмную ткань, достал саблю.- Узнаёшь орудие убийства, кавалерист хренов?

   - Узнаю. Вы меня чуток… припёрли. Хе-хе! Да, я убил этого… Арефина, именно этой саблей или точно такой же. Потом бросил её в дыру, в печной трубе. Сами знаете, где бросил,- улыбка не сходила с лица Мохова, но она теперь казалась зловещей, не настоящей, а, как бы, приклеенной к его физиономии.- Он… на меня напал, оскорблял. Тут я и… рубанул. Но клада я ни какого не видел. Не знаю…

    - Это ложь, Мохов,- сказал Суханов.- Не стоило бы в вашем положении плести околесицу. Судебно-медицинская экспертиза, да и показания свидетеля Колосова, доказывают, что Арефин был убит, когда находился в лежачем положении.

   - На счёт похищенного клада, Мохов,- вставил Самусенко своё слово,- всё доказано. Можете говорить теперь на эту тему, что вздумается. Перстень с алмазом «Слеза Луны» находится у нас, и ювелир уже дал показания по этому поводу.

   - Да, мне хоть «Сопля весны»,- огрызнулся Мохов.- Ни какого клада я не видел…

   - Неужели вы, Мохов, надеетесь после вынесения приговора, когда-нибудь, выйти на свободу? Блеф. Идея фикс. Не думаю, что бы вы успели подкупить, кого надо. – Убеждённо сказал Василий Захарович.- Вижу, что признаёте свою вину. Это похвально. Подойдите к секретарю и поставьте на необходимых документах свою подпись.

    Охранники взяли Мохова под руки и подвели его к столику с документами. Секретарь очень коротко сказала, пододвинув к Иннокентию Савельевичу стопку бумаг:

   - Здесь распишитесь, здесь и здесь, и ещё… в конце каждой страницы!

    Тяжело дыша и ухмыляясь, Мохов ставил автографы налево и направо. Он с жадностью смотрел на свой пистолет, лежащий у Суханова на столе. Но глупо и наивно было бы попытаться им воспользоваться, пойти на отчаянный шаг. Понятые тоже подошли, проставили свои подписи. Им тоже пришлось потрудиться. Они кое-что прочитали очень внимательно, передавая друг другу листки из рук в руки. В принципе, в показаниях свидетеля Колосова, выраженных на бумаге языком протокола, всё было верно и в признаниях убийцы – тоже.

    Понятые сели на свои места. Тут, наконец-то, Павел Иванович Суханов и все остальные вспомнили о стоящей в стороне одинокой фигуре студента Колосова. Он тоже, где полагается, расписался. Всё внешне, хоть и шло, как бы, через пень-колоду, но, по сути, правильно и чётко.

   - Свидетель Колосов,- серьёзно сказал Суханов.- Выпороть бы вас, как следует, милицейским ремнём! Извините, конечно. Но учтите, что по вашей милости – да-да, по вашей – погибло много невинных людей. Ваше молчание дало возможность этому извергу не только убивать, но и изгаляться над своими жертвами. В частности, над Крапивиным. Когда-нибудь пришлём вам на память фото многочисленных… убитых Моховым.

   - Я свободен?- Удивился студент.

   - Не сосем так. Не приказываю, но рекомендую из города в течение полугода никуда не выезжать,- сказал Павел Иванович.- Не стану скрывать, что всё это время вы будете под наблюдением и не только милиции. Мне с большим трудом убедить своих коллег и начальство пока не заводить на вас дело. Но если у меня вдруг испортится настроение, то публично обещаю, что «семёрку» вы свою отхватите. А я глубоко не прав… Потому, что дело на вас завести стоило. Но учитывая… Впрочем, идите! Вас выпустят. Охрана, в принципе, заранее в курсе. Все в курсе всего. Хлеб не зря царский едим. На суд вас вызовут повесткой. И всё-таки, спасибо за поздние, но очень нужные нам показания. Вы, на наше счастье, оказались той самой… стеной, которая имеет уши. Идите!

    Некоторые были, явно, против того, что студента отпускают. Но в данном случае, закон и был, как дышло – куда повернул, так и вышло. А в данном случае ответственность брал на себя Окружной прокурор, а не Ванька с водокачки. Долго себя ждать Колосов не заставил. Молча, он протянул Суханову повестку для отметки, подождал, сопя носом, пока тот её подпишет и поставит время выхода Колосова из здания Окружной прокуратуры. Он торопливо вышел в коридор, и голоса противников такого решения замолкли. Студент чувствовал себя виноватым, а, вместе с тем, и счастливым оттого, что вырвался… на свободу. А могло бы получиться иначе в том случае, если бы Суханов оказался, что называется, буквоедом и законником, и если бы ни пользовался заслуженным авторитетом у вышестоящего начальства. Впрочем, в период «демократического» безвременья, самый услужливый и угодливый лакей, сидящей на коне, в любой момент может оказаться под его копытами. Если бы сейчас Колосова подвергли аресту, то даже рука самого цепкого и «пронумерованного» адвоката спасла его от наказания. Срок, понятное дело, мог быть бы минимальным, но, вряд ли, условным. Таким образом, прокурором была использована возможность, причём, на законном основании, сделать Колосову снисхождение. Было за что.

   - Извините, Павел Иванович,- Розов подошёл к столу Суханова и положил перед ним какой-то не большой предмет, завёрнутый в носовой платок.- Здесь пуля, та самая, скорей всего, выпущенная из этого пистолета «ТТ».

   - Да, приобщим к делу,- кивнул головой прокурор,- баллисты в вашем кабинете, в офисе «Ориентира»  поработали. Извините, Анатолий Петрович, пришлось в вашем отсутствии. Не обижайтесь, всё аккуратно…

   - Ничего страшного,- ответил Розов и обратился к Мохову.- Ты стрелял в меня, когда я находился в своём офисе с братьями Арефиными. Доказать это не сложно. Есть пуля, есть и пистолет, и отпечатки пальцев на его рукоятке. Ты опасался, что я доберусь до тебя.

   - Тут скромничать нечего,- с дерзкой и саркастичной ухмылкой ответил преступник.- Да стрелял в тебя, гада! И жалею, что промахнулся, задница!

    Один из охранников в гражданской одежде не смог сдержаться и влепил Мохову крепкий подзатыльник, от чего Иннокентий застонал. Прокурор сделал справедливое замечание парню-качку, подчеркнув, что не стоит давать повод для не желательных разговоров. Потом пояснил:

   - Иннокентия Савельевича, с его таким странным характером, ждёт впереди очень много испытаний. Вряд ли такие его шутки и простецкое обращение с людьми поймут даже… сокамерники.

   - Итак,- слово опять взял подполковник юстиции Растороп,- первое совершённое вами убийство, Мохов, абсолютно доказано. Теперь уже следует сюда добавить и три покушения на убийство частного детектива Анатолия Петровича Розова. Что ты выпучил на меня свои шнифты, свои мелкие буркалы? Ты трижды покушался на него! У нас есть доказательства, что именно ты пробрался к нему в дом, по улице Гороховой, и с помощью шприца ввёл в бутылку с коньяком яд. Ведь могла и погибнуть совсем не причастная к ведению дела женщина, знакомая Розова. Погибли двое ни в чём не повинных людей. Но имела место и самая первая попытка, когда ты заставил под стволом пистолета одного очень уважаемого бизнесмена на его личном транспорте совершить наезд на Розова. Свидетель находится в коридоре, и в случае вашего отказа, Мохов, готов дать необходимые показания. Кроме того, хранение, приобретение, применение огнестрельного оружия… Уже только за это лет пятнадцать-двадцать тому назад тебя поставили бы к стенке. Не сомневайся! Да ещё и хищение клада, и его сокрытие… А в совокупности – мы ещё до конца не дошли – тебя следует, по моим скромным подсчётам, пристрелить четыре раза.

   - Товарищ Растороп, кто вам давал право выносить приговор от своего имени? Ведите себя сдержанно!- Бросил реплику кто-то из сидящих в кабинете, возможно, попавший сюда невесть как, представитель многочисленного отряда борзых правозащитников.- Я понимаю ваше состояние, но, всё же… старайтесь сдерживаться.

   - Хорошо, буду стараться, Серёжа!- Просто ответил Растороп.- Многое получается… кошмарно.

   - Я смотрю, ты, Растороп, хочешь навешать на меня всех собак,- оскалился Мохов.- Не получится!

   - Всё уже получилось,- устало махнул рукой подполковник юстиции.- Первое убийство, совершённое вами, гражданин Мохов, доказано. Я имею в виду смерть Арефина. А дальнейшие ваши поступки, действия и шаги, после этого совершённого злодеяния, выверены нами до мелочей.

 

    Не успели Бриков и Бройман выйти из «Фольксвагена», как, выбравшись из своей «Шкоды», навстречу им направился щуплый мужичок лет сорока-сорока пяти. Он с неудовольствием посмотрел на обоих журналистов и сказал:

    - Я понял, что один из вас, тот, что помоложе, Александр Бриков, и я назначал встречу только с ним. А вы кто?

    - Я его самый непосредственный начальник, редактор газеты

«Свободный голос, открытый взгляд», Адольф Бройман,- очень растерянно сказал попутчик Брикова.- Не вижу ничего плохого в том, что мы здесь… двое. У нас свободное от всякой цензуры издание…

   - Кто вам сказал такую чушь? Вы… свободны? Видать, вы, уважаемый Адольф Бройман, совершенно не в курсе того, что даже самая ярая оппозиция, за исключением лимоновцев, организована теми, кто… заруливает.

   - Возможно, это и так, но, во всяком случае, мы не занимаемся растлением, изнасилованием и убийством малолетних,- это уже подал голос Бриков.

   - Я тоже,- сказал незнакомец,- но мне показалось, что вам нужна информация свидетеля преступления, человека, который… Одним словом, я многое видел и не мало знаю об одном таком. Мне деньги не нужны. Я просто хочу отомстить… гаду. Есть, за что. Пойдёмте от машин куда-нибудь… в лес. Этот человек опасен и везде может меня выследить.

    Бриков вспомнил, что у них до сих пор нет снимка того самого костра, где сгорел журналист Крапивин, и ведь ни в одной газете не публиковалось это фото. А ведь он, покойник, работал именно в их газете «Свободный голос, открытый взгляд». И они, согласившись с ним, пошли в глубь леса. Ведь пора бы уже вспомнить товарища по журналистскому цеху добрым словом, написать, каким он был смелым, умным, проницательным и… человечным. Дать его фотографию и того места, где он погиб. Незнакомый худосочный мужичок заявил, что хорошо знает это место. Несколько раз там бывал… ради интереса.

    Он очень быстро привёл их к костру. Но оказалось, что снимать здесь абсолютно нечего… Чёрные головёшки. Невыразительный получится снимок. Опытный и богатый на выдумки Бройман утвердительно сказал, что надо не полениться и быстро собрать такой же большой костёр, разжечь его и сфотографировать. Благо, валежника кругом море. Будет классный цветной снимок… с огнём, на фоне которого можно «присобачить глупую и наивную рожу Веньки Крапивина». Эта идея понравилась и мужику, который обещал поделиться ценной информацией с Бриковым. Он решил сходить за канистрой с бензином, а они пусть строят из сухостоя домик. Чем больше, тем лучше. А уж потом он расскажет всё, что необходимо.

    Бриков стоял у костра, и его не трясло, а буквально лихорадило от вида чёрных головёшек. Он не знал, что с ним происходит. Впрочем, подсознание (Константная Часть Духовной Субстанции) его было в курсе всего. Но оно не стало проникать в Земное  Сознание Шуры и объяснять ему, что по меркам даже местной Данной Обители, новоявленный журналист, стоит на месте собственного сожжения. Если говорить точно, то здесь сгорело его предыдущее тело, да и душа не то что бы поджарилась, но, факт, окунулась в огненный вихрь костра.

    Бриков машинально помогал Бройману таскать валежины для костра. Стоило, ради хорошего снимка. Ведь даже теперь, когда страсти немного поутихли вокруг этого события, и сейчас из смерти товарища можно сделать мощный сенсационный репортаж и дать ему при этом броский заголовок, типа, «Кто следующий?».

Костёр получился огромный. Они так увлеклись, что даже не заметили, как вернулся мужик-информатор с тяжёлой канистрой, сделанной из пластической и диэлектрической массы. Ясно было, что владелец «Шкоды» тоже увлёкся идеей и горючего не пожалел. Бройман, увидев это, удовлетворительно кивнул головой и зашёл в кусты с примитивной целью -  справить малую нужду.

    - А зачем вы с собой монтажку прихватили?- Поинтересовался Бриков. Его по-прежнему трясло, и он ощущал необъяснимоё и мерзкое чувство ужаса.- На кой чёрт…

    - А я вот сейчас всё и скажу, зачем и почему,- шёпотом сказал мужичок.- Вот этот ваш… начальник и убивает в городе малолетних детей, издевается над ними.

    - Что за бред?

    - Какой такой бред? Я лично три раза видел, как этот… мужик детей насиловал и убивал. В Южном микрорайоне, на Набережной и вот здесь, на Семьдесят четвёртом километре. Я боялся… вмешаться. Такой громила. Мамой клянусь, это правда!

    - Но я не знал, что он такой,- задумчиво произнёс Бриков.- Да последнее время он странный какой-то. Подлец! А ещё… редактор.

    - Вот именно! Поэтому я монтажку и принёс. Вы поздоровее будете меня, по кумполу его и… в костёр. И снимок хороший получиться. Гадов надо уничтожать. А на суде его отмажут… У него же национальность такая. У них всё… повязано.

    От безудержного гнева у Брикова налился кровью  его единственный глаз, наплывающие слёзы пеленой закрыли зрачок. Шура представил десятки, тысячи, нет, сразу миллионы детей, который мучает, истязает он, супостат и жестокий злодей Рода Человеческого, Бройман. К ним подошёл, застёгивая ширинку, Адольф Генрихович и… догадливо сказал:

    - Вижу, Шура, у тебя глаз кровью налился. Видать, крепко приспичило и потянуло… по большой нужде. Ты сходи, а мы пока костёр разведём. Снимок будет классный.

    - Ты, вот что, Адольф Генрихович… Я, как бы, это тебе сказать,- начал тихо говорить Шура, крепко сжимая в руках монтировку в правой руке, которая, непонятно каким образом, оказалась в ладони  Брикова.- Я хочу проститься с тобой…

    - Ты, что, всё-таки, переходишь в другую газету?- Слегка обиделся Бройман.

    - Нет! Это ты, Генрихович, переходишь в Другой Мир,- Шура со всей мощи ударил своего начальника монтировкой по голове.

    Фотокамера «Никон» упала с плеча Брикова на землю. Даже не успев издать крика и удивиться, редактор газеты «Свободный голос, открытый взгляд» завалился на траву. Он так и не смог сообразить и понять, за что же это его так… Ему ведь и даже слова не дали сказать, возразить, объяснить присутствующим, что он – нормальный и законопослушный гражданин России.

    Бриков, от ярости сверкая своим единственным глазом, ещё не соображал, что его явно надул неизвестный и для него безымянный мужичок. Если бы всё это происходило при многочисленных свидетелях, то восемьдесят семь и три десятых процента их них утвердительно сказали бы, что злодейский поступок Александра Брикова ни чем не мотивирован, что это… помешательство, сдвиг по фазе. И они бы… ошиблись. Нет тут ни какого сумасшествия. Беда наша заключается в том, что каждый не второй, а первый из нас, надёжно зомбирован властными отечественными структурами, чиновниками и нуворишами (не от Бога, а чёрт знает, от кого) через продажные и полуграмотные средства массовой информации. Нам сказали «вперёд», и мы идём… с мотыгой, монтировкой, автоматом на того, кто не приглянулся нашей власти. А нашей ли? 

    Нам обстоятельно «доказали», что «добрые» дяди и… тёти, ограбившие народ, это явление прогрессивное, обязательное и очень необходимое стране. Если завтра на одной из, пока ещё, многочисленных площадей имени В. И. Ленина соберётся, как бы, в знак жалкого протеста горстка голодных и оборванных бичей, бомжей и бомров, то мы ровным строем с лопатами и кирками, с чём угодно, пойдём их уничтожать. Потому что нам скажут, что они – экстремисты. Мы, не задумываясь, отдаём свои голоса на выборах самых разных рангов и уровней, зачастую, за тех господ, действия которых равнозначны намыливанию верёвок… в период не только экономической деградации и декаданса страны, но и, главным образом, политического. Господа, если это не геноцид, так что же? Но вы увлеклись… Ведь даже при удачном раскладе для вас скоро совершенно некому будет вытаскивать из-под ваших припудренных задниц горшки с дерьмом.

     А ведь были же и у некоторых представителей российского народа проблески сознания. К примеру, у тех, которые, выбирая (уже выбранного) очередного президента России, отдавали свои голоса за Буша-младшего. Почему? Тупость, политическая безграмотность, невежество?.. Нет! Озарение. Они объясняли всё просто и лаконично. «Ведь этот Джордж Буш у нас в России самый… главный». Да, предыдущая и нынешняя демократия дала нам ряд свобод. Их легко перечислить по пальцам: слышать и видеть… по телеэкрану, что у нас с вами, оказывается, есть половые органы; что в обществе нашем имеются наркоманы, преступники, гомосексуалисты, проститутки… А то мы раньше об этом не знали и не ведали. Представьте себе, что мы имели возможность иногда даже лицезреть гениталии представителей противоположных нам полов. Правда, ныне появилась и ещё одна «свобода» - наслаждаться тем, как радуются и даже… плачут наши богатенькие и «скромненькие». «Нашим же салом – нам и по мусалам».

    Но, конечно же, во всех бедах и смертях людских Данной Земной Обители виновны Эвтаназитёры. А сейчас причиной уничтожения Человечества был именно он, скромный и не заметный в толпе, Анатолий Петрович Розов. Он отвечал за гибель даже не каждого человека, но и букашки, лесного духа, утреннего миража… Но он ведь не убивал, а перераспределял Мирозданческую Энергию. 

    Если бы, хоть на секунду, именно об этом подумал Бриков, невозмутимо фотографирующий своим «Никоном» сгорающее тело Броймана… Возможно, не произошло бы страшной трагедии. Но вдруг его осенило, и он нарушил нелепое торжественное молчание:

    - Слышишь, мужик, а точно ли ты видел именно человека, когда он издевался над малыми детьми?

    - Кто его знает,- ухмыльнулся мужичок-недомерок.- Тот, вроде бы, покрупнее телом был и почернявее… Может быть, мы и ошиблись. Ну, мне пора. Надо на дачу съездить, огурцы собрать… А то ведь уже и желтеть стали.

    Мужичишка, на всякий случай, отошёл от Брикова на несколько шагов в сторону. Мало ли что. Но Шура, прекратив щёлкать, фотоаппаратом, просто и бесстрастно спросил:

    - Так это ты, педофил, которого уже несколько лет ищет вся милиция?

    - Ну, я,- гнусный мужичок держался от Шуры на почтительном расстоянии.- Но ты-то теперь повязан со мной на веки вечные. Тебе за сожжение человека премию не выдадут… А я… психический не нормальный. Меня лечить… будут. Так что… Обманули дурака на четыре кулака!

    И он радостно запрыгал на одной ноге, как малый ребёнок, вокруг горящего костра со смердящим чёрным дымом. Мужичок не сомневался, что теперь приобрёл не только подельника, но и репортёра, который будет прославлять его подвиги… этакого очень своеобразного российского Зорро.

    - Как я тебя люблю, незнакомец,- сквозь зубы, с величайшим трудом преодолевая волнение, сказал Бриков.- Я ведь тоже… такой. Подойди ко мне, брат. Я тебя обниму.

    - Правда? Я так и знал! Я так и думал!- Мужичок в припрыжку подбежал к Шуре и обнял его.- Мы теперь братья… по крови.

    Разумеется, и Бриков обнял его, очень крепко, так, чтобы эта тщедушная тварь не смогла вырваться из его объятий. Шура резко вцепился своими гнилыми зубами в холёное злодейское горло и, превозмогая боль в дёснах, с большим трудом перегрыз его.

    Он, не обращая ни какого внимания на жаркое опаляющее пламя гигантского костра, втащил в его жерло бездыханное тело незнакомого негодяя. Отошёл в сторону, машинально ладонями гася пламя на своей одежде. Потом Шура приставил к костру ещё пять или шесть сухих древесных стволов, коих здесь, в гнилом перелеске, имелось предостаточно. Поразмыслив немного, снял с себя тлеющие брюки и куртку, остался в одних трусах, любовно заштопанных и отстиранных сердобольной Анисимовной. Он взял канистру с бензином, открыл ее, и облил себя холодной и вонючей жидкостью с ног до головы. С задорным криком: «Посторонитесь, мужики!» Шура с разбегу бросился в пылающий костёр.

 

    Но Окружной прокурор и все остальные ошибались. Убийство Арефина у Мохова было не первым на счету. А вступил он на «мокрый» путь, когда ему было всего тринадцать лет. История банальная, но поучительная.

    Итак, первый труп на свой счёт Мохов, короче говоря, записал ещё в босоногом детстве. Что ж, это Жизнь. Одни ребятишки пускают бумажные и деревянные кораблики в ручейках, другие – «мочат» мирных граждан. А рос он в небольшом подмосковном городке в семье рабочих и малость бесшабашных людей. Нет, ни его мать, ни отец не увлекались в часы досуга мордобоями, пьянством, бытовым развратом и прочими занятиями, которые нынче во многих семейных кругах, как бы, в почёте. Именно эти, негативные стороны нашей жизни, с большим удовольствием смакуют «дрессированные канарейки» некоторых столичных (российскими их назвать трудно) телевизионных программ. Они, эти ведущие, ссылаясь на то, что «об этом невозможно молчать», напрямую, на всю страну-матушку с восторгом говорят: «А народ-то у нас – быдло».

    Кеша был единственным ребёнком в семье, поэтому родители были безудержно щедры. Мальчуган знал, что такое добрые карманные деньги и щедрые подарки… Не обходилось и без  любви к сынку, и ласки, и заботе, и гордости за его достижения. На  мандолине бренькает да тренькает, как Ростропович на своей виолончели; алгебраические задачки решает, как сто докторов математических наук, вместе взятых; шахматист такой, что куда там легендарному Бобби Фишеру… Но эгоистом (скорее всего, эгоцентристом) он рос не потому, что был единственным ребёнком в семье. Можно ведь и семерых «козлят» так разбаловать, что потом хоть волком вой. Часто ведь бывает, что и единственный ребёнок растёт послушным, понимающим, трудолюбивым, добрым,  умным… одним словом, Человеком. Вот именно бесшабашность Моховых и заключалась в том, что из сына они делали, разумеется, не умышленно, потребителя, этакого монарха с неограниченной властью. Пожелает Кеша барабан – ему купят три; компьютер захотел мощный – изволь, сынок, мы тебе уж в Интернете и сайт открыли; понравился велосипед гоночный – что ж, для начала, дарим простенький автомобильчик «Пежо»… У него, как говорится, всё было. По этой причине некоторые одноклассники впадали в зависть и частенько поколачивали толстячка. Что ж, поделаешь, детская непосредственность. Своего рода так возникал их протест против… жизненной несправедливости.

    Ничего не скажешь, старательным он рос мальчиком, почти не унывающим и даже внешне скромным, и очень любил мечтать. Но мечты у него в голове гнездились страшные и, пожалуй, жуткие. Может быть, вечная обида на всех, кроме мамы с папой, слишком ожесточили его юное сердце. Но в мыслях своих детских представлял он не то, как, к примеру, отправляется в кругосветное путешествие или, допустим, в космический полёт, на Марс. Ему это было не дано. Он всегда видел себя у огромного сундука с сокровищами, постоянно перебирающим их трясущимися руками. Как тот самый, Царь Кощей, который «над златом чахнет». Кеша рано усвоил, что деньги, именно, деньги, дают человеку полную возможность выделиться среди других, стать влиятельным, сильным, властным, авторитетным, объявить себя великим учёным, артистом, художником… кем угодно. Самым и пресамым! Кроме ведь всего прочего, он не забывал о мудром народном изречении, что «деньги липнут к деньгам». Мальчик считал, что несметные богатства дают счастье, радость и спокойствие. И ведь не нашлось рядом ни одного доброго и разумного человека, чтобы объяснить юнцу, что это не так. Кстати, его мама с папой заколачивали деньги на всяких разных приработках и подработках, добывали их кровью и потом, даже во время положенных отгулов и календарных отпусков. Они всегда говорили своему мальчику: «Деньги, Кенчик, это – всё! Кто без денег, тот – не человек!». Они-то сами, может быть, и не совсем так думали, ибо, хоть и зарабатывали не плохо, ничего для себя особенного не приобрели. Но факт остаётся фактом – они желали сыну добра, ведь единственный, улыбающийся, одарённый, замечательный, тихий и улыбающийся… Ну, прямо вылитый преуспевающий американец!

    О чём же ещё мечтал Кеша? О том, к примеру, как медленно и с наслаждением убивает своего одноклассника и обидчика Мотыля, длинного и сутулого троечника, сидящего за первой партой… под опекой классной руководительницы. Юный Мохов представлял с наслаждением, как отрезает Мотылю нос, уши, выкалывает глаза… В общем, проявляет своё могущество и демонстрирует свою неординарность. Или рисовал в воображении такую картинку, как маленькую косолапую соседскую девчонку прикручивает колючей проволокой к телеграфному столбу и тычет, в самые и разные места, шилом. Она кричит, истекает кровью, а ему… хорошо. А за что же-то такое наказание? Хотя бы за то, что она отказалась идти с ним в кино. Всё равно, за что.

    Собак, кошек, мышей – всё живое и беззащитное – он обожал, но ни как добрый ребёнок. К своим тринадцати годам он был заправским препаратором, мальчуган делал им всевозможные операции (разумеется, без наркоза), и с целью, как он внушил себе, научно-исследовательских поползновений. Было у него местечко в роще, за городом, в сухом карьере, где он в полном одиночестве издевался над своими, крепко связанными верёвками, жертвами…   и, видя их кровь, мучения и смерть, пьянел от восторга и счастья.

    Иной педиатр или даже психиатр посчитал бы мальчика не вполне здоровым – нормальным. Но как же такого записывать в психи, если мыслит логически не хуже, чем Фром или даже Эйнштейн? Да и не видел его никто и никогда за таким странным занятием. Кроме того, ведь никому ещё не набило оскомину расхожее утверждение, что в природе нет нормальных людей. Они есть, причём, их немало. А вот идиоты и параноики (не только в белых халатах) объявили их не нормальными.

    Разумеется, Окружающий Мир, в какой-то степени, абстракция, которую каждый «специалист» трактует, как ему вздумается; по- своему, не иначе, или, что называется, «исходя из своих морально-нравственных убеждений», опыта, концепции, школы и т. д. А как же быть с такими господами, которые не обладают даже и близко относительно высокой моралью и нравственностью?  Ни они ли радеют, заботятся о судьбе и здоровье преступников,  место которым на виселице?  Почему они так поступают? Причин множество и все они меркантильного характера. Самая главная из них заключается в том, чтобы спасти от праведного суда подобного себе… зачастую, близкого, знакомого, родного, богатого «человека» или его отпрыска. Вот тут только полный идиот может выкрикнуть: «Слова партии власти!». А мы ведь, «простые» люди и не предполагали и не могли предположить, что есть такая партия, тем более, в демократическом государстве.

     У Кеши не было ни одного друга и даже приятеля, и этот факт ничуть не настораживал его родителей. Вот и получается, что при своей «нормальности» они воспитали не нормального члена общества. Не внешне, а по сути своей, по своему духовному… заряду. Ведь Моховы наивно полагали, что они воспитывали своё чадо, но на самом деле они его… веселили, развлекали, а заодно тешились и сами. Вот и настал такой момент, когда Кеше надоело отрывать ноги живым воробья и лягушкам, ему очень хотелось… самоутвердиться, пусть даже в собственных глазах. И такой случай представился. Однажды шагал он, весёлый оголец, с удочкой и рюкзаком вместе с незлобивым человеком, с родным дядей Толей,  с тридцатилетним родным братом своей матери. В этом родиче было всего понемногу – немножко пьяница, немножко неудачник немножко холостяк, немножко женатый… Кеша таки не понимал, потому что в душе был Наполеоном и, в действительности, Родионом Раскольниковым.

   Шли они вдоль железнодорожного пути, спешили, чтобы, как раз, подойти на речку к утреннему клёву. Они предусмотрительно уступали дорогу многочисленным поездам, отходя вежливо в сторону. А мальчик при каждой встречей с пробегающим мимо грузовым поездом, с думпкарами и полувагонами, пассажирским или электричкой дрожал, как осиновый лист. Ни от холода, ни от страха… он решался. И решился! Выбрав удачный момент, он с наслаждением и волнительным трепетом толкнул зазевавшегося доброго дядю Толю под колёса мимо проходящего нефтеналивного состава. Ни о чём не подозревающий родственник по материнской линии оказался между колёсными парами цистерны. Кеша даже имел счастье наблюдать, как дядю Толю сразу же перерезало пополам и потащило, по частям, между рельсами. Разумеется, локомотивная бригада ничего не могла видеть. Электровоз был впереди, да и весь поезд в это время шёл не по прямой, а по, так называемой, дуге.

   Разборки были не долгими. Мальчика ни в чём не заподозрили. Правда, следователь недоумевал, каким же образом этот крепкий парень «соскользнул» под колёса состава. Кеша плакал, переживал, давал сбивчивые показания дядям… больше для порядка. Чаще всего, ссылался на то, что в это время ничего не видел, не в курсе того, как всё случилось. Был бы следак помудрей и поопытней, он бы, разумеется, смекнул, в чём дело. Но в его кудрявую голову не могло и прийти такое предположение. Ведь, кроме того, племянник и дядя друг в друге души не чаяли. Оставалось только одно: молодой мужик, по какой-то причине, сам бросился под колёса железнодорожного состава. Покончил с собой. Кеша даже заболел и пролежал с неделю дома с холодным компрессом на голове. Матери его тогда, конечно же, было не до покойного брата. «Надумал при ребёнке сводить счёты с жизнью».

    Одним словом, дядю Толю списали и зарыли. Многих в их городке не устраивала версия его самоубийства. С чего бы? Потеря ориентировки, памяти, рассудка, неосторожность, сердечный приступ, в конце концов, но только не суицид. Ведь Толя был весёлым и жизнелюбивым парнем, справно работал шофёром на автомашине-миксере на бетонном заводе  и не так уж и плохо зарабатывал. Его любили и уважали и мужики, и бабы. Не вяжется всё как-то… всё это с его самоубийством. Потому очень многие взрослые, да и дети, настороженно смотрели на Кешу и вздыхали.

    Зато он, Мохов-младший, получил от всего случившегося истинное удовольствие. Он, наконец-то, самоутвердился, он стал, почти что, вершителем человеческих судеб в Этом Мире, где все остальные – муравьи, кузнечики, лягушки, которых он частенько живьём жарил на костре. Подумать только! А ведь ему, герою, всего тринадцать лет! Как хотелось Кеше рассказать кому-нибудь об истинной причине гибели дяди Толи, чтобы прочитать в чьих-нибудь восторженных глазах и страх, и смятение, и великое уважение к нему, переплетённое с раболепием. Юный смельчак, убивший не какого-нибудь фашиста, а родного дядю. Оказывается, есть в Жизни место «подвигу».

             

    Памятники Мымре и Карасю на кладбище поставили очень даже приличные. Мраморные. Ясно, что тут не обошлось без участия Розова, а, возможно, и Лепина, который, по всей видимости, имел возможность наведываться сюда, в Данную Обитель. Ведь он и там, в одном из Иных Миров, более совершенный, чем наш, был Эвтаназитёром. Так уж ему выпало. На памятниках, как полагается, фотографии, на специальных пластинках выгравированы имена, отчества, фамилии, даты рождения и смерти…  А то, кто бы знал, что она, вовсе, не Мымра, а Ирина Авдеевна Рондышева. Он ведь, оказывается, тоже совсем не Карась, а Кузовлев Харитон Ермолаевич. Кто бы мог подумать, что это не просто так… получается, что они - люди. Кстати, Рондышеву, знали, не только в этом городе, как прекрасную поэтессу (получила в соё время диплом Литературного института имени М. Горького). Но потом, как-то, произошло, что стихи её (да и проза) оскорбляют честь и достоинство слишком богатых и знатных. Вот и оказалась она на задворках Сказочной Империи Нуворишей. Муж верный сбежал от диссидентки (некоторые популизаторы утверждают, что у нас таковых нет). Начала попивать, тупеть, забывать русский язык… Падение. А может быть, и взлёт? Озарение, Господом данное. Такие вот пирожки, где вместо сладкой начинки горькая медвежья ягода. Что касается Кузовлева, то о нём особенно много не расскажешь. Обычный человек. В прошлом, агрохимик, с Тимирязевской  Академией за плечами. 

     Но после их трагической смерти  на одной из пустующих площадей города появился монумент под условным названием «Бомж и бомжиха», чем-то отдалённо напоминающий, но большей величины, довольно известный групповой монумент «Рабочий и колхозница». В лицах скульптур без труда узнавались живые человеческие черты Мымры и Карася. Главное достоинство памятника заключалось в том, что автором его был не Церетели, а нормальный безымянный и очень талантливый местный скульптор Степан Свиридкин, За это памятник он не получил ни копейки, но ощутил великое удовольствие от самого процесса творчества. Свиридкин, как никто, прекрасно знал, что именно этот памятник, созданный его воображением, будет стоять, в буквальном смысле слова, долгие века.

    Скульптурная группа наполнена не только богатым смысловым содержанием, но и сюжетна. Она, бронзовая Мымра, протягивает такому же бронзовому, Карасю бутылку, надо полагать, с «шилом». Он, тоже улыбающийся, одной рукой крепко придерживает Мымру, с разбросанными по плечам прядями волос, намного ниже талии.   А вторая его рука тянется к бутылке. В остановленном,  как бы, мгновении, явно, присутствует жизнеутверждающий мотив, он даже здесь, пожалуй, несёт, основной смысл, помимо… того утончённого, философского.  Возле монумента прекрасный сквер, скамейки, где уже любят отдыхать пенсионеры, мамаши с детскими колясками и, к тому же, иностранные туристы. Огромными барельефными позолоченными  буквами на постаменте значится:  «Жертвам перестройки, демократических перемен и текущих социально-политических катаклизмов посвящается!». И клумбы с яркими красными цветами. Никто особо не спрашивал даже сам себя, почему и когда появилась здесь эта скульптурная группа, и одобрит ли её появление губернатор края и мэр города. Полпреду Президента Росси он уже пришёлся по вкусу, он даже наградил Свиридкина какой-то премией… Правда, этот полномочный представитель самой высшей власти в стане уже срочно отправлен на пенсию. Но памятник не трогают, ибо он пришёлся по душе почти всем местным магнатам. А братанов обижать – себе дороже.

   Таким образом, в этом городе появилась ещё одна, третья и основная, достопримечательность. Про две других все знают. Это, во-первых, маленький ростиком и умственно отсталый мужичишко Вова, который с утра до вечера катает по городу тяжёлую тележку с тряпьём и громко произносит цитату из мудрой песни: «Нас не догонят!». Вторая – огромная современная церковь, построенная на деньги, как бы, заработанные теми, кто никогда и нигде не работал, а только занимался грабежом. Сначала не официально, а потом, в натуре, законным путём.

    Получилось, что по количеству достопримечательностей этот провинциальный город догнал Москву. В ней, в столице-матушке, на сегодняшний день имеется и наблюдается тоже только три достопримечательности: Алла Борисовна Пугачёва, Покровский собор и массовое захоронение на «главной» площади страны. Может быть, кто-нибудь с глубокого похмелья почешет репу и вспомнит пару-тройку других, и даже категорически возразит: «Позвольте, а как же…». Нет, уважаемый, не старайтесь выдать желаемое за действительное, ибо лидеров и «ведущих игроков», так называемых, оппозиционных партий к достопримечательностям столичным отнести трудно. Большей частью эти люди, как бы, радеющие за народ, составили бы в своё время на арене цирка достойную конкуренцию Олегу Попову или Юрию Никулину.  Впрочем, и это вряд ли, потому что наши замечательные и прославленные клоуны были гораздо ближе к  «простому» народу, чем… Ну, тут всё ясно. Так что, наша гордая и несокрушимая в своих амбициях Антипровинция с многомиллионным населением, всего лишь, мелкая рыбка среди щук, лещей и карасей. Некоторые недоумки и уроды восторженные фразы многих законопослушных граждан, типа, «я побывал в Москве», воспринимают, как «я побывал в…». Но тут думайте, что хотите. От этого большой муравейник, возомнивший себя, пупом Земли, краше не станет. А думать, слава Богу, при полной темноте и под одеялом, нам никто не запретит.

     Искорки этакие в головах людских, всё же, порой вспыхивают и ведь могут… в конечно счёте, превратиться в большой пожар. И всё же, горько и обидно за Москву. Бомжи, бичи и бомры там имеются, причём предостаточно, а вот скульптурного монумента, типа «Бомж и бомжиха», нет. Да и кто его создаст, если Церетели закапризничает, откажется… Ведь нет же там скульптора Степана Свиридкина. Многого там нет. Писатели делают вид, что пишут; певицы с натугой изображают из себя солисток; кинорежиссеры, вроде как, фильмы снимают про ментов и бандитов… Ничего нет… Глухомань. Вроде, вокруг народу много, а приглядишься – никого. Кричи, сколько хочешь, никто не услышит. Может быть, потому, что многие не понимают русского языка… А вот у нас, в провинции, пока ещё встречаются люди со славянскими чертами лица. Бедная строительная площадка под громким названием «Москва»! Как же тебе плохо-то теперь, и никто не пожалеет… не приласкает. Рассчитывать на Юрия Михайловича Лужкова особо не стоит. Он в последние годы, как бы, в творческом оцепенении. Таким серьёзным может быть только… чугунный памятник. Но кепку мэр Москвы свою носит, личную, не заимствует у всяких и разных каменных и гипсовых идолов. Без сомнения, под его головным убором бродит цитата, примерно, такого порядка, не законченная, но целенаправленная мысль: «Дорогие мои москвичи…». А ведь он прав, действительно, дорогие. Очень дорого они обходятся бедной провинции, под названием Россия. Про «обычных» столичных граждан ни слова, а вот про их «пап» и «мам», которые даже у берегов Тихого океана «своё» что-то «потеряли», поговорить стоит. Но это уже особый и долгий разговор, который обязательно назреет и состоится.

 

    Кеша в кабинете Окружного прокурора был, как на исповеди. Он выложил эту страшную историю из своего далёкого детства… А присутствовали здесь люди, которых ничем не удивишь и не напугаешь. Но и они тоскливо молчали, удивляясь тому, с каким восторгом и простотой рассказывает давние истории. Мохов уверен, что за прошлые «грешки» его накажут. А он уже здесь будет выглядеть… Наполеоном. Ни больше – ни меньше. «Это твои выкрутасы, Лепин,- с грустью думал Розов.- Исполнители, конечно, тоже виноваты. Но они, эти мерзкие выродки, лишь марионетки в руках кукловода… в руках Эвтанзитёра. А теперь вот я…».

    В самой матушке Москве, в одном из её технических вузов, Кеша успешно осваивал специальность архитектора. Тут надо сказать, что учился он хорошо и начал, наконец-то, приобретать кое-каких друзей. Но часто мучился, и даже впадал в меланхолию оттого, что ему так и не предоставляется случая кого-нибудь… убить. Но он был теперь взрослым юношей, почти интеллигентным человеком, и без веской (хотя бы, относительно) причины мочить человека ему не позволяла совесть. Видимо, что-то похожее на неё, всё же, у него имелось. Так считал он, но явно… заблуждался. Ему обязательно самому себе ещё раз хотелось доказать, что он не только супермен, мужчина, но и безжалостный судья, и, так же, исполнитель приговора.

    Вот тогда-то, на четвёртом курсе, он купил себе по-дешёвке пистолет марки «ТТ» и солидное количество патронов к нему. Жил в общежитии, но не безбедно. Родители Иннокентия, уже заметно постаревшие, пахали на самых разных производствах, что вьетнамские буйволы на раскорчёвке непроходимых джунглей. Так что, деньги у студента Мохова водились. Пистолет не давал ему спокойно спать, да и солидный боезапас. Его, вполне, хватило бы для того, чтобы перестрелять пару факультетов с пятого по первый курс… включительно. Да ведь и «пушку» приобрёл запросто, на «барахолке» у какого-то то ли цыгана, то ли… В общем, какая разница. Имелась бы волына. Но вот жертв не намечалось. Никто перед ним особо не провинился и острых причин для применения огнестрельного оружия не возникало. Так вот, в печали, в грусти, в смятении, закончил он учёбу и уехал (тогда ещё по целевому распределению) в этот город, в один из его НИИ.

    Он, можно сказать, почти успокоился. Обзавёлся семьёй и даже умудрился получить квартиру. Но и родители, оставшиеся пахать и доживать свой век в Подмосковье, и денежки ему переводили, и ценные посылки. Поздновато на свет они воспроизвели своё чадо, а то ведь, если бы жили на Этом Свете, до сих пор бы дружно тянули лямку… Понял тогда новоиспечённый сотрудник местного НИИ, что времена очень резко меняются, что теперь промышленное и гражданское строительство в подавляющем числе российских городов не на убыль пошло, а, по-существу, накрылось одним… мохнатым местом. Их институт был, как бы, не пришей к майке рукав. Заработная плата Иннокентия Савельевича, которую неоднократно и надолго задерживали, никак, образно говоря, не «рифмовалась» даже пресловутым прожиточным минимумом.

     А он ведь очень хотел быть богатым и… свободным. И в нём, где-то, внутри начала шевелиться озлобленность на весь мир. Но он умел скрывать своё, так сказать, душевное состояние от окружающих. Кеша закрывался от них вечной улыбкой, то чарующей, то саркастической, то какой-то, дьявольской… можно сказать, потусторонней. Даже тогда, когда он порой побивал свою супругу, сотрудницу этого же НИИ, что происходило частенько, Кеша был спокоен, даже весел. Со стороны могло показаться, что занимается не экзекуцией и садизмом, а смотрит по телеящику киноленту прошлых лет «Весёлые ребята», с активным участием самого Леонида Утёсова. А что жена? Кикимора! Вот, задница, навязалось… Но тогда Кеша был уже очень взрослым и почти что переболел садизмом. Мелочь… Ему теперь хотелось не просто убивать, а с определённой и чёткой цель. Но она-то, цель и задача, одна-единственная – быть богатым, по-настоящему, а не как «челнок» который ездит за выгодным товаром в Китай или Турцию. Всё шло прахом, даже автомобильчик «Пежо», подаренный ему ещё почти в детстве родителями, рассыпался и стал… прахом.

    Сейчас на допросе, в кабинете прокурора Суханова, ему хотелось выложить перед собравшимися свою душу, сделать так, чтобы его поняли, пожалели, приласкали, погладили по голове и с миром отпустили. Но ему казалось, что его никто не слушает. Все торопятся… как можно быстрей подвести его, Иннокентия Савельевич Мохова, под пожизненный срок, под полную, что называется подписку о не выезде из клетки. Какого же чёрта он сюда пришёл? Зачем? Впрочем, он знал, зачем и почему. Ему хотелось, очень хотелось, насладится тем, как кто-то другой будет держать отчёт за его, Моховские, «мокрые» дела. Он ни на миг не сомневался, что будет именно так. Но Розов оказался хитрее, чем он думал. Ничего. Он, Иннокентий Савельевич Мохов, сможет притвориться настоящим психом. Потом подлечится немного и снова – в жизнь! Но зато, какие впечатления останутся от всего этого и… клад, несметные сокровища! «То, что на видном месте, то и спрятано». Но тут-то Мохов был абсолютно не прав. Его сгубила самоуверенность. Он не был готов к такому повороту дела…

    Но, всё-таки, Мохов ощутил радость Жизни через чужую Смерть. Тут тебе не тараканам головы отрывать и даже не кошкам, а людишек уму-разуму учить, смотреть, как они… подыхают во время агонии. Даже не смотреть, а знать, что ты, именно, ты, а не кто-то другой совершил это. Ты смог, потому что тебе дано. Может быть, он, Мохов, и на самом деле болен? Значит, не виновен, и надо лечиться. А чем? Чужой кровью. Глупый, похожий на кучера, Растороп, считает, что такое «заболевание» следует лечить только пулей.

    Всё-таки, Кеша паниковал.  Вдруг ему не удастся потом прикрыться своим не существующим психическим заболеванием. Ведь врачи, если и глупы, то не в такой же степени. Горчичник от фонендоскопа с трудом, но отличают. А если ещё и менты найдут клад, так неудачно и тупо перепрятанный им. Да он ведь ничего особо и не прятал, потому что был почти уверен… до обыска его апартаментов дело никогда не дойдёт. Не обошлось. Ведь, получалось, что именно, в завершении всего, к обыску, с понятыми, всё и движется. Под занавес. Жаль, что ему не удалось ликвидировать Розова. Без него они ни за какие коврижки не докопались бы до сути. Впрочем, кто знает. «Толик – задница, настоящая задница».

 

    Хотя Мохов испытал блаженство оттого, что здесь ищейки всех мастей и ведомств, вместе с Розовым, очень многое знают о его преступлениях, и, конечно же, в тайне восхищался собой, своим умом, смелостью и находчивостью, но, всё же, он утомился и немного перенервничал. Но при этом улыбка, словно намертво приклеенная к его физиономии, «радовала» всех присутствующих в кабинете Суханова. Она очень раздражала и выбивала из колеи Расторопа. Иннокентий слушал, как Розов коротко пояснял ему и всем остальным, что дало ему возможность выйти на убийцу. Кеша прокололся, когда звонил по телефону старухе Арефиной, когда угрожал ей. Это произошло на втором его звонке. Именно тогда, когда Мохов набрался смелости (точнее, наглости) объясняться с Инной Парфёновной от имени Республиканского прокурора. Вот и ввернул в свою пышную речь не очень уместное слово «задница». Сквернословить он не любил, поэтому, как-то, машинально и навечно приклеилась к его лексике  «задница». Розов и зацепился за это слово. Редко, кто пользуется им. А у тех, кто имеет на него кое-какие «авторские права» и кто мог бы попасть под подозрение, размер обуви гораздо меньше, не сорок четвёртый, как у Мохова. Да ещё и личный старенький «Москвич-412», пришедший на замену «Пежо»… Можно долго перечислять то, на чём Кеша основательно прокололся.

    Вскоре, помимо желания Иннокентия, ему надели на голову, считай, напялили парик с длинными чёрными густыми прядями волос, наклеили под нижнюю губу и на щёки бороду, под нос – усы. Мохов с пышной чёрной «растительностью» на лице и голове, стал походить на цыганского барона. Лицо, как бы, сделалось смуглее и крупнее. Преобразился. Его было бы трудно теперь узнать, но внутри себя он оставался всё тем же – Кешей Моховым.

    Преображённый Иннокентий внимательно слушал показания следующего свидетеля, толстого бизнесмена с загипсованной рукой Валерия Анфисова. Тот рассказывал, как под угрозой пистолета был вынужден совершить наезд на Розова, ведь своя шкура дороже. Впрочем, Анфисов заверял, что делал всё, чтобы слишком-то не зацепить машиной сыщика. Но Растороп скривился и дал понять нуворишу, что за такие штучки его тоже следовало бы отправить за решётку. Но Розов к бизнесмену претензий не имел и, более того, подчеркнул, что понимает его – ситуация была сложная. Одним словом, Анфисов показал рукой на преображённого Мохова:

    - Подтверждаю, что этот человек заставил меня под стволом пистолета совершить наезд на гражданина Розова.

    - Вам, как раз, я не обещаю,- сказал Суханов предпринимателю,- что против вас мы не будем заводить уголовного дела. Посмотрим.

    - А думаете, кто сломал мне руку. Я не скрываю, что это Розов,- огрызнулся бизнесмен.

    - Надо было вам голову сломать за такое дело. Вы ведь даже о случившимся в милицию не сообщили,- урезонил его Растороп.- Или после этого Анатолий Петрович должен был вас угощать шоколадными конфетами?

    Свидетели проходили быстро. Их основной задачей являлось опознать Мохова… при бороде и усах и очень коротко обрисовать ситуацию. Кеша, улыбаясь, повторял только одно слово «да», как попугай. Даже, когда Самусенко нейтрально спросил его: «На что же вы рассчитываете?», Мохов, не вникая в суть вопроса, ответил «да». Конечно же, его узнал тюремный надзиратель, с помощью которого Мохов передал в камеру для Емельянова отравленную водку и колбасу. Но, к счастью, яд (по странным причинам) не подействовал. Но экспертиза показала, что он имелся в продуктах питания и был сильнодействующим. Ни охранник, ни Мохов, да и никто, кроме Лепина и Розова, не мог знать, что, в сущности, смертельный удар приняли на себя не сидящие в злополучной камере заключенный, а их двойники… андроиды. Одним словом, попытка отравления имела место, но не увенчалась успехом. «Хорошо, что есть возможность вычёркивать из памяти людей всё, что не обязательно им помнить,- подумал Розов.- А яд был… мощный, Кеша. Даже андроиды отдали концы».

    Надзиратель, дающий показания, здесь же, на очень серьёзной «разборке», пытался даже зацепить кулачищем Мохова по его «наглой ухмыляющейся роже». Но тюремного охранника вовремя урезонили. Даже дали понять, что главные беседы с ним, бывшим надзирателем ещё впереди. Как говорится, вертухаю – вертухаево.

    Потом высказался любитель-энтомолог, страстный обожатель и почитателей тараканов всех стран Мира, Протасов, который даже сфотографировал Мохова при бороде и усах совсем не далеко от железнодорожной станции «Платформа 47-го километра». Затем свои показания дал и продуманный ювелир, любитель «дешёвых» алмазов Александр Борисович и многие другие. Свою ложку дёгтя в бочку мёда добавила и бывшая жена Кеши – Мирра. Она чистосердечно поведала о том, что Мохов был (как будто, его уже нет) отвратительным человеком и дома, почему-то, чаще всего, в спальне, производил странные и жестокие опыты над собаками и кошками, отловленными им на улице. Проверял на них действия каких-то ядов, а потом по ночам выносил их трупы на помойку. А когда отравитель приводил или приносил их домой, то говорил им ласковые слова и даже гладил. Странная противоречивость натуры. Даст какому-нибудь Мурзику кусочек сосиски, тот, мурлыкая, съест и лапы кверху, если отрава действует моментально. «Бойтесь данайцев, дары приносящих!». Вот именно такие же «данайцы» в конце кошмарных девяностых годов минувшего века одарили нас «процветанием» и «добрыми» переменами. Они моментально построили земной рай на трупах лохов, кости которых уже сгнили. Но это «сериал» долгий и «добрые» дяди и тёти смеют утверждать, что… продолжение следует.

    В том случае, когда Мохов хотел насладиться зрелищем, то есть созерцанием долгих мук животного, то он давал ему яд не столь моментального эффекта. Кеша с большим удовольствием наблюдал, как в предсмертных судорогах корчится доверчивое четвероногое существо, отходя в Потусторонний Мир. В такие моменты Мохов становился благодушным на столько, что жене своей из спальни в большую комнату ласково кричал: «Миррочка, беги сюда! Быстрей! Смотри, а-а! Какая благодать. По-ды-ха-ет…». Попробуй только не пойди на этот блаженный зов, чего доброго, - или побьёт, или отравит… как собаку. Слово «подыхает» Кеша произносил нежно и по слогам, растянуто, елейно, как будто отпетый сектант-маразматик перед, очень условным, образом Божьим. «По-ды-ха-ет» - для него, как благостная молитва. Что ж, скажите вы, есть два Мира: один – от Всевышнего, другой – от лукавого. Но, сказав это, вы впадёте в заблуждение, ибо Лукавый  или ещё, как угодно, - Эвтаназитёр. Конкретный Человек, простой незлобивый парень, Анатолий Петрович Розов, по мгновенному желанию которого мгновенно гибнут сотни тысяч только людей, не считая многие миллионы живых существ и тех явлений и предметов, которые мы, по-недалёкости, своей считаем мёртвыми. Так что, Мир Един и Бесконечен, и Эвтаназия (перераспределение Мирозданческой Энергии) проходит по Плану Того, Кто Везде, Всюду и Всегда. Но и Суд над «старательными» палачами Данной Обители должен состояться. Этот страшный выбор сделан кармически (да и дхармически) не совершенными (греховными) Духовными Субстанциями.

    Мохов себя не осуждал себя за содеянное даже сейчас, когда его припёрли к стенке и доказали, и показали, кто он такой. Продемонстрировали ему и монтировку, какой он убил Крапивина, и фотографии с его загримированной рожей и очень много всякого документального, но жуткого и не понятного для… нормального Человека. Вещественных улик имелось более чем достаточно. Иннокентий очень долго расписывался на множествах листов протоколов, где просто и чётко излагались его оказания, вернее, суть основная их. Понятым тоже нелегко пришлось. Обалдеть! За полдня такое огромное количество автографов выдать! Пальцы онемели. Вряд ли такую мощную нагрузку выдержал даже не безызвестный работник культуры Борис Моисеев, упорно считающий себя солистом-вокалистом. Но понятые есть понятые, они понимали, что всё это необходимо для дела.

 

    Всё это чётко поставленное Розовым, Следственным Комитетом и, фактически, Окружной прокуратурой было разыграно, как по нотам. Но Анатолию уже до чёртиков надоело смотреть на кривляющегося Мохова. «Уж, не дурак ли он от природы?». Нет, не дурак. Он просто построил свой духовный (точнее, бездуховный) мир, сотворил в нём собственные законы и жил только по ним. Его ни какой суд и никогда бы не убедил бы в том, что он… не прав, заблуждался и заблуждается.

    А ведь в мечтах Мохов полагал, что при не удачном раскладе, его будут не столько судить, сколько стыдить, как провинившегося мальчугана: «Как не хорошо, ай-я-яй!». И ему останется только ответить: «Да что вы, задницы! Подумаешь, все мы смертные… Мелочь, какая». Что это в нём такое? Мысли матёрого закоренелого преступника; рассуждения, доведённые до парадокса? Может быть. Да ещё усталость и накопившееся раздражение, но и… улыбочка. За ней прячется гнилое и таинственное нутро злодея. Но и Розов (как Человек) считал, что таких перевоспитывать бесполезно. Они созданы для того, чтобы Земная Жизнь для людей не казалась малиной. Кстати, для подавляющего большинства оно почти с рождения, вернее, с момента появления Здесь, таковой не кажется. Основные Слуги Эвтаназитёра стараются из последних сил, чтобы всё белое превратить в чёрное. Таких, как Кеша, может излечить в Данной Обители только свинцовая таблетка – пуля. Может быть, Бог даст, в Ином мире и Состоянии они, принимая участие в «составлении» Плана, не возьмут на себя столь ответственной и тяжёлой ноши. Как знать.

    Конечно же, Розову не пристало кого-то и что-то жалеть, кому-то сочувствовать. Он – Эвтаназитёр, и этим всё сказано. Но он не в силах быть только Царём Царей. Ведь воля Данного Бытия – тоже, Воля Всевышнего. Как человек, Розов немного огрубел. Пусть молод, но кое-что повидал-посмотрел. Даже успел, что называется, испачкать руки об Удава. Век бы не видеть человеческой крови, а только нажимать на незримые кнопки, отправляя на Тот Свет и «святых», и «грешных». Век бы не видеть тупых рож отпетых уголовников и слащавых, как бы, интеллигентных физиономий. Это они, как бы, восхищаются многочисленными «чёрными квадратами» не потому, что в восторге от них. Удел духовного пигмея держать нос по ветру, творить то, что им рекомендовано представителями Всемирной «политической» и круговой порукой планетарных кланов. Ничего, никогда и нигде ими не делается просто так. Раньше, в детстве, Анатолий и случайно раздавленного муравья жалел. А теперь, когда он тайный Владыка Владык? И теперь муравья пожалеет, даже отправляя его за Границу Данной Земной Субстанции, но только не Моховых, самоуверенных, самовлюблённых, для которых убийство стало жизненной потребностью. Дело даже не в том, что у них такая… Программа. Если чужая кровь и беда стали твоей потребностью, берегись самого себя даже там, где пока тебя… нет!

    Глаза Анатолия пристально разглядывали Кешу, с которого уже сняли парик, отклеили усы и бороду. А ведь и не скажешь, что Мохов внешне похож на убийцу. Вот сейчас у него довольно-таки, милое, добродушное, чуть бледное лицо и смешной нос – в виде среднего по размерам маринованного болгарского огурца. Как обманчива внешность!

    - А может быть, ребята,- ухмыльнулся Мохов,- я небесный Апостол и послан сюда Самим… чтобы вершить суд над людишками.

    - Заткнись, скотина!- Шёпотом, но довольно громко сказал Растороп.- Я тебя Сюда не посылал…

    Присутствующие тяжело вздохнули, понимая, что начальник Следственного Комитета уже, практически, не в себе. Он даже не думает, что говорит… Но Кеша ничего не понял, и по-приятельски спросил у Василия Захаровича:

   - Ну, что, доволен, задница? А вот сейчас возьму – и от всего откажусь… Скажу, что под давлением заставили на себя всякое наговорить.

   - Замолчите, вы!- Не выдержал Самусенко и подал голос.- От чего тут можно отказаться? Вас так подпёрли, что жизнь ваша в клёточку будет до самого последнего дня. Да и ведь и это – ещё далеко не всё!

    Сотрудник ФСБ недвусмысленно всем дал понять, что его интересует судьба клада, о существовании которого, впрочем, все присутствующие здесь знают… по долгу службы. Лицо Расторопа уже не было бледным, оно пылало от гнева. Кеша доставал его, в своей исповеди, время от времени, гнусными и загадочными улыбочками, подколами и панибратским отношением. Нельзя следователю, тем более, начальнику быть чересчур эмоциональным и впечатлительным. Но через некоторое мгновение  выражение лица стало более умиротворённым. Он встал, держа в руках саблю,  подошёл к Мохову, своим видом, как бы, говоря, присутствующим: «У меня имеется самый последний и самый коварный вопрос».

    - Так вы, Мохов, Иннокентий Савельевич, всё-таки, узнаёте орудие убийства,- почему-то начальник Следственного Комитета вернулся к давно решённому вопросу. Но он теперь обращался к преступнику на «вы» и был – сама любезность.- Посмотрите, какая отличная сталь, как сохранился клинок… сабля ещё острая… относительно.

   - Что ж ты нервничаешь, задница?- Мохов очень настороженно улыбнулся.- Я же давно тебе сказал – узнаю!

     Но тут произошло самое неожиданное и непредвиденное  и так быстро, что никто не смог отреагировать на случившееся ни действием, ни словом. Василий Захарович, подняв над головой саблю, со всего маху рубанул ей по шее Мохова. Из огромной резанной раны фонтаном хлынула кровь, падая обильными каплями на лица, одежду присутствующих в кабинете. Голова, уже мёртвого Мохова, как-то, неестественно согнулась, и тяжёлое тело Кеши упало на пол, лицом кверху. Улыбающимся. Расторопа разоружили мгновенно и даже, на всякий случай, завернули ему руки за спину. Запоздалая реакция особистов и милиционеров. Но Василий Захарович, как будто, и не чувствовал боли и угрызения совести.

   - Надо же,- ухмыльнулся Растороп,- подох – и, всё равно, улыбается. Весельчак…

   - Василий,- прокурор вскочил с места,- что ты, брат, сотворил? Натворил ты, друг мой, дел-то! Зачем ты?.. Почему?

   - Почему?- Засмеялся Растороп, но на мгновение задумался и многозначительно произнёс.- Почему? Потому, что я – Чапаев!

    Потом он закричал, как ему самому, возможно, казалось, зычным командирским голосом:

    - Не сметь крутить мне руки! Все смирно!!! Как стоите перед командиром дивизии?!

    - Теперь человека судить будут,- печально сказала женщина-понятой, машинально вытирая окровавленные руки о подол платья,- из-за такого подлеца… душегуба.

    - Никто его судить не будет,- нейтрально изрёк Самусенко.- Всё! Разве вы не видите, что он сошёл с ума?

    - Что ты говоришь, белогвардеец?!- Закричал начальник Следственного Комитета, стараясь освободить завёрнутые за спину руки.- Я сошёл с ума? Я - легендарный комдив, Василий Иванович Чапаев!

    Прокурор вяло махнул рукой, дав знать своему помощнику, чтобы тот действовал согласно инструкции и создавшейся ситуации. На глаза Павла Ивановича навернулись слёзы. Он ничего не говорил, наблюдая за тем, как куда-то конвой уводит Расторопа. Потом, почти при полном молчании собравшихся, Окружной прокурор, без всяких эмоций, наблюдал за тем, как, вдруг внезапно появившейся здесь, эксперт Федя фотографирует труп Мохова. Потом появились и санитары с носилками, уносящие из кабинета безжизненное тело Иннокентия Савельевича. Кому-то стало плохо, кто-то саркастически произнёс: «Интересно мы живём, господа». Секретарша и стенографистка, перенося на стол Суханова, залитые кровью документы, что-то говорили Окружному прокурору. Они, своими дрожащими голосами, пытались успокоить его, вывести из транса. Но он ни как не мог вникнуть в суть сказанного ими.

    «Вот это, действительно спектакль,- печально подумал Розов,- какого здесь ещё никогда не было. И самоё страшное, что я не имею права изменить ситуацию. Я знаю, что мне нельзя этого делать».

    Он понимал, что и эта трагедия его рук дело. Но сотворил, Анатолий это чисто интуитивно, не вникая в очередную «мелочь», коих сотни тысяч… Только ему одному было ведомо, что это не случайность, ибо таковых не происходит. Жаль, что не успел, без всякого «волшебства», докопаться до того, где Мохов брал яды.

   - Всё так не… своевременно,- сказал ему с досадой Самусенко,- мы же планировали, после всего этого, сразу же взять Мохова и отвезти на его квартиру.

   - Клад у него лежит дома, в туалете,- пояснил Анатолий,- на второй полке, в настенном шкафу… Шкатулка большая… очень тяжёлая. Надо думать, что всё на месте. Кеша был очень бережлив и… осторожен. Правда, не всегда.

   - Всё верно. Он там. Мы уже проверили. Наш человек проверил… Хотелось… с поличным,- признался Самусенко и вкрадчиво полюбопытствовал.- Надеюсь, Анатолий Петрович, всё там осталось, как есть?

   - Нет, чёрт возьми!- Повысил голос Розов.- Добрую половину драгоценностей я прикарманил! Вы это хотели узнать, Георгий Свиридович?

   - Не обижайтесь. Я обязан был задать этот вопрос, и ещё задам, и не только я. Вы с нами не едите, Анатолий Петрович? Понятно. Нет. Ну, ладно. Тут свидетелей и без вас хватает,- он кивнул своим мужиковатым парням в штатском, которые носовыми платочками стирали со своих пиджаков кровь.- Поедем! Бырин пусть пока останется здесь. А вы, Анатолий Петрович, умойтесь! На вашем лице… кровь.

   - Что? Кровь? Да, конечно, умоюсь,- сказал Розов рассеянно, потом добавил.- Там, у Мохова, рядом со шкатулкой, ящиком этим, хранятся и смертельные яды. Самые разные. Я не знаю, где он их добыл.

    - Скажу по секрету. Ограбил дачу биолога, профессора Ракитского. Обычный случай. Проник к нему в подполье, в кессон – и ограбил. Взял только яды. Это было полтора года тому назад. Ракистский нашу службу ставил в известность. Мы сопоставили все факты и проверили… Да, это совершил именно Мохов. Всё! Нам пора ехать.

     Посмотрев вслед Самусенко и его невозмутим сопровождающим, Розов подошёл к прокурору. Павел Иванович, уже более или менее, успокоился. Он понимал, что за подобные, смелые следственные эксперименты, за этот… неожиданный и трагический результат его  вышестоящее начальство по голове не погладит. Впрочем, убийца и вор получил по заслугам, без всяких дальнейших прокурорских и судебных разбирательств. Но ничего, авось, всё обойдётся. Да и без работы он не останется. Жаль только Василия Расторопа, что тюрьма, что психушка – неладное дело. Переполнилась чаша терпения старого следователя, постоянно в «священный сосуд» его Судьбы капала всякая… гадость, изо дня в день. Капля по капле. А капля, она ведь и камень долбит. А Растороп не был, как говорится, каменным, чёрствым человеком. И Душа сорвалась, восстала, воспротивилась… выплеснула свою боль наружу, обратила её в гнев. В праведный или нет, кто знает. Никто не ведает, даже Эвтаназитёр. А разум Расторопа… Что разум? Подполковник юстиции потерял его. Выплеснул наружу вместе с гневом. А ведь Василий Захарович умел владеть собой больше, чем другие.

   - Я ему говорил,- печально сказал Суханов,- да перейди ты, куда-нибудь, в канцелярию… перед пенсией или… Душа, Толя,  понимаешь, у него тонкая была. Не огрубела. Не смогла грубеть. А по внешности поведению его… никогда такого не скажешь.

   - Он не хотел отсиживаться, искать лёгкой жизни,- выразил своё мнение Анатолий,- хотел до конца отработать в Следственном Комитете. Со всяким мог произойти этот срыв.

    - Да. Но произошёл именно с ним, с Васькой. Но, что правда, то правда,- кивнул головой Суханов,- кто спивается, кто кончает с собой…

    Почему-то сейчас, уходя из кабинета прокурора, Анатолий почувствовал, что ему очень хочется есть. Сидя за рулём своего «Ситроена», он не думал, а мечтал о простом куске ржаного хлеба с чесноком и гранённом стакане, наполненном водкой. Да, он вышел из страшного и запутанного дела победителем. Но какой ценой! Высокая плата за успех. Не одна человеческая жизнь. Но то, что беда для Человека,  для Эвтаназитёра обычные будни...

   

    Последующие дни не дали ни каких особенных событий, разве что несколько локальных войн на Земном Шаре, ряд падений пассажирских самолётов в районе южной части Атлантического Океана; вспышка, так называемого, птичьего гриппа («испанки») на Индокитае… Впрочем, одно событие произошло, важное и даже знаменательное для Анатолия и Ларисы: состоялась их свадьба. Людей на ней было немало. Как водиться, жениху и невесте преподносили подарки, дарили цветы, поздравляли…

   Они выбрали момент и вышли в фойе ресторана, чтобы хоть несколько минут побыть вдвоём… в столь радостный для них день.

   - Как же я тебя люблю, мой самый добрый и прекрасный человек,- она обвила его шею руками.- Я не верю, что кто-нибудь есть на Земле счастливей меня.

    -Ты у меня, Лариса, Королева над всеми Королевами,- Анатолий поцеловал её.- Я уже это говорил тебе, но готов повторять каждый день и ночь.

    - И я повторю всё то же самой, мой славный. Ты, конечно, Толя, рассказываешь мне приятные сказки. Но я рада тому, что ты говоришь мне этот вздор…

    - Если бы ты только смогла постичь, хоть на мгновение, что я говорю Истину. Но ведь человек бывает счастливым не оттого, что он царь или падишах… Для этого самого Счастья человеку не очень то и много надо – быть лишь… немного понятым.

    - Я постараюсь тебя понять, Толя. Но даже если бы ты был самим Дьяволом, я любила бы тебя…

    «Как же ты близка к истине, моя дорогая,- с нежностью подумал он.- Я ведь и есть – Он Самый… а в принципе, простой российский парень».

    Розов, Величайший Монарх с неограниченной тайной (и явной) властью над всем живым и «мёртвым», знал, что истинный, если образно выражаться, наместник богов должен быть скромным в своих желаниях и обязан не подниматься высоко над народом. Если он возомнит себя самым Мудрым, Великим, Могущественным и Богатым, то, считай, сунёт свою голову под нож гильотины, которую «изобрёл» сам. Грош ему цена, если он хоть на йоту возвыситься над самым последним нищим или глубоко несчастным человеком.

    Молча, Анатолий достал из бокового кармана шикарного чёрного пиджака перстень и протянул своей невесте. Она с восторгом надела его на палец. В пору и прекрасно смотрится.

    - Спасибо, Толя,- сказала она.- Это очень дорогой подарок?

    - Да, что ты, дорогая моя! Гораздо дешевле наших обручальных колец. Обычный страз, возможно, цирконий, да и металл не самой высокой пробы. Безделушка… на счастье. Я знаю, что ты её никогда не потеряешь.

    Не мог же он сказать своей невесте, что это и есть «Слеза Луны», бриллиант с многовековой историей династии ханов, скорей всего, Ворпай-Гиреев. Абсолютная и точная (до микронов) её копия скоро, возможно, попадёт в один из музеев страны или окажется (не очень официальным Макаром) на пальчике одной из самых крутых дам России. Она будет знать и верить, что тайно обладает чем-то очень дорогим (несколько состояний) и необычным. И в чём-то будет права, ибо Мастера Мироздания – истинные творцы.

 

     А после свадебного пира потянулись обычные, но, всё же, радостные будни. Братья Арефины окончательно перешли работать сыщиками в частное детективное агентство «Ориентир», разумеется, под началом Розова. По вечерам они ходили на специальные тренировки по стрельбе и по основам рукопашного боя, серьёзно изучали правовые науки и даже подумывали о получении второго высшего образования, юридического. Нашёл себе Розов и секретаря, пожилую, аккуратную и педантичную татарку, с дипломом правоведа, Рогдену Измайловну Баталову. Она, до ухода на заслуженный, пенсионный отдых,  долгое время проработала помощником Бассейнового прокурора в их Крае. Опыта ей было не занимать. Делопроизводство Рогдена Измайловна знала прекрасно. Но клиентов и посетителей у «Ориентира» пока было не так много. Всё-таки, фирма ещё была не очень известна в городе. Впрочем, после успешного расследования убийств Арефина, Крапивина, Рондышевой (Мымры) и Кузовлева (Карася), находки ценного клада прошло ещё не так много времени.

    Что касается Окружного прокурора Суханова, то от высшего начальства особенно страшных взысканий по службе он после трагического случая не получил.  Вероятно, стоимость найденных сокровищ (не без помощи ФСБ) была на столько велика, что про «мелочи» можно было бы и не вспоминать. Да и не всегда ведь у нас всё решается формально. Есть и среди больших руководителей люди, способные мыслить и понимать порой самые загадочные, не ординарные и форс-мажорные ситуации. Если бы у всех самых больших чиновников высшего уровня вместо головного мозга в черепной коробке покоилась навозная жижа, то и пареную репу считали деликатесом. Нувориши, само собой, и примкнувшие к ним… «политики» в виду не имеются.

    Но вот с Василем Захаровичем Расторопом дела обстояли плохо. Розов уже не один раз навещал его в спецбольнице. Но бывший начальник Следственного Комитета не узнавал его, упрямо утверждая, что является… Чапаевым. Он постоянно закручивал пальцами воображаемые усы, скакал по палате вприпрыжку, воображая, что сидит на добром коне. Трагедия? Больше, чем трагедия. Его жестоко, как бы, остановило условное земное время, не убив (по понятиям Нашей Обители) физически, а лишила разума в назидание тем, кто идёт не по своей стезе и слишком, что называется, приземлён. Но зачем-то это было необходимо, чтобы под финал своего пребывания Здесь, Растороп стал именно таким. Впрочем, кто знает о себе, так ли он живёт, то ли думает и делает. Ведь всем мы пока лишены истинного Космического Разума, по крайней мере, на этой стезе.

    - Случай печальный,- откровенно сказал Розову лечащий врач Расторопа,- сдвигов ни каких… Может быть, когда-нибудь, но вряд ли… Чуда не произойдёт.

    Розов молча соглашался с тем, что оно не произойдёт, потому что ему не позволено Свыше совершать… «чудо». На лучшее надеяться было нельзя, ибо даже он, Эвтаназитёр, по сути, Сатана или Вельзевул, не обладал такими полномочиями. Здесь, явно не предвиделось изменение Плана. Благо, у Расторопа дети были уже взрослые, самостоятельные. Но осталась жена, ещё крепкая женщина… одна. Она почти каждый день приходила навещать своего подполковника (уже в вечной отставке) юстиции, старалась казаться перед ним весёлой, когда ей разрешали свидания. Признаться, медперсоналу её частые визиты стали надоедать. Зачем беспокоить больных и тех, кто рядом с ними?..  Василий Захарович не узнавал свою жену, часто не так уж громко, но довольно трогательно и сокровенно говорил ей:

    - Слышишь, Анна, белые наступают? Быстро… к пулемёту!

    - Да-да, Вася, я сейчас пойду… к пулемёту,- она доставала из объёмистой сумки разные сладости и жареное мясо.- А после этого, как отобьём атаку… я всегда буду ждать тебя. Ты всё, что у меня есть. Вот закончится гражданская война – и ты вернёшься домой.

    - Нет. Ты говоришь не совсем правду,- Растороп с хрустом грыз карамельку,- война… никогда не закончится, и я всегда буду тонуть в Урале.

 

    В один из вечеров в своём уютном особняке на улице Гороховой Анатолий, Лариса и Вера Сергеевна сидели перед телевизионным экраном, с которого диктор с каким-то диким восторгом говорил о том, что Мексике и США свирепствует «свиной грипп», есть ощутимые жертвы, и эта болезнь является угрозой для всего Мира.

   Как бы, прочитав мысли матери и жены, Розов заверил их:

   - «Свиной грипп» до нас с вами не дойдёт. Кому дано сгореть, тот не утонет.

   - Страшно, когда умирают люди, - сказала Вера Сергеевна. 

   - Никто не умирает и не рождается,- произнёс Розов.- Не дано.

   - Смешная мечта, Толя, о бессмертии, - улыбнулась Лариса.

    Розов не стал спорить с женой, ибо она не могла она знать и понимать то, что дано ему, Эвтаназитёру. А чего ведь только ни произойдёт. К примеру, через семь лет «проснётся» Чернобыльская АЭС. Она ведь, по-прежнему, опасна и не… предсказуема. Только наивным простачкам и лохам кажется, что она мертва. Но ведь нет в Мироздании ничего не живого.

    …А завтра мощное землетрясение снесёт с лица Земли половину их города. А сидящих здесь, в особняке по улице Гороховой, пока сия чаща не коснётся. Но когда-то ведь настанет и для «оставшихся в живых» время Великого Перехода.

 

     Никто и ни в чём не виноват. Даже он, живущий среди нас, Анатолий Петрович Розов. Конечно же, здесь фамилия, имя его, место работы и многие факты изменены. Но Эвтаназитёр с нами… и сегодня - в России.

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: романы

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4] [5]

Страница:  [5]