Роман-мелодрама - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: роман-мелодрама

Лекомцев Александр  -  Пригожая


Осиротевшая
Время роковых ошибок
В стремлении быть собой
Между двух огней
Не знающая любви
В свободном падении
У каждого своя тропа
Что там… впереди?

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [1]

Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru

                            Осиротевшая                                          

 

 

     С наполненными водой вёдрами по февральскому снежку шла к деревянной покосившейся избёнке шестнадцатилетняя девушка. В коричневом поношенном  полушубке из беличьего меха, в подшитых валенках, в кроличьей мужской шапке. Ирина Татану походила совсем не на юношу-подростка. Нет, это была красивая, уже, вполне, сложившаяся девушка. Большие чёрные глаза, густые ресницы, не крупные черты лица… Фигура, походка отличали её от очень  многих даже самых смазливых представителей женского пола в посёлке золотодобытчиков Бодайбо.

    Редкая красота. Не зря же остановился не знакомый, вероятно, приезжий парень на заснеженной дороге и засмотрелся её вслед. Он даже закурил. Симпатичных девушек много, но, по-настоящему, красивых единицы, таких, чья внешность привлекает почти всех. Это женская радость и беда, и очень большая опасность в нынешние времена для девочки-сироты. Таковой Ирина и была.

    Из одного из дворов вышла её навстречу крепкая жилистая и сухопарая женщина с двумя пустыми ведрами в руках. Размалёванная и разодетая в пух и прах. В таких шубах, типа, норкового меха, по воду не ходят. Да и зачем в таком случае вода? Просто надо выйти на улицу и не столько на людей посмотреть, а сколько себя показать. Она сплюнула через левое плечо, остановилась и сказала девушке:

    - До чего ж ты, Ирка, пригожа. Мне уже скоро пятьдесят стукнет. А я за всю  жизнь красоты такой не видывала. Разве ж только твоя мамка, покойница беспутная Мария… Но куда ей до тебя, грешнице?

     Ирина тоже остановилась и предупредительно сказала:

     - Вы мою мать, Анастасия Климовна, не трогайте! Что она вам плохого сделала? Была бы она жива, то сумела бы за себя заступиться.

     - Конечно, эта бы сумела. Что она мне плохого сделала? Ты ещё спрашиваешь? Да это твоя, покойница мамаша весь посёлок на уши ставила, и у меня мужика увела, Алексея Александровича, а потом и бросила. Спился… туда ему и дорога.

     - Вы никак не можете успокоиться? Моей мамы уже нет на свете… Пусть вам от этого легче дышится.

     - Зато у меня сын и два племянника! А почти все мужики падкие на таких смазливых, как твоя покойная… мамаша. На тебя уже двуногие кобели во все глаза смотрят.

      Уже давно молодящаяся и находящаяся в уважаемом возрасте учительница географии  Плешакова, между тем, подчеркнула, что не держит особенного зла на её непутёвую мамашу. Просто оно вот до сих пор не перестаёт удивляться тому, что рождает же сам Сатана таких людей на свет божий. Ирине пришлось выслушивать всё это, по сути, беспричинно. Она не по годам была понятлива и сообразила, что сволочному человеку, при-возможности, всегда надо дать высказаться, и тогда он, поверженный молчанием оппонента, заткнёт свой фонтан.

     Но, честно говоря, нелегко было на всё это не реагировать. Надо обладать волей  и выдержкой десяти калькуттских йогов, чтобы не замечать того, что тебя намерены унизить и, при первой же возможности, втоптать в грязь. Татану уже не в первый раз слушала от Анастасии Климовны информацию о том, что покойная мать Ирины в своё время разрушила в Бодайбо несколько семей и некоторых мужиков в могилу загнала. Об этом и люди, и сам господь бог не знает. Чего уж далеко за примерами ходить. Отец Ирины Тарас Татану, славный зверовой охотник, ныне тоже покойник, испытал на себе немало унижений и подлостей от своей жёнушки. Натерпелся, как говорится. Когда он приходил после очередного сезона из тайги, так у его супруги Марии непременно имелся новый ухажёр.

     - Спокойный твой папаня был, без разборок обходился,- Плешкова ехидно и вызывающе посмотрела на Ирину.- Он просто вытаскивал из постели очередного мужичка, и на его место ложился. Мерзость какая!

    - Как вам не стыдно, Анастасия Климовна!- Возмутилась девушка.- А вы ещё педагог, в школе географию преподаёте.

    - Так, что же, что я педагог? Я ведь женщина. А вот увидела тебя и решила всё высказать и предостеречь. Если будешь вести себя в посёлке Бодайбо, как твоя мама, то так же и закончишь вою непутёвую жизнь, как она. Замёрзнешь пьяная, в сугробе, как собака!

    Местная учительница географии хотела сказать ещё что-то, не очень доброе, но не успела. Ирина, ослеплённая яростью, быстро и ловко вылила воду одного из ведёр прямо  на голову правдоискательницы. В какой-то момент очумевшая Анастасия Климовна не могла сообразить, что же произошло. Но ледяная влага быстро начала под одеждой Анастасии Климовны напоминать о том, что она ни что иное, как холодная вода из колодца. А это не шутки. Это обстоятельство заставило географиню заорать благим матом. Ведь она никак не ожидала такой подлянки от бывшей своей ученицы. Потом Плешакова, подняв с земли, пустые вёдра, определённо и злобно прошипела, как огромная ядовитая и жирная змея:

    - Ну, я тебя посажу, сучёнка! Ты у меня за такое хулиганство сегодня же на нары попадёшь!

    - Это для профилактики, Анастасия Климовна, чтобы вы немножко поостыли,- относительно спокойно среагировала на угрозы учительницы географии Ирины.- А на нары ты попадёшь, печальная старая лошадь! Есть, за что. Ты своего свёкра отравила из-за дома вашего… поганого. Люди всё знают.

    Больше Анастасия Климовна спорить с Ириной не стала, а бросилась к своему не слабому особняку, забыв о брошенных ей на землю пустых вёдрах. Она, хлопнув калиткой, очень громко крикнула:

     - Что бы ты подохла, как твоя мама, тварь стервозная! Оторванная дура! Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца!

     Татану, тяжело вздохнув, взяла подмышку коромысло, в левую руку - пустое ведро, в правую – наполненное водой, и направилась  к  калитке дома, в котором жила с дедом Архипом, старым якутом. Он был отцом её покойной матери и, судя по не адекватным отзывам односельчан, очень распущенной женщины. Как выражаются, прямые по характеру люди, такие, как она, существенно слабые на передок.   

     

    Ирина молча вошла в сени, оставила  коромысло там же, прислонив его к стене. Открыла дверь  и шагнула с вёдрами, одно из которых было не наполнено водой, в горницу. Низкорослый, сухощавый и седой Архип с жидкой бородёнкой, характерной для представителей народностей Севера, бродил по дому в одних подштанниках  и зелёной клетчатой рубахе. В обеих руках он держал большую алюминиевую кружку с густо заваренным горячим чаем.

     В целом, обстановка в  маленьком доме была более чем скромной. На кухне,  располагался деревянный топчан, на котором спал Архип. Украшением всей обстановки являлся немецкий аккордеон, который стоял рядом, на широкой тумбочке. В целом, в горнице - ничего лишнего. Два старых стола: обеденный и кухонный, внутри которого располагалась посуда. Огромный, наполовину стеклянный шкаф, стоящий перед входной дверью. Тут же и умывальник. В нём – кухонная утварь и мелкие инструменты, необходимые в хозяйстве. Молоток, стамеска, отвёртки… Печка совсем не большая.

     Стоял тут и древний и большой металлический сейф, закрытый, под ключ. Здесь хранились охотничьи ружья и боезапас. Правда, Архип не был он профессиональным промысловиком-зверовиком, как его непутёвый и уже покойный зять Тарас. Тот-то явный специалист по пушному зверю: соболь, колонок, ну и белка, которой прорва, тьма-тьмущая и какая не в особенной цене. И водочку обожал покойничек. Она его и сгубила. А вот Архип Филиппович Прозоров, старый якут, просто любил иногда побродить с карабином или с ружьишком по местным урочищам тайги. На досуге. В общем, остановка в доме у деда с внучкой, в целом, не плохая. Им, двоим-то, тепла маленькой печурки хватало вполне.

     Во второй комнатке жила Ира. Там было всё относительно ухоженно, уютно. Платяной шкаф, трюмо. Телевизор, аудио-проигрыватель с мощными колонками. На стеках висели портреты самых разных звёзд зарубежного и отечественного шоу-бизнеса и кино. Здесь стоял, у самого окна большой кованный дедовский сундук, на котором никогда не висел замок. Там лежала кое-какая новая одежда: её и деда. Да и находились, документы, деловые бумаги, утратившие своё значение и ценность, и старые фотографии. Ирина никогда не интересовалась его содержимым.

     На столе стоял чёрно-белый портрет её матери, Марии Архиповны. Ничего, не скажешь, красивая была якутка. Но была. Да и отца Ирины тоже в живых нет – Тараса Татану, в прошлом, красавца-молдаванина. Спился папаня окончательно от… жизни такой, не путёвой. Теперь они оба там, за пределами земного бытия, то ли в аду кромешно, то ли в благоустроенном раю… Кто знает, что и как там Господь решает.

 

     Ирина поставила ведро с водой на широкую скамью, рядом с умывальником, порожнее – на пол. Архип Филиппович, стоящий перед ней с кружкой в руках, в кальсонах бледно-зелёного цвета, спросил:

     - Ты чего, Ирка, пошла к колодцу с двумя пустыми вёдрами, а наполнила только одно? Случилось, никак, что?

     - Ничего,- проворчала его внучка, и тут же пошутила.- Вода в колодце закончилась, дедушка Архип.

     - Всё у тебя, Ирка, всегда и везде не здорово получается. Опять с кем-то поцапалась? Надоело мне тебя от народа защищать. Ты молодая, а уже такая вздорная. Так и норовишь кому-нибудь нос откусить.

     Она ничего на это не ответила. Сняла полушубок, повесила его на гвоздь, вбитый среди других, рядом с входной дверью. Села за стол, рядом с дедом, по-старушечьи тяжело вздохнула. Дед Архип взял из початой пачки папиросу «Беломорканал», сунул её в рот. Тут же лежали и спички. Он не торопливо закурил. Едкий дым сразу же дал о себе знать. Ирина закашлялась. Дед начал руками разгонять рукой синее облачко, образовавшееся над ним.

      - Чего молчишь, Ирка? Опять кому-то по рубильнику съездила?- Деда Прозорова мучило не праздное любопытство. Он понимал, что случилось опять что-то не ординарное и не приятное. – Не гоже так себя вести. Выкладывай, внучка, всё, как есть.

      - Никому я по носу не съездила. Надоели все!

      - А чего не в духе и одно ведро с водой из колодца принесла? Что у тебя руки бы отвалились, если  бы два притащила. Не выпила же ты целое ведро воды по дороге. Почему так произошло?

     - Потому, что второе я вылила за шиворот соседке нашей доброй, Анастасии Климовне, вздохнула Ирина, обхватив голову руками.- Это был у меня единственный выход из… создавшегося положения.

     Дед, явно, был не доволен. Правда, гневаться он на внучку не мог, да и, пожалуй, ни на кого другого. По характеру числился в Бодайбо таковым, спокойным и рассудительным. Добрый человек. Но озабоченности своей не скрывал.

     - Смекалистая ты у меня девка и рисковая, - тихо сказал он.- Я вот так, как ты, никогда не смог бы поступить. В любом положении, сначала бы подумал. А ты раз – и свою глупость напоказ. Чего же ты так соседку невзлюбила?

     - Пускай про моих родителей всякую словесную дрянь по посёлку не разносит!- Начала оправдываться Ирина.-  Не живётся ей спокойно. Старая кочерга! Учительница по географии. Ну, надо же! Она Лондон всегда искала на карте Африки.

     - Конечно, Лондона там нет. Тут я в курсе. Грамотный – знаю.

     Архип Филиппович никогда не преувеличивал, но и не преуменьшал широких  возможностей своего когда-то полученного образования. В своё время  он институт культуры закончил. Потом долгое время в Бодайбо музыкальные кружки в клубе вёл, был даже его директором. На аккордеоне нормально играл. Здорово играл, увлечённо и задорно, одним словом. Не пустой человек.

     - Да, знаю я всё! В курсе того, что ты и охотник хороший, и очень… культурный дед,- сказала Ирина.- Зачем мне об этом напоминать? Это ты для того делаешь, дедушка, чтобы мне ещё раз подчеркнуть, что я такая вот… непутёвая. К чему ты уже собрался мне активно напоминать о своих заслугах?

     - А к тому, дорогая внучка, что ты даже среднее образование не получила, из девятого класса тебя, прости уж, попёрли за неуспеваемость,- малость вскипел Прозоров.- Ничего не хочешь знать. Не желаешь! У тебя не имеется ни профессии, ни какой цели в жизни. Ничего! А я ведь не вечен. Что ж ты будешь делать без меня?

    - Я отсюда уеду, дедушка,- тихо ответила Ирина, со слезами в голосе.- Мне ничего тут не интересно.

    - Было бы, куда ехать, дорогая. Да и речь сейчас не про твои поездки идёт. Надо думать нам с тобой о том, что назревает.

     - А что назревает?

     - То самое и назревает. Минут через пятнадцать, сюда заявится наш участковый Гоша Фролов. Географичка Настя Плешакова просто так этого дела не оставит, - рассудительно и озабоченно пояснил дед.- Ты её водой из ведра облила. Неопровержимый факт, и он, можно считать, на лице, как большая груша, которую придётся скушать. Плешакова, Ирочка, всё сделает, чтобы тебя посадить. Денежным штрафом тут не обойдёшься. Тётка вздорная, но её понять можно.

     - Ты шутишь, дед?

     Конечно же, Ирина уже тысячу раз пожалела о том, что сделала. Но вот сейчас держала марку, что называется, хорохорилась перед родным дедом.

     - Чего тут шутить? Это статья,- определённо заметил Прозоров.- Я не юрист, не правовед по образованию, но замечу определённо. На три года на нары запросто можешь за хулиганство загреметь. Штраф тут, как молодняк выражается, не прокатит. Да и устал я за твои штучки-дрючки штрафы платить. Я, Ирка, не фальшивомонетчик и не нувориш. У меня денег…не четыре мешка.

     - Никто меня не посадит. Успокойся. А шум, конечно, появится. Нервы у меня… расслабились. Ты, что, дедушка, понять, что ли не можешь?

     - Расслабились, потому что с собственной головой не общаешься. Ясно, что сын её Федька, за мамашу заступаться не придёт. Я в курсе.  Он тебя, дурак, любит до умопомрачения. А вот участковый наш, Фролов Гоша, сейчас заявиться и будет тут права качать. Такой скверный лейтенант. Молодой, а уже буквоед и законник, язви твою мать!

     - Мне просто в жизни не везёт, дедушка,- пригорюнилась Ирина. - Вся жизнь… с рождения наперекосяк идёт. Ничего мне не интересно. Да и люди кругом злые… какие-то.

     - А ты паинька! Да, ты, Ирка злей каждого из них в тысячу раз. Ты мстишь им всем за то, что у тебя, родители, были непутёвые… Да и не только за это. Побойся бога!

    - Может быть, дед Архип, ты и прав. Я с ума сойду в этом посёлке. Дни и ночи здесь похожи друг на друга. И выхода нет,- совсем по-взрослому сказала она.- Ты же очень взрослый и мудрый, вот и подскажи, как жить мне дальше. Только без приколов этих… твоих.

    - Какие тут приколы могут быть. Пригожая ты у меня, Ирка. Вот в чём причина. Такая сумасшедшая красота счастья никому не приносит. Но ты не виновата, что бог создал тебя такой смазливой и вредной. Какой-то, видно, имеется в этакой ситуации смысл. От Бога. Знать бы, какой.

    - Полная бессмыслица! Что будет, то пусть и будет,- Ирина встала из-за стола.- А я сейчас борщ поставлю варить. Скоро же наш молодой и красивый мент заявится… Гоша Фролов. Надо же лейтенанта, как следует, покормить.

     Ирина пошла в сени. Нашла в одном из целлофановых пакетов, висящих на стенах, кусок кабаньего мяса. Дед, всё же, не напрасно с ружьишком по тайге ходил. Иногда возвращался домой и с добычей.

 

     Конечно же, Анастасия Плешакова, не могла просто так оставить этого дела. Она, уже давно переодевшись в сухую одежду, что называется, бомбила местное районное отделение милиции. Её терпеливо выслушивал рыжеусый капитан, что-то записывал, расспрашивал, уточнял. Она совершенно не давала ему сосредоточиться, кричала, махала руками. Было ясно, что она категорически ненавидит всю шайку-лейку, то есть молодую да раннюю Ирину Татану и её вредного деда-якута,  Архипа Прозорова. Да и мама с папой у этой смазливой и наглой дуры, недоучки Ирки, были, как говорят, не мёд с сахаром.

    Капитан временами урезонивал Плешакову и жестами и голосом, несколько раз снимал телефонную трубку, куда-то звонил. Заверял, что они, милиция, разберутся, и если гражданка Татану виновата, то ответит по полной программе… перед ней… Плешаковой и законом. Он, хоть и суров, но для всех одинаков.

    С большим трудом Анастасию Климовну удалось выпроводить из помещения отделения РОВД на улицу двоим молодым милиционерам. Они, явно, были не очень довольны её криками, но с другой… в тайне потешались над вздорной и основательно молодящейся учителкой, сдерживая улыбки. 

    Плешакова, вышла на улицу и злобно пнула сапогом пустую полиэтиленовую бутылку из-под пива, которая, взлетев вверх, потом не очень удачно спланировала

на голову  какого-то проходящего мужика-работяги, в старой фуфайке и веткой шапчонке.

    - Да вы, получается, Анастасия Климовна, бандитка, самым настоящим образом,- возмутился мужик.- А я ведь ещё у вас географии учился. Очень обидно происходит.

    - Сам ты рэкетир! – Ответила она нервно, но одумалась и тихо произнесла.- Тут, понимаешь, Лёша, нигде правды не найдёшь. Спихивают очень серьёзные дела на каких-то молокососов… участковых, каких-то там… Фроловых.

     - Понятно! Кто-то вам опять не угодил. А я ведь мог бы на вас тоже ксиву нацарапать за то, что вы мне летящей бутылкой хотели сотрясение головного мозга произвести.

    - Мозга? Какого, Грибов, мозга? У тебя в голове никогда не наблюдалось ни какого мозга! Ни одна томография его не обнаружит. Даже если ты поедешь в свой… Израиль!

    Сказав это, она гордо зашагала в сторону своего дома. Но и тут её поджидала неудача. Плешакова поскользнулась и с маху ударилась всем своим грузным телом о дорогу. Мужик, по фамилии Грибов, сделал вид, что ничего такого не заметил и, ехидно улыбнувшись, зашагал в другую сторону.

 

     На пороге появился – не запылился местный участковый, молодой лейтенант Гоша Фролов. Он сначала для приличия постучал, довольно громко и уверенно, кулаком в дверь и деду, и внучке с порога сказал:

     - Здравствуйте, Архип Филиппович! Привет, Ирина, красавица наша пригожая! Уже взрослая и совсем неотразимая! Я тебе скажу, Ира, срок отмотаешь, так за долгие годы отсидки ещё краше сделаешься.

     - Да, ты садись, Гоша,- по-деловому и степенно предложил Архип Филиппович,- в ногах правды нет. А вот есть другое - борщ свежий из мяса такого вот дикого кабана, как ты. Кроме всего прочего грибки солёные имеются и под неё, ну ты уже догадался, литр самогонки. Первач – ни так себе.

     Не для кого не было большим секретом в Бодайбо, что справедливый, но, как бы, всем родной и близкий в посёлке, лейтенант Фролов почти никогда не отказывался от угощений в виде доброго стакана спиртного, и никто из начальства и земляков такое явление ему в упрёк не ставил. Потому что, как правило, позволял он себе расслабится в конце дня. А такое увлечение спиртным не всегда бросается в глаза, да и был он парнем спокойным, уравновешенным и справедливым к окружающим. Фактический, объективным и неподкупным. Да и алкоголиком его назвать ни в коей мере нельзя было. Нормальный человек, физически здоровый и умственно не отсталый. Но сейчас участковый уполномоченный сделал вид, что абсолютно ему, что называется, до фонаря предложения Прозорова на тему – выпить и закусить.

     - Скандальная баба Плешакова всех уже в Бодайбо достала,- начала Ирина гнуть свою линию.- И чего я должна за неё в тюрьму садиться? Ни фига себе!

     Участковый Фролов положил форменную шапку на топчан. Снял и милицейский полушубок, повесил на вешалку, здесь же. Потом снова сел за стол. Он справедливо и деловито заметил: 

    - Анастасия Климовна – женщина не совсем в молодом возрасте. И то, что она вредная, как-то, понять можно. А ты, Ирина, молодая, ребёнок ещё, капризный, хулиганистый и красивый… Почему ты такая вся… бандитская?  Ведь у тебя уже такой не первый случай.

    - Первый,- капризно возразила Ирина.- Больше случаев не имелось, Георгий Свиридович. 

    - Если ты считаешь, что бутылку ты об голову шофёра Камолова, разбила просто так, то,- пожал плечами Фролов,- и тот случай тоже не первый.

    - Чего ты, Гоша, говоришь такое! – Старик Прозоров откровенно возмутился.- Он хотел с ней, с Иркой, то есть её… снасильничать. Выбрал момент и прижал возле забора. Молодец, Иринушка, вовремя вырвала у него из лап бутылку с водкой и удачно его свалила, быка этого, непутёвого.  Его бы я, как перед Богом скажу тебе, товарищ участковый, замочил бы мерзкого гада за свою внучку… с одного выстрела. Я не молод. Терять мне нечего.

    - Вопрос спорный и не доказанный на счёт попытки насилия, - сказал Фролов.- Надо было сразу обратиться…

    - К кому обратиться? К Господу Богу? – Сказал Прозоров.- Знаем мы эти обращения! Но меня другое удивляет. Почему в участковые у нас берут на службу вот таких не умных и ещё глухих.

    - Ну, знаешь, Архип Филиппович, за оскорбление власти можно… Сам понимаешь,- как ребёнок, обиделся Гоша Фролов.- Почему ты считаешь, что я глупый и, к тому же, глухой?

    - Глупый ты, Гоша, потому, что таким на свет родился,- пояснил хозяин дома.- А глухой… Ты что, не слышал, что ли? Я тебе предложил самогонки малость выпить. Считай, только для запаха. А ты чего не вдумался в тему, что ли? Совсем у тебя последние уши ослепли.

     - Слышал я про самогонку, Архип Филиппович. Отчётливо слышал. Сижу вот и думаю, потому что я при исполнении. Но даже если я и соглашусь… на ваше горячее гостеприимство среагирую,- убеждённо и твёрдо дал им понять лейтенант милиции,- то, всё равно, от штрафа вы не отделаетесь. Так по-справедливости будет правильно, да и мне план надо выполнять… по оштрафованным. У нас ведь сейчас с этим строго.

    - Будет тебе штраф. Мы не бедные. Чай, не совсем уж без денег сижу. Ирина, накрывай на стол! - Прозоров широко улыбнулся, понимая, что исход дела предположительно получится не таким уж и скверным. – Дорогой гость пришёл. Когда ещё он к нам заявится. А ты, Гоша, на Ирку-то мою глаза не пяль. А то и не посмотрю, что ты в милицейском бушлате ходишь.

    - Больно мне надо,- чистосердечно ответил Фролов.- Моя жена ничем не хуже твоей хулиганистой внучки.

    - Верно, Марина у тебя красивая. Наша якутская кровь, когда с какой-нибудь другой смешивается,- сказал хозяин дома,- то такие люди интересные на свет появляются. Просто спасу нет.

     Улыбающаяся Ирина, не ожидая особого приказания от деда, пошла в сени за закуской. Она тоже, как и Прозоров, сообразила, что дело принимает не такой уж и плохой оборот. Архип Филиппович споро встал и подошёл к холодильнику. Открыл его дверцу и достал оттуда литровую бутылку с самогоном. Вынул из горлышка пробку и понюхал её, зажмурив глаза.

 

     На Бодайбо стремительно наплывала густая мгла. На Севере Восточной Сибири зимой темнеет рано. Люди возвращались по своим квартирам да избам: одни из контор и ремонтных мастерских, другие с рыбалки и охоты… с пешнями да зачехлёнными карабинами. Не только мужики, но и бабы. Как водиться, в тёплой одежде: в дублёных шубах, на ногах унты или ичиги, в редких случаях, пимы.

    Из дома деда Прозорова неслась музыка. Да не какая-нибудь там шлягерная, а самая настоящая. Человеческая. Архип Филиппович с душой, очень азартно и вдохновенно играл на аккордеоне. Гоша задумчиво сидел на топчане с расстегнутым воротом милицейской гимнастёрки и смотрел, куда-то, в потолок. Такая мелодия и классная игра на мощном музыкальном инструменте любого трезвого человека до глубины души достанет, а вот о выпившем, причём, изрядно, и говорить не приходиться. Молодой лейтенант на столько сжился с образом байкальского бродяги, о котором  и звучала песня, что невольно у Фролова слёзы наворачивались на глаза.

     Временами он пытался подпевать Прозорову, но у  представителя правоохранительных органов не всегда это получалось. Слов не знал. Но он старался, тщательно и душевно выводил:

           - По диким степям Забайкалья,

           Где золото роют в горах,

           Бродяга судьбу проклиная,

           Тащился с сумой на плечах…

     Ирина лежала у себя в комнатке, на диване, в трико и пыталась читать какую-то книгу. Но сосредоточиться и вникнуть в суть написанного она не могла. Может быть, музыка дедова мешала, а может… и думы её, уже не совсем детские, не давали покоя. Она встала с дивана, села за стол, придвинула к себе портрет матери – и слёзы полились из её глаз. Их, конечно же, не видели ни дед, ни молодой участковый.   

     Время за чаркой, разговорами и песнями идёт довольно быстро. Скоро на улице совсем стемнело. Редкие прохожие да собаки. Безлюдно.  Брёл к себе домой подвыпивший участковый уполномоченный Георгий Свиридович Фролов и не пел, а бормотал, произносил слова известной, многоуважаемой и народной, песни и получалось, почти, в стиле рэп:

           - Бродяга к Байкалу подходит,

           Рыбацкую лодку берёт.

           Мотор подвесной он заводит,

           Бродяга почти, что не пьёт…

     Шапка у него сбилась на бок. Даже собакам интересно посмотреть на человека в форме, в таком интересном состоянии. Потому они его и сопровождали до самого дома.

     А дед Архип сидел в это время за столом в комнате у Ирины в одиночестве, перебирал, хранящиеся в  изодранной папке и пожелтевшие от времени, бумаги. Тут и старые фотографии, и письма, и копии каких-то давно уже не нужных документов…  Разглядывал их, иногда вздыхал. Он был в больших роговых очках. Зрение уже не то, что в молодости. Они-то и помогали уходить старику в прошлое, погружаться в натруженную память.

    Его расторопная внучка заканчивала убирать со стола и мыть посуду.

    Потом она сполоснула руки под умывальником, вытерла их полотенцем и вошла в свою комнату. Ирина обняла за плечи деда и задала старику, мучавший её, вопрос:

    - Почему мы, дедушка, с тобой такие вот несчастные?

    Прозоров оторвался от бумаг, отодвинул папку в сторону. Он внимательно посмотрел на Ирину:

    - А где ты видела, Ирка, счастливых людей? В каком таком кино ты их наблюдала?  В матушке природе их не существует.

    Она широко улыбнулась. Истинная красавица, таких, как она, днём с огнём не сыщешь, не встретишь ни каких самых крутых и продуманных подиумах.

    - Не верю я тебе, дед Архип, - просто сказала она.- Есть люди, у которых всё в жизни гладко и чётко, даже денег они не считают. Всё  у них имеется.

    - Они - такие же люди. Только побогаче нас с тобой, а так же ведь и страдают, и болеют, и умирают… Хороший достаток, чего там лукавить, ни одному человеку не помешал бы. Но ведь большие деньги не делают ни одного человека счастливым. Наоборот. Головная боль.

    Она подсела рядом с дедом, старик погладил широкой ладонью внучку по чёрным густым локонам. Архип Филиппович тихо сказал:

    - В общем-то, доволен я тобой. С другими парнями и девицами тебя не сравнить. Ты у меня… положительная. В твои-то годы местные малолетки и пьют, и курят, и чёрт знает, чем занимаются… непристойностями всякими.

    - Может быть, и я такая была бы, как и они. Но мне, почему-то, с ними, оторванными, скучно находиться в одной компании, да и общаться я с ними не могу. Неинтересно. Так ты правду, дедушка, считаешь, что я вся такая… хорошая.

     - Чего-то в тебе хорошего? Школу не закончила. Потом ещё и хулиганством занимаешься. Ни с кем не общаешься. Ничего такого особенно в тебе прекрасного не вижу. Но люблю. Ты ведь моя внучка.

     -Я, конечно, из своей жизни многое что помню. Пьяные лица, иногда и драки… Но ты скажи мне… Правда, что моя мама была очень плохой женщиной?

     Вопрос был очень прямой, и уйти от него у Прозорова не имелось возможности. Промолчать нельзя, а сказать не правду он не мог. Старик не умел лгать, да и не хотел. А если бы когда-нибудь в жизни и попытался бы соврать, то у него ничего бы не получилось.

     - Ты мне вопрос задала прямо в лобешник,- Архип Филиппович почесал подбородок.- Мария, твоя мамка, ведь моя дочка. И в живых её нет. О покойнице не стоило бы не очень хорошие слова говорить. Но ты уже взрослая. Потому и скажу всё, как есть. Твоя мать, Ирина, была первой стервой в Бодайбо, ни одного мужика мимо себя не пропускала. И в последнее время пить стала крепко. Сама знаешь. Много от неё несчастий к другим перешло. Да и сама, как собака, в снегу замёрзла. Именно, как собака. Лучше и правильней не скажешь

    - Как ты можешь такое говорить о моей матери? – Ирина искренне возмутилась.- Да ведь она и дочь тебе. Сказал – и тут же забыл. Бессовестный и наглый ты, дед Архип!

    - Говорю, что есть. А если точно выразиться, говорю о том, что было. Дочерью или не дочерью Мария мне являлась, какая разница!

    - Но ведь и отец мой, Тарас Татану, попивал изрядно. Но охотник был… и, люди говорят, что человек хороший. Добрый к людям.

    - Слишком добрый. Но был да сплыл. После смерти Марии у него совсем крыша поехала. Ты ведь хорошо помнишь, что сгорел он заживо в своём доме. Одни кости от него и остались. Всё твоё наследство – это пепелище. Хорошо, что ты со мной, у меня в избе находилась, а то ведь и тебя огонь бы сожрал. Непутёвые у тебя родители. Принеси-ка мне, Ирка, самогонки! И не ругайся! Ничего страшного не происходит. Сама знаешь, я один раз в полгода напиваюсь. Иногда можно. Не смотри на меня так. Сегодня сам Бог велел. Мне хочется многое тебе сказать, внучка…

    - Я готова выслушать всё, дедушка.

    - Мало ли. Кажется, как на духу, что мне осталось совсем немного топтать  бодайбинскую землю…

    Она посмотрела на него с нежностью и любовью. Наигранно строго сказала:

    - Вредный старый якут. Ты что мелешь своим языком? Ты хочешь на этой страшной земле, в аду, оставить свою красивую внучку? Нет! Ты эгоист. Меня хочешь оставить? Самую пригожую! Самую прекрасную. Всегда помни обо мне! Ты не имеешь права умирать. Я тебе не разрешаю!

    -  Надо же, генерал какой. Она мне не разрешает! Вот ты меня ругаешь, Ирушка, а мне приятно. Даже ведь и жить хочется. Неси-ка сюда и самогон, и колбасу! Она в самом низу, в холодильнике! Я буду пить, а ты смотреть. Такова твоя доля, и моя на то воля!

    Ирина с грустью посмотрела на Архипа Филипповича и вышла из комнаты в кухню. Она любила своего деда. Да и как не любить-то. Только он один о ней и заботился всегда, понимал свою внучку. Родителям, как-то, всегда было не до неё.

 

    В доме у географички Плешаковой не то, что бы было очень весело, но, однако тоже играла музыка. Куда без неё?  Её сын, десятиклассник, здоровый детина, немножечко заторможенный, сделав уроки, слушал музыку, врубив её не на такую уж и полную громкость. Он сидел с угрюмым выражением лица  в соседней, точнее, в своей комнате. Там у него было довольно… нормально. По-современному. Само собой, и компьютер имелся. Из колонок дивиди-проигрывателя звучала песня, кого-то из современных вокалистов, что-то, вроде, Тимоти. Что ж поделать, если молодёжь обожает несуразицу и бессмыслицу. Но за всех тут говорить трудно. Как не вспомнить, без преувеличения, крылатые некрасовские слова: «Этот стон у нас песней зовётся»?

    В его комнату вошла Анастасия Климовна. Она находилась от такой музыки не в восторге и поэтому сурово поинтересовалась:

    - Федя, тебе не надоело чьё-то унылое бормотание под музыку слушать? По большому счёту, не музыки, ни пения. Да и слова такие – записки сумасшедшего. Что это воют волки или учатся правильно произносить английские слова? Я тебе, как мать говорю, чтобы поступить в институт после десятого класса, стоит не только школьную программу осваивать, но и подчитывать и другую… сопутствующую литературу.

    Фёдор выключил музыку. Он, конечно же, недоумевал, не понимал, почему его мать так далека от настоящего, истинного искусства.

    - Я не понял, мама, о какой ты литературе сейчас говоришь,- он с тоской посмотрел в сторону окна.- Причем здесь музыка и литература? Какая между ними связь? 

    - О какой литературе я говорю? О такой! О дополнительной! Технической! – Плешакову не трудно было завести.- Но я так и не знаю до сих пор, в какое ты учебное заведение собрался поступать. Твои старшие братья давно уже большие начальники. Оба в Москве, и семьями обзавелись. Они – люди грамотные и денежные. А у тебя ни черта в голове! Ни черта, кроме этой бандитки и недоучки Ирки Татану. Она твою мать чуть не убила, а тебе – хоть бы что.

    - Ничего такого не произошло, - стал спорить с ней Фёдор.- Она только тебя, мама, холодной водой облила.

    - Ты бы, хоть для приличия, пошёл бы и заступился за мать. Вон, какой здоровяк! А людям слова лишнего сказать боишься.

    - А чего мне им говорить? Ты уже всё сказала. Её оштрафовали и предупредили.

    - Ты, Фёдор, оказывается, ещё и грубиян, каких свет не видывал. Ты не в отца-покойничка и не в братьев своих. Ничем в жизни не интересуешься. Извини, но ты какая-то размазня!

     - Мама!

     С недовольным видом Анастасия Климовна села в кресло и, как бы, безутешно заплакала. Федя прекрасно понимал, что его мама – прекрасная актриса, но со вздорным характером. Ясно море, что  слезу она пустила только для того, чтобы он, её сын, всегда делал бы только то, что хочет она. Таким образом, мать подавляла волю Фёдора, стараясь слепить из него то, что часто рисовалось в её возбуждённом, весьма педагогическом воображении. Порой это у неё получалось. Но иногда сын выражал яркий и активный протест, давая понять, что он тоже… человек, который уже очень скоро станет совершеннолетним. И тогда…

    - Что «мама»?- Всхлипывая, произнесла Анастасия Климовна.- Если не хочешь изучать дополнительную литературу, то пошёл бы на улицу… с ребятами бы потусовался. Какому-нибудь бичу лицо бы набил, и то бы я, в тайне, за тебя гордилось. Конечно, не педагогично. Но я бы гордилась.

    - Мне не понятно, что ты такое говоришь? Не понимаю.

    - Ты никогда не понимал собственную мать,- она внезапно перестала плакать.- А должен понимать. Я тебе никогда не желала зла.

    Он встал со стула и пошёл в горницу. Стал одеваться. Не торопливо, не спеша. Натянул на ноги зимние ботинки, как попало, напялил на себя полушубок, шапку нахлобучил на голову и доложил:

    - Я пошёл к Борьке. Он мне на диски кое-какие фильмы скачал.

    - Иди к своему Борьке. Он такой же тюня-матюня, как и ты! Два сапога – пара. И оба по этой смазливой дуре сохните, по вашей пригожей Ирке. Да из неё никогда жена не получится. У неё родители беспредельно безумными были. А яблоко от яблони не далеко падает.

    Сын с упрёком посмотрел на мать, но ничего не сказал, не стал с ней спорить. Вышел за дверь, тихо прикрыв её за собой.  

 

    Дед с внучкой сидели за столом, обнявшись. Ирина была в слезах, да и Архип Филиппович угрюм. На какое-то время он легонько отстранил от себя её руку и выпил стаканчик самогона, закусив спиртное колбасой. Поведал Прозоров ей, в общем-то, обычную историю, похожую на тысячу других. Всё, что он рассказал, могло бы показаться Ирине очень простой и не затейливой историей, если бы всё то, о чём говорил дед, ни коим образом не касалось Ирины и её покойной матери.

    А всё и, на самом деле, случилось просто. Лет семнадцать восемнадцать тому назад приехал на короткое время поработать сюда, в Бодайбо, один геолог с высшим образованием. Не старый, но уже ему тогда хорошо за тридцать лет было. Случилось так, что пути его и покойной Марии Прозоровой пересеклись. Встретились они, и встречи у них были жаркими и долгими. Мария только его и обхаживала. Любила, такое всем понятно было. Но потом что-то у них не заладилось, поссорились.

    Мать Ирины горда была. Забеременела от пришлого человека и ничего ему о сложившейся ситуации даже не сообщила. Может, и не поняла, что между ними произошло. Любовь или баловство одно: пылкая и активная дружба организмами. Этот парень-мужик, по натуре добрый и не урод, даже и не ведал, что всё так получилось. Он наверняка посчитал, что Мария нашла себе другого и, как-то, постарался забыть всё то, что их связывало.

    Когда приезжий геолог, который несколько лет в Бодайбо отирался, всё же, уехал отсюда, во многом и по причине своей несчастной любви, то Мария почти сразу же вышла замуж за красавца… молдаванина Татану. Охотником он считался хорошим и тогда ещё не пил водку, как заводной. Принимал её во внутрь только по большим праздникам, в пределах разумного и допустимого. Любил очень Марию, чего и не скрывал от неё и окружающих. По причине этой многие грехи ей смог, что называется, списать. Но их совместная жизнь заладилась только поначалу. Потом всё пошло наперекосяк.

    - Вот такие-то дела, Ирочка, - как бы, подвёл итог сказанному Прозоров.- Ты уже взрослая и должна знать всё.

    - Мне больно и страшно оттого, что я, получается, не родная дочь моему отцу Тарасу Ивановичу Татану. Значит, люди всё говорили правильно. И это - ни какие не сплетни.

    - А какая тебе-то разница, дурочка? Скорей всего, и твоего настоящего батяни в живых-то уже давно нет. А если ещё он на белом свете, то о твоём существовании не ведает. Да и где он, никто не знает.      

    Ирина вытирала платком бегущие по щекам слёзы. Такая новость не очень-то её и радовала.

    - Так мой отец, настоящий, - она вытерла слёзы на щеках прямо передником,- который вырастил меня, знал, что я не его дочь?

    - Ясно, что знал. Ведь он женился на Марии, когда та была уже на четвёртом месяце беременности.

    - Он настоящий человек и… мой отец. И никто другой! Но почему тогда такой вот… стала моя мама?

    - Не могла она забыть залётного геолога. Он тоже не забыл. Ведь долго ей письма писал. Мария ему ни на одно послание не ответила.

     Да, так ведь все и происходило. А подруги Марии, по её просьбе, конечно, большой грех совершили. Однажды написали этому человеку, что Мария умерла. То ли от простуды, то ли ещё от чего… Решила она таким вот странным и весьма жестоким образом разрубить все узлы. Если сразу, получается, не полюбил он её, то такому… красавчику и, как говорится, от ворот поворот. Кроме того, она и замужем уже за Татану находилась. Но не любила она Тараса… Потому и пошла в загулы. А потом и он вслед за ней. Туда же... сначала в весёлую жизнь, а потом и в могилу.

    - Страшны истории твои, дедушка,- Ирина облокотилась на спинку стула.- Почему же мы такие несчастливые?

    - Ты заладила всё одно – «несчастливые». Потому видно, что так Богом дано. С одной стороны, а с другой – и самому надо думать, что и как делать, чтобы человеком остаться.  Вот и получается, что одна такая маленькая закавыка  в существовании твоей матери Марии не шибко приглядно смотрится. Пьянство и распутство. Надо вещи и события своими именами называть. Мария всю жизнь свою собственную, да и другим людям, изрядно попортила. Иные, как бы, не на прямую, но во многом по этой причине на тот свет раньше времени ушли. А мамка была у тебя красивая и гордая. Но ты гораздо краше её. И такое обстоятельство не очень даже меня радует. Не здорово получается.

    - Почему, дедушка?

    - Да только потому, что слишком красивым бабам Господь не даёт, почему-то, счастья. За какие такие грехи, спрашивается.

     - Ах, дед! Я бы сейчас с тобой выпила! С горя! Да не могу я на спиртное даже и смотреть. Не нравится мне эта вонь… Да и всех пьяных ненавижу, всех, кроме тебя.

     - Да ты, Ирка, пьяным-то меня в своей жизни раз пять-то и видела. Ну, ладно. Если уж я начал говорить, то и договорю.

      Рассказал он внучке, что был друг у семьи Татану  работяга, золотодобытчик. Он тут года два или три на драге машинистом работал. Хороший человек… Залихватов фамилия. Сейчас он трудится в другом месте. Тот человек, наверняка, обо всём случившимся знает. Но про отца Ирины настоящего, то есть, как говорится, биологического, скорей всего, не ведает. Прозоров не сомневался, что работяга этот почти на сто процентов не в курсе, где настоящий отец Ирины находится. Времени ведь уже много прошло. Всё быльём поросло.  А вот, что Ирина… Одним словом, Мария Татану, она же в девичестве Прозорова, с Залихватовым до самой смерти переписывалась. О чём весточки, Архип Филиппович не знал. Не нашёл писем… Да и не искал особо.

     - Он, что её любовником тоже был, как и многие мужики?- Спросила с какой-то настороженностью Ирина.- Впрочем, какая разница!

     - Не надо бы тебе так злорадно говорить о собственной матушке. Меня упрекаешь, а у самой язык, как помело. Тут вот ты, как раз, ошибаешься. Залихватов очень в хорошей и крепкой дружбе состоял и с твоим, можно сказать, отцом Тарасом Татану. Вместе на охоту и рыбалку ходили.

    - Я уже ничему не верю.

    На какое-то мгновение Прозоров замолчал, внимательно разглядывая совсем старую фотографию, на которой он был запечатлён совсем молодым. С двуствольным ружьём за плечами, улыбающийся, в руках держал охотничий трофей – большого застреленного глухаря.

    - А ты поверь мне, Ирочка, - Архип Филиппович отложил снимок в сторону.- Гриша был семейный человек, и приехал на наши прииски с женой Катей. Весёлая такая. Работала продавцом в продуктовом магазине. У них уже дочери тогда минуло года три-четыре. Алиной звали. Потом и ты сразу появилась на свет. Его дочка, получается, лет на пять тебя старше.

    - Я не понимаю, дед, почему ты мне о нём рассказываешь, об этом Залихватове.

    - Тут и понимать нечего, Ирка. Надо смотреть жизни в глаза, да и смерти тоже. Слушай меня внимательно и не перебивай. Если со мной что-то случится, то он тебе… Григорий Залихватов поможет в жизни устроиться. Конечно,  вместо отца он тебе не стает. Но в трудную минуту в беде не бросит. Не такой человек. Правда, люди с годами меняются. С таким фактом не поспоришь. Но будем надеяться на самое доброе.

     Старик стал подробно рассказывать  о том, в каких – таких дальневосточных и одновременно северных краях надо искать Залихватова, как туда можно добраться. Нелегко, но надо знать путь-дорогу. Он там, на прииске «Вербинском» золото моет, живёт в посёлке Заметном. Вроде, как уже и драгёром стал. Прозоров улыбнулся, сказав, что Ирина непременно сдружиться с дочкой Григория Алиной. Та, небось, уже очень взрослая стала и, скорей всего, замуж вышла.

    - Ты почему мне такие вещи говоришь, дедушка Архип?- Настороженно спросила Ирина.- Ты что и, на самом деле, от меня под землю сбежать намылился?

    - Я говорю то, что я знаю и чувствую. Я ведь пока не собираюсь идти туда… к верхним людям.  Но если, что-то со мной случится, то нет у тебя тут, в Сибири, ни кого родных и близких. Безродные мы все, чёрт возьми! Да и часто иной чужой человек бывает ближе родного.

     - Мне страшно потерять тебя дед. Ты единственный родной мне человек. Но если что… Так я проживу. Есть изба. Замуж выйду. Буду к вам, ко всем, на могилки ходить.

    Она уже не плакала, но находилась в угнетённом состоянии. Говорила свои горькие слова монотонно.

     - Это не изба, внученька, а лачуга. Рухнет она скоро. А замуж? За кого тут выходить замуж? За Федю Плешакова? Может быть, он парень и не плохой. Но его мамаша, которую ты в ледяной воде искупала, не даст вам житья. Сто процентов! Она и собственного мужа со света белого сжила. Некоторые люди утверждают, что отравила. Не сужу её, но люди редко говорят зря… В любой сплетне есть и правда.

    - Разве ж один Федька в Бодайбо? Много ведь…

    - Тебе учиться надо было бы. Но что есть, то есть. Ты даже ещё и не работаешь. Но я не упрекаю, боже упаси. Просто, Ирка, на будущее…говорю.

     Он снова начал доподлинно и основательно рассказывать, где находится прииск «Вербинский», где живёт этот Залихватов. Еще раз напомнил, что это очень далеко отсюда, на Севере Дальнего Востока нашего, российского. Но кроме всего прочего Прозоров начал показывать документы и те не многочисленные письма, которыми должна будет воспользоваться Ирина. Ведь несколько весточек Залихватов послал и ему, Прозорову. А потом, как-то, их связь оборвалась. Текучка и суета сует, в которое теряется очень многое, порой, самое важное и дорогое. Архи Филиппович объяснил Ирине, что все данные, письма и прочее, всякое и разное, в старой папке находиться будут. В сундуке. Там же и в красной тряпке и деньги лежат.  Тут, как выразился Прозоров, достаточно, чтобы и его по-человечески зарыть, и ей, внучке,  на авиабилет хватит, и ещё останется… на жизнь. Но только на первое время.

    Ирина упала перед дедом на колени, обняла его ноги. А он гладил её по голове.

Боже мой, как жестоки бывают взрослые к детям, не понимая, не ведая, что творя. Но ведь и жизнь, она, зачастую – не малина. Поэтому и взрослеет подрастающее поколение очень рано. А порой и – черствеет.

 

    Ирина проснулась ранним зимним утром. В избе стоял жуткий холод. Странно. Обычно дед её, полуночник, всегда топил печь, и в доме хватало тепла. А сейчас уснул. Ирине не хотелось вставать с постели, но деваться некуда. Надо. Не замерзать же. Пусть трудно преодолеть себя, ощущая даже под толстым ватным одеялом жуткий неуют. Она быстро и решительно встала, оделась в теплый трикотажный костюм. Её очень удивило и даже, в какой-то мере, забавляло то, что первые в жизни дед не растопил под утро печь. Но Ирина не обижалась на него. Вот она сейчас немного приведёт себя в порядок и огонь в печи разожжёт – и в доме будет тепло и уютно.

    - Ну, дед,- сказала тихо она,- ты у меня совсем разбаловался. В избе такая холодина, как на улице.

     Она прислушалась на мгновение. Тишина.

    - Спит мой дедуля. Пусть отдохнёт. В жизни и так пахать ему много приходилось. Сейчас, Архип Филиппович, одну секунду! Я хоть на ногах, но пока ещё, считай, сплю. Сейчас проснусь, как следует, и будет у нас с тобой в избе и тепло, и уютно.

     Ирина включила в комнате свет. Её взгляд упал на стол, где лежали документы, бумаги и фотографии. Она всё аккуратно собрала в папку,  завязала её тесёмочки. Потом отрыла дедовский сундук, и положила её на самый верх лежащей в нём  одежды.

    Потом Ирина вышла на кухню, включила и там свет. Архип Филиппович лежал на своём топчане на боку, укрытый одеялом с головой. Ирина громко сказала:

    - Ты же потом, дедушка, будешь сам ругаться, если я сейчас тебя не разбужу. Так, что вставай! А я сейчас печку растоплю. Да ты у меня якут, холода не боишься.

    Она резко сдёрнула с него одеяло. Собиралась растормошить старика.

    Ирина наклонилась к нему и вдруг поняла, что Архип Филиппович мёртв. Но она не хотела, не желала  верить в то, что произошло. Судорожно схватила его руку, прижалась к ней щекой.

     - Ну, вставай! Не пугай меня, дедушка.

    Она поцеловала его в лоб.

    - Да, ты у меня… мёртвый. Хитрец. Ты всё заранее чувствовал… Ты знал! Как же я теперь без тебя? Зачем ты меня бросил одну… среди этих сугробов?

    Ирина навалилась на деда всей грудью и горько зарыдала.

    Потом она резко встала на ноги и прямо в тапочках выскочила на улицу. Татану благим матом, не по-детски, а по-бабьи, закричала на всю улицу:

    - Люди добрые, помогите! Мой дедушка… умер! Его больше нет!

    Она упала грудью на сугроб, и заголосила, завыла, по-другому и не скажешь. Девушка в неуёмном горе царапала ногтями смёрзшийся снег.

    К ней стали подходить люди, знакомые и незнакомые. Подняли её, поставили на ноги. Начали, утешать, успокаивать, повели в дом.

 

    Но прошёл суетливый и страшный день, и наступила ночь. Ирина не спала. Да и как это сделать, если в доме покойник… Впрочем, он не был для неё мертвецом. Разве может родной, близкий и единственный, ни на кого не похожий, её дед умереть? А сели это так, то земная жизнь устроена не справедливо.

    Она сидела у себя в комнате при включённом свете, в тёплой одежде и в упор смотрела на фотографию своей матери. Ирина ей сказала отрешённым голосом:

    - Вас там теперь на том свете много, мама. А я тут совсем одна.

    На кухне, которая и была горницей, на двух табуретках стоял гроб. В нём смиренно лежал Архип Филиппович. Выражение лица у него было  скорбным, а вместе с тем, виноватым и обиженным. Он, как бы, хотел сказать: «Никто меня не понимает». А чего тут понимать? Если умер, значит уже ни «есть», а «был». Но это… спорно. Правда, не о бессмертии души думала Ирина. Она жалела своего бедного деда, который в жизни не видел ничего хорошего, и себя… Она осталась в полном и страшном одиночестве в огромном многолюдном мире. Не то, что не кого было опереться, даже поговорить не с кем.

    Ирина даже не заметила, как в дом, а потом и к ней в комнату вошёл участковый уполномоченный Гоша Фролов.

     - Ты тут, Ирина, одна в одной избе с покойником совсем свихнёшься, - сказал голосом, полным сочувствия и понимая ситуации.- Пойдём к нам! Поговоришь с Мариной. Всё тебе полегче станет.

     - Почему он, умер? Почему? - Ирина подняла вверх заплаканные глаза.- Мы же с ним так… не договаривались.

     - Ребёнок ты ещё… глупый, и весь посёлок тебя жалеет и понимает. Все люди умирают. Он умер потому, что у него было очень больное сердце. И ты же об этом знала… И я ещё, дурак, согласился с ним выпить самогонки. Ведь тоже знал, что он не пьёт. Ведь он так хотел ещё чуть-чуть пожить, ради тебя… Ира.

     - Он, Георгий Свиридович, не от самогонки умер. От усталости. Ты зря себя казнишь. Дедушка, в последние дни еле двигался и часто  хватался за сердце. А в больницу его не загонишь.

     - Это правда, старик вред… с характером.

     - Конечно, ты правильно хотел сказать, Георгий Свиридович. Он вредный был старик, но он мой… дедушка.

     - Да какой там я тебе Георгий Свиридович. Старше-то тебя всего лет на пять с небольшим. Я уважал и любил его, Ира, не меньше, чем очень и очень многие. Всё! Пошли к нам! Моя жена тоже не спит. Она с тобой посидит. Поговорите о том и о сём. Я подслушивать ваши секреты не буду.

    - Нет у меня, Гоша, ни каких секретов. Нет у меня теперь… дедушки.  Я бы пошла с тобой, но деду Архипу здесь одному скучно будет и страшно.

    Фролов вышел в горницу и тут же вернулся назад с одеждой для Ирины. Он подал ей полушубок и сказал:

    - Скучно твоему деду тут будет или нет, но я с собой беру только тебя. А побыть,  посидеть с ним, есть кому. Ты уйдёшь, так бабка Игнатьева сразу же сюда прибежит. Она ведь, люди говорят, всю жизнь его… любила.

     - Ему теперь без разницы, кто и как его любил.

    Ирина стала медленно надевать на себя полушубок и шапку.

 

    Уже на следующий день состоялись похороны  ветерана культуры и, вообще, хорошего человека Архипа Прозорова. На местное кладбище, большую часть пути, мужики несли гроб с покойником на руках. Музыканты из местного духового оркестра, презирая мороз, старались дуть в свои трубы во всю мощь лёгких. Они сыграли ни один реквием. Прозорова знали и уважали все. Особенно, музыканты, смело можно сказать, представители поселковой творческой интеллигенции.  Не скоро перегрузили гроб с телом Прозорова в машину. Дали ему возможность напоследок, как следует, «пройтись» в деревянном прикиде по нескольким улицам Бодайбо.

    Ирина ехала в катафалке, в числе тех, кому выпало находиться рядом с покойником, отправившимся в самый последний путь  в своей домовине. Лицо Ирины Татану было красным от слёз. Она, то и дело, поправляла лацкан пиджака, в которого был одет Прозоров. Он, хоть и был работником культуры, но редко носил костюмы. А вот сейчас… пришлось. Сам бог велел. Ирине казалось, что её дедушке холодно.

 

    Хоть и стояли в посёлке морозные дни, но весна, всё же, приближалась. Она как могла, отвоёвывала у холодного марта, свои позиции. Татану часто выходила за калитку собственного двора и молчаливо смотрела на дорогу, куда-то в даль. Нет, конечно же, она не ждала принца на белом коне, который должен был вот-вот приехать сюда за ней, а потом увезти её отсюда в тёплую сказочную страну.

    К ней иногда подходили люди, о чём-то спрашивали, сочувственно кивали головами, некоторые клали девушке руку на плечо. Подошёл и сосед Федя Плешаков. Он что-то ей говорил, переминаясь с ноги на ногу. Ирина смотрела в сторону и, казалось, что абсолютно ничего не видела. Взгляд её был отсутствующим. Фёдор, конечно же, понимал, что девушке сейчас не до него. Но когда же, наконец, придёт то время, когда Ирина обратит на него внимание? Может быть, никогда. Нет, он, хоть и скромный увалень, но не согласен с этим, с такой постановкой вопроса.          

    Но вот так незаметно наступила в Бодайбо середина марта. Не так уж и мал северный сибирский заснеженный посёлок золотодобытчиков. В тёплое время года здесь наступает промывочный сезон. Впрочем, не только здесь. Так всюду и везде, по России. Но март тут считался, почти что, официально зимним месяцем. В марте владычица на Севере Иркутской области зима, холодная и не торопливая… на уход. Это время и морозов, а к концу марта и долгих метелей. Только по тёплому времени года в окрестностях Бодайбо полным ходом производится добыча драгоценного металла, в основном, драгами. А сейчас они, всегда практически почти стоящие на месте суда спали, вмёрзшие в лёд затонов, искусственных котлованов… Но ремонт оборудования помаленьку шёл потому, что близился  сезон промывки.  А пока царила устойчивая, можно сказать, весенняя… зима.

     Сколько здесь, в своё время состоялось самых интересных и громких судеб, но много и таких, которые сломала, искалечила сама жизнь. Не пожалела, уничтожила. Там, где живут люди, существуют и проблемы. Оно верно, нет человека – нет проблемы. Но он есть, этот человек. В данном случае, она Ирина Татану. Полная сирота, в общем-то, ни кому не нужная, по большому и по малому, счёту красавица, самая пригожая в окрестностях Бодайбо.

     По мартовскому холодному снегу брела она, шестнадцатилетняя девочка, можно сказать, что и девушка, к маленькому автобусу, который довозил желающих улететь отсюда, из этого глухого угла, куда-нибудь - хоть на край света. Одна дорога из этих мест, которая ведёт к большому миру, существуют только через… аэропорт. Потому, что пока великая река Лена скована льдом, и до навигации ещё не скоро. Да и лучше самолётом убраться отсюда восвояси, быстрее, надёжнее будет. Сначала до Иркутска, а потом уже и дальше. Туда, куда глаза глядят, или в то место, где тебя, возможно, ждут. Но, чаще всего, в жизни получается так, что никто, никого и нигде не ждёт. Люди бывают на столько эгоистичны и черствы, что даже не подозревают об этом.

     Ирина Татану улетала отсюда не от хорошей жизни. Она, совсем юная и очень красивая, возможно, и сама не знала, почему, но бежала из Бодайбо, веря, что там, за горизонтом её ждут самые светлые перемены. Да и дед Архип говорил ей, что есть на земле человек, который, может быть, поможет ей встать на ноги. А встать, ой, как надо. Надеяться не на кого.  Только на себя. Ира терпеливо ожидала на ближайшей остановке  автобуса, следующего в аэропорт. С небольшим старым чемоданчиком, с маленькой сумочкой на плече, она то и дело, приплясывала на месте от холода.  Да и не мудрено. На ногах поношенные сапоги, видавшая виды коричневая дублёнка, старая шаль. Деньги имелись. Но она знала, что сейчас тратить их следует рачительно. Ведь совершенно неизвестно, что там… впереди. Может быть, и ничего страшного. Но, во всяком случае, манны небесной не предвидится. 

      Из-под шали глядели в этот холодный мир большие чёрные глаза, но заплаканные и очень грустные. Да, красавица, по всем статьям. Как раз из тех, которые смело и широко могут шагать на подиумы для показа всяких разных моделей одежды, да и демонстрировать свою  молодость. Таких ловят сутенеры и те улыбчивые субъекты, которые, самым наглым образом, занимаются торговлей людей, поставляют за рубеж, как сейчас многие выражаются, «свежее сексмясо». Но у Татану планы были совершенно иные. Она хотела спокойно жить, работать и ждать своего женского счастья. Как водиться, придёт пора - и найдётся любимый, один единственный и неповторимый.  Дай бог, что бы так происходило в жизни  у всех и… всегда.

     Подошёл автобус, и она с другими, несколькими пассажирами села в полупустой автобус, прощальным взглядом окинула улицу, где жила, и опустила вниз голову. Сняла старые шерстяные варежки, спрятав их в карман. Никто её в аэропорт не провожал. Добрые соседи, как могли, рано утром пожелали счастья и счастливого полёта. Вот и всё.

     Автобус тронулся с места и, проходя юзом задними колёсами по укатанному снегу, медленно поплыл по дороге в сторону аэропорта. Ирина даже была рада тому, что её никто не провожал. Она не хотела этого, лишние разговоры, вздохи и причитания. К чему и зачем? Когда и так всё ясно и понятно.  Для многих в Бодайбо точная дата её отлёта осталась тайной. Если бы это было бы не так, то, разумеется, обязательно пришли бы проводить  её в аэропорт, к примеру, Георгий и Марина Фролова. Да и другие не поленились бы, оторвали бы свои зады от мягких кресел и жестких табуреток. Ирина понимала, что они сделали бы этого из-за уважения к памяти её деда. Ведь Архип Филиппович Прозоров был не только отличным аккордеонистом и работником культуры с высшим образованием, но и прекрасным человеком. А ведь это, по большому счёту, дар божий. Да и по-настоящему хороших людей не так уж и много. Но принято считать, что подавляющее большинство.   

     Неторопливо автобус доехал до аэропорта, и пассажиры, не спеша, вышли из него на площадь перед сельским аэровокзалом. Без малой авиации людям всей Земли, как говорится, никуда – ни сейчас, ни потом. Ведь всё ещё летают между посёлками старые чехословацкие самолёты «Л-14», даже «Ил-18», пассажирские вертолёты, но большей частью – старые, но очень надёжные трудяги, «кукурузники» - «Ан-2». Придёт время, когда их заменят современные и комфортабельные лайнеры «Суперр-Джест-100». Если оно придёт… основательно и неотвратимо.

    Ирина, Направляясь с чемоданом в сторону аэровокзала, старого деревянного здания, Ирина машинально следила за тем, как на посадку заходил «Ан-2». На таком вот точно и предстояло через полтора часа ей улетать в Иркутск.

 

     Внутри вокзала её ждал Федя Плешаков. Каким-то, очень не понятным образом,  он узнал, что Ирина сегодня и навсегда, скорей всего, улетают из этих краёв на Дальний Восток. Ясно, она бежит отсюда не от хорошей жизни, таковой у неё здесь не ожидается.  Во многом её мама и папа постарались сделать всё, чтобы доброе имя дочери некоторые постарались очернить уже сейчас, когда она, по сути, находилась в отроческих летах и не в каких грехах не замешана.

    Плешаков вырвал из её рук чемоданчик и сказал:

    - Ира, не улетай никуда! Я прошу тебя. Там говорят, куда ты летишь, глухая и непроходимая тайга.

    - А здесь что, Федя?  Мандариновые рощи? Наивный ты… Тебе просто рассуждать.

    - Я не смогу без тебя жить. Ты же знаешь, я люблю тебя.

    - Тебе это только кажется, Федя. Тебе это чудится потому, что ты молод, силён и красив, и я не так страшна…

    - Что ты говоришь, Ирина! Страшна? Да красивей и добрей тебя нет и не будет никого в этом мире. Я очень…

     - Не договаривай. Я знаю, что ты скажешь. Ты сообщишь, что любишь меня. Ты ведь только что сообщил мне об этом. Может быть, это так, а может, и не нет. Но ты не держи на меня зла, потому что я не люблю тебя. И никому здесь не нужна.

     На какое то время в их разговоре возникла пауза. Каждый из молодых людей думал о чём-то своём. Мыслей хватало. Но они были разные. Ирина думала и гадала, что её ждёт там, впереди, сможет ли она  выжить без своего деда. Конечно, Фёдор думал и об этом тоже, о судьбе Ирины, но больше его заботило то, что теперь он не скоро увидит маленькую красавицу. Может быть, даже никогда они не встретятся. Как же им жить дальше? 

     - А там? Кому ты нужна там?- Возбуждённо сказал Фёдор.- А здесь мы поженимся! Пусть нам пока нет с тобой восемнадцати лет, но мы всем скажем, что очень хотим быть вместе…

     - Я не так добра, Федя, как ты считаешь,- серьёзно, по-взрослому ответила Татану.- Ты заблуждаешься. У меня хватит силы и воли ещё раз сказать, что я не люблю тебя. Если честно, то я никого не люблю. Кроме своего покойного деда. Но его нет… больше. Поэтому тут мне некого любить. Да и тебе учиться  надо будет, уже в этом году поступать в институт. Ты тоже уедешь отсюда. Я знаю. А потом вернёшься сюда и женишься на Таньке Рамаевой. Она, к тому времени, будет уже бухгалтером. Всё у вас рассчитано и продумано. За вас с Танькой ваши родители всё уже решили.

     - Плевать я хотел на Рамаеву и на всякие там институты! Ты для меня всё! И я клянусь, Ира, что найду тебя, где бы и с кем бы ты ни была!

     - Давай, для начала, присядем, что ли. Мест свободных много.

    Он кивнул головой, и они устроились на свободных местах. Рядом друг с другом. Со стороны можно было и на самом деле принять их за влюблённых. Но это было не так. Совсем не так. Ирина не питала ни каких чувств к своему бывшему школьному товарищу.

    Но они ещё долго разговаривали друг с другом. Иногда тихо, кивая головами. Порой разгорячено, жестикулируя руками.

    Но время расставаний всегда летит стремительно. Так случилось и сейчас. С взлётно-посадочной полосы к аэровокзалу подрулил «Ан-2», и они заспешили на посадку. Тут, вполне, провожающим можно было подходить прямо к самому самолёту.

    Он подал ей чемоданчик. Ирина, в знак благодарности, поцеловала в щеку Федю и вошла вовнутрь самолёта. Провожающие по просьбе техников отошли от самолёта на почтительное расстояние. Но Федя видел, как из самолёта смотрело на него лицо заплаканной Ирины Татану. Она махала ему руками.

     В очень удручённом состоянии Плешаков вышел из здания аэровокзала с большой бутылкой, полторашкой, пива в руках. Он сосал, на морозе, прямо из горлышка этот не слабоградусный напиток и взглядом провожал улетающий в дальнюю даль самолёт. Молод был Плешаков, потому и не знал, что ни какое спиртное, даже выпитое просто так или для успокоения души, не решает за нас ни сложных, ни простых проблем, тех самых, от которых мы пытаемся уйти традиционным способом. Но Фёдору никогда не суждено было стать пьяницей или алкоголиком, он не понимал и не принимал вкуса алкоголя. Потому и оставил эту большую бутылку пива на скамейке, наполовину не допитой. 

 

    Не прошло и двух часов, как Ирина она долетела до большого сибирского города Иркутска. Там пока ещё аэропорт, по сути, сливается с городом. Но говорят, что совсем скоро появится новый, более безопасный для взлётов и посадок, удалённый от города на приличное и безопасное для жителей Иркутска расстояние. А сейчас удобно для пассажиров, прилетающих и улетающих в другие города и веси. На троллейбусе отсюда легко и просто добраться до любой точки  этого сибирского мегаполиса.

    В здании аэровокзала стояла привычная суета, шум. Люди сновали туда и сюда, как муравьи. Постоянно через громкоговорители пассажиров информировали о прилёте и отлёте самолётов, о задержках рейсов… по метеоусловиям.

    Ирина, выстояв небольшую очередь к одной из касс, приобрела билет до Хабаровска. Потом, глянув на часы, поднялась наверх – в буфет. Поставила чемодан у столика. Купила чашку чёрного кофе и булочку.

     До отправки её рейса оставалось несколько часов, поэтому Татану сдала свою нехитрую поклажу в камеру хранения и вышла, то и дело сталкиваясь с суетливыми пассажирами, из здания аэровокзала на улицу.

     В Иркутске уже было тепло.  Ярко светило солнце, и чувствовалось, что весна, настоящая, с капелью, наступит здесь совсем скоро. Долго не заставит себя ждать.

     Ирина прошла к одной из скамеек, в центр площади, которую по круговой дороге объёзжали троллейбусы. Здесь стояла и пожилая лотошница, которая торговала мороженным. Женщина средних лет, в белом фартуке, иногда доставала из своего огромного синего ящика на колёсах свой товар. Всякий раз, после того, как с ней расплачивались, она подносила озябшие руки к губам, грела пальцы дыханием. Она, глянув на Ирину, доверительно сказала:

    - Есть же дураки, которые в такой холод едят мороженное. Но глупых мало. Если так плохо будут мороженное брать, то я в ледышку превращусь.

    - Дак, ведь тепло же! – Удивилась Татану.- Мне порцию эскимо «Праздничное».

    Ирина подала продавщице деньги. Та, ухмыльнувшись, подала ей сначала сдачи, потом и покупку.

    - Конечно,- заметила не без иронии лотошница, - на Северном Полюсе ещё и потеплей будет. Мы здесь ещё, как в раю.

    Танану, ничего не ответив на реплику, отошла в сторону и присела на скамейку. Разорвала зубами пакет с мороженным. Она вдруг на какое-то на мгновение глянула в сторону и увидела пожилого человека, якута или бурята, очень похожего и походкой, и внешностью на её деда, Архипа Филипповича Прозорова. Ирина машинально окликнула его, громко произнесла:

     - Дедушка! Это ты?

     Прохожий, неважнецки одетый человек, в старой шапчонке и поношенном зимнем пальто, оглянулся. Подошёл к ней и спросил:

     - Что, внучка?

     - Извините, я обозналась. Просто так… получилось.

     - Понятно. Я вот тоже прошу прощения… за беспокойство. Не найдётся ли у вас пять рублей?

     Она молча расстегнула сумочку и вынула оттуда десятку, подала старику. Тот взял деньги и, раскланявшись, пошёл восвояси. Явно, они нужны были ему не на хлеб, а на пиво. Совсем скоро её путь на Дальний Восток, к Тихому океану должен был продолжиться.

    Ирина летела в большом самолёте «Ту-154» в далёкий и не знакомый город Хабаровск. Но ей предстояло добираться ещё дальше, на север, в глухие неизведанные места.

    Большинство пассажиров дремало, по-возможности, уютно расположившись в своих креслах. Татану тоже клонило в сон, и она, облокотившись на спинку кресла, тоже решила поспать. Но её не дала этого сделать сидящая радом с ней пассажирка, девушка лет восемнадцати-девятнадцати, полнолицая блондинка. Она бесцеремонно толкнула её в бок:

    - Не спи! Мне же скучно так сидеть. Давай, поболтаем!

    - Это твоё дело. А если будешь тут своими окороками меня давить, то получишь, конкретно, в лоб.

    - Классно!

    - Что классно?

    - В лоб сама можешь получить. Меня прикололо совсем другое. Ты такая, блин, красивая! Меня Люба звать. А тебя?

    - Ирина. Я спать буду.

    - Ты так всю жизнь проспишь, красотка. Надо жить.

    - А что я делаю?

    - Вижу, что ты ещё ни в одном глазу, когда все девочки твоего возраста отрываются по полной программе. Ты ещё не жила на белом свете. Это сразу заметно. Я вот лечу в Южную Корею. Танцевать там буду. Тебя не возьмут. А жаль! Тебе, конкретно, нет восемнадцати лет, да и семнадцати тоже. Я в этом уверена.

     - Я знаю, как там… танцуют.

     - Ну, и что я такими… танцами с тринадцати лет занимаюсь. Нормально! И понимаешь, получаю удовольствие и эмоциональную разгрузку. Снимаю стресс. Мама сказала, что с этим не надо тянуть, и секс полезен для здоровья. Кроме этого, ещё и заработать можно. Не всегда, правда. Подарки дарят, сувениры всякие. Я из Иркутска. Там у меня любовник… Ему за пятьдесят лет. Ничего старик, щедрый. Но уже мне надоел.

    Молодая и очень болтливая, энергичная попутчица, явная прожигательница жизни смолоду, стала рассказывать о том, сколько у неё было сексуальных партнёров и какие они. «Ведь это же интересно!». Все разные. Она даже ведёт дневник о том, что у неё происходит в этом плане, и для прикола даёт его читать самым близким подругам, иногда и парням. А что особенного? Некоторые из них ещё толком то в этом плане не тронулись, в полных непонятках и не в теме. Пусть учатся. Люба рассказала и о том, как лишилась девственности. Практически, легла по первого попасшего. Для конспирации. Он старше её был раза в три, но это неважно. Зато никто о нём и ничего не знает. Да и она сама, вряд ли, когда-нибудь вспомнит это прыщавое лицо и пьяные глаза. Говорят, что женщина всегда держит в памяти образ своего первого мужчину. Именно того, кто лишил её девственности.

    - Замутки это,- засмеялась Любушка.- Я вот, например, только четвёртого своего мужика запомнила. Реактивный и большой. Такое, Ирочка, запоминается. Я даже за ним долго бегала, пока он мне полный отлуп не дал. Так что, врут всё бабы! Они не первого мужика помнят, а только того, кто им сделал… хорошо.

    - А разве так бывает, Люба? – С грустью и удивлением спросила Ирина.- Ведь без любви нельзя с мужчиной сближаться.

    - Много ты в жизни понимаешь, малолетка. Только так сейчас и бывает. Многие девочки до двадцати шести или даже семи лет находятся в активном творческом поиске. А потом… замуж выходят. Уже… подготовленные.

    - Да, ну тебя! Страшно и не понятно всё это.

    - Чего страшного? А презервативы на что? – Люба широко раскрыла глаза.- Ирка, но ты красивая, без базара. Так взяла бы тебя и задушила. Нет, не по злобе. Просто, от удовольствия.

    - Мне всё равно, красавица я или нет. Мой дедушка Архип говорил, что главное быть здоровой и счастливой, и немного... умной.

    - Оно правильно. Это так. Но только ты не ври! Никогда не вешай лапшу на уши старшим. Говорить неправду очень не хорошо. Тебе не всё равно. Просто ты ещё ничего не знаешь… Боишься. А стакан водки жахнешь или пяточку выкуришь, всё до фонаря будет.

    Попутчица Иры ещё что-то долго и взахлёб рассказывала о своей интересной и, как казалось ей, необычной жизни. Но Татану уже почти её не слушала. Она погружалась в сон. И виделось ей, что летит она над заснеженной землёй, как птица. А внизу стоит её дед, держит в левой руке свою шапчонку, прижав её к груди, а правой машет ей снизу, с земли.

     В Хабаровском аэропорту Ирину, конечно же, никто не встретил. Не было у неё, пригожей и красивой, даже нормальных знакомых на белом свете. Одна. Неприкаянна. Зато её попутчицу Любу встретили сразу трое смуглых парней. Не просто встретили, а каждый норовил принародно, как можно, ближе прижать эту юную и пышную даму к своему телу.

     Люба игриво помахала рукой Ирине. Парни обратили внимание на Ирину. Трудно было не сделать этого. Один из них жестом пригласил Татану в свою компанию. Но девушка демонстративно отвернулась от них и сразу направилась к билетной кассе.

Можно сказать, произошло почти чудо. Вернее, стечение обстоятельств. Ирине удалось пересесть на нужный, как говорится, авиационный борт буквально через двадцать минут. Повезло. Но ей-то сейчас было без разницы, когда улетать в незнакомые края: через час или даже через сутки. Татану, по большому счёту, никуда не торопилась.

    С борта самолёта «Ан-2» можно было увидеть, от горизонта до горизонта, только высокие горы, обросшие высокими соснами и кедрами. Сплошная необозримая тайга. Но если кто-то наивно считает, что это край нехоженых троп, то он заблуждается. Всё и везде на этой Земле уже прошёл Человек, из конца в конец. Всё ему ведомо, везде он побывал, даже там, где и не следовало ему находиться, совать свой нос.

   

    Но все пути, даже самые тяжёлые, когда-нибудь да кончаются. Наконец-то, Ирина  прилетала в глухой таёжный посёлок золотодобытчиков Заметный, на прииск "Вербинский". Здесь находилось и управление основного предприятия. Но пошла она не в гостиницу, а в дом к Залихватову, тому самому, о котором рассказывал её покойный дед. Не просто так говорил, а самыми добрыми словами отзывался об этом человеке.

    С замиранием сердца она стояла у калитки, за которой стоял добротный дом-пятистенка. Она, закусив губу, долго раздумывала и решала, как же поступить.

    Мимо проходил мужчина лет тридцати-пяти сорока, в телогрейке, в шапке-вязанке. Он по-простецки ей сказал:

    - Чего девушка стоишь у калитки? Гриша дома, я знаю. У них вон, всё, как у людей, звонок электрический имеется. Нажми кнопку и ты, считай, у цели.

    - Спасибо! Я так и сделаю.

    - Ни фига себе!

    - Что-то не так?

    - Всё так! Это я… выпал в осадок. До чего ж ты красивая! Обалдеть и не встать!

    - Вы преувеличиваете…

    - Ладно. Пусть я преувеличиваю… Но до чего ж ты, девушка, красивая. Пригожая просто!

     Сказав это, мужик махнул рукой и пошёл своей дорогой. Ирина, наконец-то, осмелилась – нажала на кнопку звонка. За калиткой начала лениво лаять собака, скрипнула дверь. Послышались шаги – и калитка открылась. Перед Ириной предстал седовласый, в возрасте, но очень крепкий мужик. Он был в синих трикотажных штанах и в клетчатой рубашке. Хозяин дома сказал:

    - Вам кого, девушка?

    - Вас мне надо, Григорий Кузьмич. Понимаете, так всё быстро и сразу не объяснишь…

    - А ничего тут объяснять не надо. Проходите в дом. Чаю выпьем. Там всё нам и расскажете. Сядем рядком и поговорим ладком.

     Он взял из рук Ирины чемодан. Сам пошёл вперёд, чтобы не дать возможность своей не такой уж и злобной псине отыграться на юной незнакомке. Залихватов крикнул молодой лайке, суке, точнее, громко и не возражающим тоном сказал:

     - Репка, марш в будку! Сиди там и не каркай!

    Собака послушалась хозяина беспрекословно, мгновенно спряталось в своём привычном жилье. Залихватов пропустил Ирину вперёд, открыл перед ней дверь, потом и сам прошёл в горницу.

    Там незнакомку встретила его, миловидная и приятная женщина, но уже не молодая, Екатерина Михайловна.

    - Катя,- сказал Залихватов,- сначала давай гостью чаем напоим. А потом уже все вопросы будем ей задавать. Видишь, человек совсем замёрз. Ясно, что с самолёта.

     Залихватов поставил чемоданчик Татану перед дверью. Снял с неё шубейку, устроил на вешалке. Шаль Ирина пристроила сама там же.

    - Устраивайся, девушка, у стола, - сказала Екатерина Михайловна.- В ногах правды нет.

    Ирина послушно села на самый краешек стула, понимая, что говорить, ей всё равно, придётся. Никуда от этого не деться. Тем более, судьба её сейчас целиком и полностью зависела от этих людей.

    - И всё же,- сказала хозяйка дома, - не удержусь и один вопрос задам. Откуда такие вот красивые да пригожие девочки берутся?

    Татану приподнялась со стула и сказала:

    - Я из посёлка Бодайбо Иркутской области. Я – Ирина Татану. Мамы и отца давно в живых нет. Дедушка, Архип Филиппович, умер совсем не давно… так вот…

    Она не знала, что сказать дальше и вместо того, чтобы продолжать свой рассказ дальше, залилась слезами.  Екатерина Михайловна тоже не удержалась и заплакала. Хозяйка дома встала с места и подошла к девушке, прижала её к своей груди. Залихватов только махнул рукой и даже не встал с табуретки, он тоже был в расстроенных чувствах.

     Когда все уселись за столом, и Екатерина Михайловна стала разливать по чашкам горячий чай, Ирина стала рассказывать им всё о себе, начиная с самых детских лет. У хозяйки от услышанного упала на пол блюдце. Несколько раз рассыпались конфеты. Но, в конце концов, она села тоже окончательно села за стол и стала слушать, подперев голову рукой. Говорила только Ирина. Они пока не задавали ни каких вопросов.

     

     А рассказать ей было что. Это пьяные сцены родителей, постоянные скандалы, пьянки. Ира помнила, как в их доме постоянно находились совсем ей не знакомые дядьки, когда её отец был на охоте. Потом она рассказала, как замерзла в снегу её мать, как сгорел, вместе с домом, её отец. После Татану поведала о самом последнем горе, постигшем её, о смерти деда.

     Екатерина Михайловна временами платочком утирала слезу, а Залихватов тяжело вздыхал. Лицо его было мрачным.

    - Моё ты горюшко,- вздохнула хозяйка дома,- сколько же выпало несчастий на твою долю! Бедная девочка!

    - Будешь у нас жить… вместо дочери,- предложил Григорий Кузьмич.- Тебе будет тут хорошо. А если не понравиться, то жильё мы тебе подыщем.

    - Какое жильё, Гриша?- Екатерина Михайловна находилась под тягостным впечатлением рассказов о своей юной жизни Татану.- Ира у нас будет жить до конца дней своих. Нам с тобой… она и нужна была всегда. Славная девочка. И комнату ни какую в порядок приводить не надо. Она там и будет обитать, где раньше Алина жила.

    - Алина ваша дочь? Я догадалась,- сказала Татану.- Она, наверное, сейчас в Хабаровске или даже в Москве.

    - Она… Ты знаешь, Ирочка, мы уже третий год живём тоже… в большом горе,- с горечью в голосе произнесла Екатерина Михайловна.- Наша Алинушка лежит здесь, на сельском кладбище. Уже третий год, как её нет.

    - Простите, я же не знала,- растрогалась и смутилась Ирина.- Боже мой, что же это делается? Почему так?

    - Да вот так,- Залихватов развёл руками.- Училась в Лондоне. Думали, что забугорное образование что-то ей даст. А там её убили какие-то отморозки, и виноватых не оказалось. Концы в воду. Хорошо, что мы тело сюда смогли доставить…

     Теперь уже они, хозяева дома, рассказывали о том, как нелегко приходиться им сейчас. К месту пришлась известная поговорка, что «знал бы, где упасть, соломки бы подстелил». Конечно же, эта рана у отца и матери не заживёт никогда. Родителям смерть собственного ребёнка забыть невозможно, если они не растеряли, не пропили свои человеческие качества. Так устроен Мир. Хорошо или плохо, но вот именно так. Тут не только грешно, но даже и бесполезно ропать на Создателя. Ничего такое возмущение не даст, лишь обнажит и без того не заживающие раны. Вот и жили теперь Залихватовы вдвоём. По инерции. Ожидали окончательной старости, а потом и  - гробовой доски.

    - А вот теперь снова мы втроём будем,- с грустью улыбнулась Екатерина Михайловна.- Ты же у нас останешься, Ира?

   - Я ничего пока ещё не знаю,- мудро и уклончиво ответила Ирина.- Кто ведает, что будет завтра?

   - Это верно,- согласился Залихватов.- Но помни одно, Ира. Ты всегда самый желанный человек в этом доме. В обиду мы тебя не дадим. С одной стороны, я хочу сказать, правильно сделал. Архип Филиппович, что сказал, что… где-то у тебя, на земле этой грешной, есть твой родной отец. Но вот нужно ли тебе его искать?

    - Нет,- ответила Ирина.- Он не нужен мне. Ведь он даже не знает и не ведает о моём  существовании.

    - Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается,- сказала хозяйка дома.- Ты, Ирочка, устраивайся в комнате и Алинушки. Я понимаю, что тяжело там морально, но…

    - Я постараюсь найти себе жильё,- заверила их Татану.- Я вас понимаю. Нелегко так. Непривычно и… страшно. Вы будете всегда видеть и знать, что вместо вашей… Алины, здесь живёт какая-то совсем чужая…

    - Может быть, ты, Ирочка и права,- Григорий Кузьмич положил руку девушке на плечо.- Может быть… Наверное, должно пройти ещё какое-то время, чтобы мы привыкли ко всему этому.

   - Да ведь, я понимаю, что Ирочке тоже в такой гнетущей обстановке будет нелегко,- Екатерина Михайловна убирала посуду со стола и носила её в мойку.- Ладно, поговорили. Растормошили друг другу души. Иди, отдыхай, Ирочка. На днях всё решиться… Мне рано завтра на работу. Я хоть и на пенсии, но вот почтальоном здесь тружусь, в посёлке Заметном.

    - Мне тоже завтра с самого утра на драгу «Ближнюю», - сказал Залихватов.- Я там драгёром работаю. Так, что, Ирочка,  помогу тебе и с устройством на работу, и с жильём.

    - Спасибо вам за всё,- Ирина была благодарна не знаком людям за тёплый приём.- Пойду. Я ведь и вправду очень хочу спать.

     Она встала из-за стола и отправилась в одну из комнат на первом этаже, туда, где несколько лет тому назад жила Алина. А теперь осталась только память о ней. Фотографии, вещи, сувениры… Тут было многое из того, что могло бы создать иллюзию жизни. Но чувствовалось, что человека уже давно нет на белом свете, совсем юной девушки.

     Татану включила в комнате свет. С тоской посмотрела на большой цветной портрет симпатичной светлоликой Алины, висящий на стене; на книги, аккуратно расставленные по полкам… Не так уж и давно на этом раскладном диване спала другая девушка. Ирина вздохнула. Выбирать не приходилось. Во всяком случае, сегодня. Возможно, так будет ещё несколько дней.     

 

     В посёлке Заметный, который, если с юмором сказать, считался официально, как бы, столицей прииска «Вербинского», Ирину, конечно же, Залихватоваы особо не ждали. Она, как говориться, упала на них, как снег на голову. Но, явно, они были довольны тем, что появилась здесь, в поселке, красивая девушка Ирина. Пусть она совсем не дочь им, но всё же… Они считали, что обязаны ей помочь. По многим причинам. Хотя бы, ради памяти своей дочери Алины.

    А взяла к себе, не без стараний Залихватовых, в свой ветхий домишко бабка Корнилиха, точнее, Ефросинья Ивановна Корнилова, знатная сполостчица. Может быть, в словарях и слова такой лексической единицы и не значится, но сама профессия и поныне существует. Да и всегда так будет, покуда добывается рассыпное самородное золото в России.

     Вечером они сидели вдвоём в горнице, вместе коротали время. Ефросинья Ивановна вязала, на заказ или от нечего делать, свитерок для пяти-шестилетнего ребёнка, а Ира Татану, держала в руках книжку и слушала всё то, о чём ей говорила старая женщина.

     - Я, Ира, всю свою жизнь  Вербинскому прииску отдала,- Ефросинья Ивановна с большой охотой рассказывала о себе.- Я тут сполостчицей всю жизнь проработала.

    - Я ещё в Бодайбо слышала о такой профессии. Это что-то, связанное с добычей золота?

     - Самым прямым образом. Сполостчик – это человек, который и занимается съёмом золота с резиновых ковриков. Я вот всегда при сопровождении двух вооружённых охранников не только выгребала со специальных резиновых ковриков металл, добытый за смену. Но и мне доверялось вести его под охраной в бронированную комнату в управлении, где для этого имелся специальный сейф.  Правда, чаще всего такие чугунные ящики стояли в приисковой камералке.

    - Что такое камералка, Ефросинья Ивановна?

    - Это такое вот помещение, большая комната, в которой хранятся и образцы самой различной породы. Вот ты и прикинь, что я, Корнилова Ефросинья Ивановна, была на прииске человеком, которому все и всё доверяли.

    - Это ведь сложно, как говорят люди, стоять у воды и ног не замочить.   

    - Ничего сложного. Надо просто быть честным и ответственным человеком. И вся сложность. За долгие годы этой вот, не совсем простой,  работы через мои руки прошли, пожалуй, не килограммы, а тонны золота. Это не сложно подсчитать. Можно перемножить норму суточной добычи золота, к примеру, на трёх гидравликах и трёх драгах, вместе, на количество проработанных мной смен.

    - И вы считали?   

     Наивный, чисто детский вопрос. Но зачем ей было считать, сколько за всю жизнь драгоценного металла ей пришлось снять с ковриков и отправить под охранной в специальный бронированный сейф? Ефросинья Ивановна и так знала, что очень много золота она держала вот этими, своими руками. Если всё сложить воедино, то, на самом деле получится десятки тонн. Не стоит всё до граммов прикидывать, мелочиться не следует. Ведь она только сполостчиком проработала на прииске двадцать восемь лет. Теперь  вот со дня на день ждала своей смерти, и не от ого этого не скрывала. Порой даже утомляла первых встречных разговорами о том, что вот-вот её, сердешную, господь приберёт. Что ж тут скажешь? Таковы не только старики, а почти все люди. У кого, что болит, тот об этом и говорит. Она приближение своей скорой смерти чувствовала. Поэтому сейчас не преминула Ирине сообщить, что её халупа ей, девчонке, достанется.

    - Что вы такое говорите, Ефросинья Ивановна?- Татану откровенно запротестовала.- Вы ещё долго проживёте. Я же вижу.

    - Что ты там видишь голубушка, одному Богу ведомо. А я вот говорю то, что знаю. Как быстро жизнь-то прошла.

     Старушка вспомнила, как совсем не так и давно, кажется, она такой же молодой, как Ирина, была. И тоже я здесь красавицей считалась. Может, не такой, как ты, но на меня мужики засматривались. Но вот от них, мужиков, все неприятности и получаются. Правда, мой старик Максим – нормальным был. Пять лет тому назад умер. Всю жизнь в местном леспромхозе проработал вальщиком леса. Такие вот дела.

    Конечно, Ирина понимала, что все люди о смерти говорят и думают – и стар, и мал. Наверное, без неё и жизни то нет. Но сейчас она искренне хотела, что бы все люди на белом свете долго и счастливо. Абсолютно все, даже те, которые ничего хорошего ей в жизни не сделали. К примеру, Анастасия  Климовна. Пусть живёт триста лет. Может быть, когда-нибудь поймёт, что напрасно она обижала её, сироту. Да ведь она ещё и мать Феде. А к нему Ирина хорошо относится. Пусть не любит. Неважно. Ведь по-настоящему, по-злому, она ещё не научилась людей то ненавидеть. Да и незачем это.    

    - Я не люблю, когда умирают люди. Зачем это? Я хочу, чтобы все жили богато и счастливо.

    - Глупышка. Так не бывает. Да и зачем такое, долго жить? Ведь даже, Ирочка, металл устаёт. А человек ведь – не железный. Но почему люди умирают, я не ведаю.

     - А есть ли он?

     - Глупые вопросы задаёшь, Ирочка. С возрастом поймёшь, что он есть, и всё в его руках и власти. Тут тебе даже в церковь ходить не надо будет. Всё ясно.

     - Но я не понимаю, почему люди умирают. Пусть они устают, но можно отдохнуть и дальше жить.

     -.Это ты не у меня спрашивай, а самого Господа Бога. Да и он не станет на это отвечать. Тут другой вопрос имеется. Почему тебя твой хороший знакомый и, получается, защитник не мог к себе на драгу «Ближнюю» устроить? Он ведь там не последний человек. Драгёр и одновременно начальник всего этого золотодобывающего объекта, у них там сейчас совмещение. Гриша, как бы, там главный драгёр.

    - Григорий Кузьмич мне объяснил. У них, на драге, женщины только поварами работают. Мне сказали, что для этого учиться надо. Вот откроют самые первые  курсы в районе, так обязательно выучусь… Дядя Гриша сказал, что сразу же меня к себе на драгу и заберёт. Работа хорошая, посменная. Да и сейчас она у меня не плохая. Я в механической мастерской инструментальщицей уже два дня  работаю. Я же вам говорила.

    - Помню, конечно. Хоть и больная и старая, но я пока нахожусь  в разуме. Знаю, ты там мужикам всякие гаечные ключи выдаёшь под расписку и прочие железяки. Хлопотное дело. Но не такое уж и тяжёлое. Вообще, тебе учиться надо. Сейчас без бумажки совсем человека нет. Одно название. Да и порой и дипломы то не спасают молодых от всяких жизненных неприятностей. Круто всё пошло. Никто и ни кому не нужен.

     Не стало с ней Татану спорить. Да и зачем? Тут Ефросинья Ивановна права. Учиться обязательно надо. Ирине об этом и то же самое часто говорил дед Архип Филиппович. Надо будет потом этим заняться. Ведь она, Ирина, даже среднюю школу пока не закончила. Из девятого класса ушла. А теперь вот начинает понимать, что дура была. Даже здесь, в тайге, на прииске,  кругом грамотные. Многие даже с высшим образованием, а в работягах ходят.

    - А как ты хотела, милая? Золото знаний требует. Никуда не денешься. Ведь у меня тоже горно-металлургический  техникум за плечами. А всё одно… жизнь к закату пошла.

    Бабка Корнилиха на какое-то мгновение замолчала и с грустью посмотрела в окно, как будто кто-то не видимый ждал её там, на завалинке, и манил к себе пальцем.

 

     Деревья в небольшой лиственной роще уже начали пускать листву. Стояла середина мая, и тепло ощущалась, потому Ирина и была одета в лёгкую куртку и спортивную шапочку. Она сидела здесь, на сельском кладбище посёлка Заметного, на скамеечке у небольшого столика. Птицы пели, свистели и щебетали на все голоса, но Татану их словно не слышала. Она ела шоколадные конфеты, запивая их газированной водой. Рядом лежали бумажные пакеты с пирожками и пирожными.

     Девушка со страданием смотрела на металлический памятник, поставленный здесь, на ухоженном, но утопающем в зелени, погосте. Точнее взгляд её был зафиксирован на фотографии, плотно и надёжно прикрученной к железу. На Ирину, как будто, смотрело из… ниоткуда лицо бабки Корнилихи, знатной сполостчичы.  Да, это она. Умерла. На пластинке под образом её, на керамике, всё написано: «Корнилова Ефросинья Ивановна, 1935 – 2010 г.».

    Татану развернула бумажный пакетик с пирожками, стряхнула ладонью со стола на землю муравьёв и жучков. Отломила кусочек пирожного и тихо сказала:

     - Вот и ты меня оставила, Ефросинья Ивановна. Куда же ты поспешила, добрая старушка? Посмотри, весна пришла. Совсем скоро наступит и лето. Почему вы все умираете? Зачем, когда ведь можно и пожить?

    Невдалеке слышался звук машины, надрывный женский плач. Да, там, невдалеке, привезли усопшего и собирались хоронить. Отдалённый звуки голосов, а потом надрывная музыка, реквием, льющийся из динамиков. Ирина сейчас вспоминала свою мать, смазливую якутку, но всегда пьяную и с растрёпанными волосами. Потом ей представился образ отца. Красивый и стройный молдаванин, в штормовке защитного цвета, в серой фуражке, за спиной – карабин. И улыбка, и хитрый взгляд… с прищуром. Но это обман… Тарас Татану всегда был бесхитростным и, во многом, доверчивым и беззлобным человеком.

    Потом, откуда-то, из не давнего прошлого пришёл к ней сюда, на это сельское кладбище и её дед, Архип Прозоров. Старый якут с морщинистым коричневым лицом, с большими руками, сутулый, но крепкотелый. На нём зелёная клетчатая рубашка и чёрные брюки, заправленные под старые хромовые сапоги. Смотрел он из памяти девушки виновато, куда-то, в сторону.

    - Всех я вас помню,- со слезами в голосе сказала Татану.- Разве же смогу вас забыть? И тебя, Ефросинья Ивановна, всегда буду помнить. Ты меня научила вязать. Ты очень добрая  женщина. Если бы таких, как ты, было побольше на свете, то всем на земле жилось бы хорошо. Люди бы не разделяли друг друга на бедных и богатых. На всей планете существовал бы рай. Впрочем, бабушка Фрося, я не ведаю, что говорю. Глупости, конечно. Но знаю, что без тебя мне будет очень тяжело.

    Она не заметила, как к ней подошли супруги Залихватовы. Молчаливые, печальные.

    - С кем ты, Ирочка, разговариваешь? – Спросила Екатерина Михайловна.- Ну, да, конечно. Ты же разговариваешь с бабушкой Корниловой. Хорошим она была человеком, даже ни чета всем нам.

    - С ней, с Ефросиньей Ивановной, можно и нужно разговаривать,- согласился с доводами жены Григорий Кузьмич.- Редкая женщина. По всем статьям.

    Он взял сумку из рук супруги, достал оттуда недопитую бутылку с водкой, две рюмки, целлофановый пакетик с нарезанной колбасой. Разлил водку по рюмкам и сказал:

    - А мы, Ирочка, на могиле нашей дочурки Алины были. Оттуда идём. Проведали её, помянули.

    - Я ходила к ней,- сообщила Ирина.- Посидела там немного.

    - Мы это поняли,- Григорий Кузьмич достал из пакета ещё и кулёк с конфетами.- Ты там порядок навела. На могилке. Давай и мы, Катя, помянем Ивановну.

     Залихватовы взяли рюмки в руки. Выпили. Закусили колбасой. Тут же Екатерина Михайловна, по-хозяйски, собрала всё выложенное на стол в сумку.

    - Ты, Ирочка, перебиралась бы к нам, сказала она.- Плохо одной-то в доме жить.

    - Нормально,- ответила Ирина. – Надо к самостоятельности привыкать. Я уже взрослая.

    - Я эту самостоятельность знаю,-  с недовольством сказал Залихватов.- Я в курсе, что этот урод из Хабаровска, Граков, не пришей к одному месту рукав, наглым образом ухлёстывает за тобой.

    - Ну, и что! Может быть, он мне нравиться,- улыбнулась Татану.- Мне уже скоро будет семнадцать лет.

    - Что там может нравиться?- Удивилась Залихватова.- Маленький, рыжий, кривоногий и очкастый алкоголик. Когда ты идёшь с ним по посёлку, то очень многим кажется, что тебя в плен взял инопланетянин.

     - И парень этот, так называемый менеджер,- заметил Залихватов, - гадкий человек. Очень многим зла понаделал. Почти каждому должен здесь деньги. Он наглый, Ира. Скоро и ты будешь его содержать, как многие.

     - Зря вы так о нём, дядя Гриша,- обиделась Ирина.- Он очень умный и… заботливый.

    - Пойми, Ира, я не смогу тебя защитить,-  Залихватов был озабочен.- Ну, врезал я ему один раз за то, что он тебя грязью поливал перед мужиками и клялся, что сделает с тобой всё, что захочет…

    - Ничего у нас с ним не было,- смущённо пояснила Ирина.- Но может быть, и будет…  Мне он очень нравится, поймите. Он…

    - Ладно, Гриша, не смущай девчонку,- Екатерина Михайловна решительно настроилась уходить с кладбища.- Тут ты ей не указ. Я, всё же, очень хочу, чтобы ты, Ирочка, к нам перебралась.

    - Не могу я,- призналась Татану.- Мне очень трудно. Да и вам тоже. Я же вижу, что вы всё думаете об Алине…

     - Ну, дак, и что? На то человеку и голова дана, чтобы думать,- пожал плечами Григорий Кузьмич.- Все думают, как могут.

     - Не обижайтесь, - Ирина не хотела задеть их ненароком неосторожным словом,- но она, Алина, для вас… живая. А я ещё… не родилась.

     - Мудро ты заметила,- кивнул головой Залихватов.- Но, возможно, ты права. Пойдёшь с нами в посёлок или тут, на природе, просидишь?

     - Нет. Побуду здесь немного,- сказала Ирина.- Тут хорошо. Я чувствую, что вокруг меня много людей… живых людей.

     - Не забывай нас, Ирочка,-  с грустью улыбнулась Екатерина Михайловна.- Заходи в любое время суток. Ты наша.

     Залихватовы молча ушли с кладбища, спускаясь вниз, в ложбину, по пригорку.

Ирина тяжело вздохнула, подпёла ладонью подбородок и заплакала.

        

     Домик с покосившейся крышей, в котором сейчас жила Татану, успевшая приобрести прозвище «Пригожая»,  после смерти старушки так и остался  в собственности Ирины. Всё справедливо. Ведь именно Ирина ухаживала за доброй пожилой и больной женщиной в последние годы её жизни, она и похоронила её, когда пришло время. Не совсем, правда, она. Тут и руководство прииска подсуетилось. Даже обещали со временем мраморный памятник поставить. Надо подождать, пока земля осядет.

     Посёлок Заметный – не велик и не мал. Таких в России, от Востока до Запада, особенно, на Севере, существует великое множество Пятьсот-шестьсот дворов – вот и весь расклад.  Ирина шла, не спеша, домой и вспоминала, свои первые дни работы в механической мастерской.

     Она рада была тому, что ей дали возможность работать. Не за большие деньги, но всё же. Инструментальщица на механической базе – это тоже не так уж и плохо.

     А понедельник начался, как обычно. Она открыла свой небольшой склад в механической мастерской и почти сразу же стала выдавать работягам под расписку не только гаечные ключи, но заодно и спецодежду. Никто девчонку особо не обижал, хотя её, без преувеличения, сногсшибательная  красота бросалась многим в глаза. Не просто бросалась, а доводила мужиков до отчаянных и тяжких глубоких вздохов. Красивая, что - правда, то - правда, но больно уж молодая.

     Многих удерживало от проявления страстей и ухаживаний за Ириной то, что они пронимали: с малолеткой опасно связываться, подсудное дело, если что, да и не гоже это. Так только, со стороны полюбоваться… подрастающим поколением. Такое не возбраняется. А подлости по отношению к детям Господь не простит. Это уж, само собой. Жизнью доказано.

     Но нашёлся, всё-таки, ушлый и приезжий. Вот и сегодня он даже пытался прорваться туда к ней, к Татану, на склад. Но мужики его самым простым образом, оттащили. И технический руководитель драги «Ближняя» Илья Баринов отвёл в сторонку Гракова, взял его за грудь и сказал предупредительно:

    - У меня к тебе, паренёк-недомерок, имеется пара вопросов. И я хочу тебе их задать.

    - Задавай свои вопросы, - Граков вёл себя довольно смело.- Но лапы от меня убери, а то… не очень тебе хорошо здесь придётся.

     Баринов разжал руку. Вопросительно посмотрел на рыжего, страшненько мужичка.

     - Кто тебе давал права вести себя так нагло с Пригожей, то есть с Ириной Татану?- Сказал Баринов. - Тебе, видать, не сообщили, что она не прикосновенна.

     - Я сам себе это право дал! Понял? А какая она… там посмотрим. А будешь хорохориться, то своё получишь.

     - Ты знаешь, дружок-пирожок, мне угрожать не надо. Я прекрасно понимаю, что такие, как вот ты, как бы, менеджеры держаться к краевой конторе, благодаря мохнатой лапе какого-нибудь родственничка. Так вот, ты меня знаешь, я техрук с драги «Ближней» Илья Баринов. А теперь ты чётко и внятно, и не дыши на меня перегаром, расскажи, кто ты и что здесь делаешь.

     - Слушай, если ты такой любопытный. Я - Герман Владимирович Граков. Здесь часто бываю в командировке, в качестве сопровождающего группы ремонтников золотодобывающего оборудования, то есть драг, гидравлик, заодно, и бульдозеров. Я здесь не один, имей в виду, со мной ещё пятеро крепких парней. А то ты не знаешь. Фирма наша называется «Ремонтник».

    - Вот это уже другой разговор, Гера. Значит, слушай. Парней твоих мы паковать никуда не станем. Их просто не за что. Они не при делах. А вот тебя, при возможности, я лично зарою или, где-нибудь, в затоне утоплю. С большим удовольствием. Может так получиться, господин ремонтник, что тебя уже никто никогда не сможет отремонтировать.

     - Пробуй, Ильюха. Но не получится этот дохлый номер, факт.

     - Надо же! Обезьяна, а на человеческом языке разговаривает. Запомню, кнут! Я для тебя не Ильюха, а Илья Аркадьевич. Если с головы нашей малолетней красавицы упадёт хоть один волос, то, Гера, уверяю тебя, ты не умрёшь от простуды… Диагноз будет совсем другой.

    - С головы у неё волос, может быть, и не упадёт. Но только  вот с какого другого места… осыплется. Запросто. А голову Пригожей беречь будем. Красивая у неё голова, но не очень умная. Ты чего, не видишь, что эта девчушка создана для крутого секса. Скоро вы все это поймёте.

    Технический руководитель не удержался и сделал крутой замах кулаком, чтобы пришибить этого наглого дохляка, но ему не дали  этого сделать мужики. Они молча растащили конфликтующих в разные стороны. 

     …Но разговоры – разговорами, а, всё-таки, этот Гера Граков умудрился сломить волю юной и наивной красавицы Ирины. Его наглость казалось ей каким-то ухарством, геройством, желанием любить и быть любимым. Недели не прошло, как Татану и Граков слишком часто стали появляться вместе на людях. Вот и сейчас они шли по посёлку в дом к Ирине. Гера держал в руке большую кожаную сумку, в которой лежали две бутылки хорошего вина, конфеты, колбаса. Ушлый рыжий карлик именно сегодня ночью намеревался устроить пир на весь мир и сломить волю Пригожей. Но она, в принципе, уже была подсознательно готова к этому. Девушка первый раз в жизни полюбила. А может быть, это ей только казалось.

    Они шли по посёлку открыто, не опасаясь ни чьих толков и разговоров, судов и пересудов. Татану смеялась, часто останавливалась, о чём-то расспрашивала его. Он деловито отвечал на вопросы, нахмурив свой узкий лоб. Он никак не выглядел на своих тридцать лет с хвостиком, а вот на сорок пять, пожалуй. Да и нельзя ведь, как  считало большинство местных жителей, определить по внешнему виду обезьяны несведущему в вопросах зоологии гражданам, сколько примату годочков.

     И вот, наконец-то, они подошли к её дому, к той самой избушке, где Ира проживала со старушкой Корниловой.

 

     На своём участке, супруги Залихватовы садили картошку. Григорий Кузьмич делал лопатой ямки,  а Екатерина Михайловна кидала в каждую из них по нескольку клубней и аккуратно руками зарывала их.

     На мгновение остановившись, встав в полный рост, она сказала:

     - Я вот о чём думаю, Гриша. Пропадает наша Ира, наша Пригожая. Ведь ясно, что этот прохвост Граков совратит её и бросит.

     - Так и будет. Я в этом не сомневаюсь, Катя. Ну, что я могу сделать?

     - Поговори с ней и с ним, как мужчина.

     - Неужели ты не понимаешь, что это бесполезно? Видит Бог, что я не в силах остановить этого. Мы же не можем связать Пригожую и силой притащить в наш дом.

     - А я, Гриша, по ночам часто думаю о нашей  доченьке, Алиночке. Но я думаю не только о ней, но и об Ирочке тоже. Понимаешь, что, если что-то случится с девочкой, мы с тобой будем виноваты.

     - Не говори вздора, Катя! Это у неё молодость. А она зачастую бесшабашна, и тут молодняку ничего не докажешь. Даже если он делает крутые и глупые ошибки.

     - Может быть, ты попробовал бы, как-то, перетянуть её к себе на драгу «Ближнюю».

     - Кем её взять к нам? У неё нет ни какой технической специальности. Поварихой? Но, сама знаешь, у нас берут на эту специальность только людей, имеющих «корочки», удостоверения по этой специальности. При первой же возможности, как только в районе или крае, откроются курсы поваров, Ирину пошлют на учёбу. Я уже заранее договорился, с кем надо. Но пока…

     - А может быть, следует Ирочке всё рассказать? Она должна знать, кто её отец.

    - Я в письмах обещал её покойной матери Марии никогда этого не делать. Только в самом экстремальном случае. Мария никак не могла простить отца Ирины… Воля усопшего. Понимаешь?

     - Это её воля – полная глупость и чушь!  Чего там было прощать?  Мария считала, что он её не любит. И он ведь так же думал. Оба… гордые. Он ведь не знает, что когда  уехал из Бодайбо, то Маша была беременна от него. А там… он писал, узнал, что она вышла замуж за Тараса Татану. Чего тут не понять? Потом ему сообщили, что Мария умерла, когда она ещё была живая и вся в цвету. Занималась развратом, чего греха таить. Я считаю, что  Ирина, должна знать, что у неё есть настоящий отец, и он сможет защитить её… Ты же ведь у меня, хоть и бравый, но не знаешь, как это сделать.

     - А ты знаешь?

     - Не хватало нам с тобой, Гриша, ещё поссориться. Всё, передохнули - и хватит. Давай дальше садить картошку.

    Залихватов с силой вбил лезвие лопаты в землю и выворотил наружу огромный пласт земли.  Поднял голову вверх. Над головой летел клин гусей. Они возвращались домой из дальних южных мест. Кричали жалобно, будто делились с людьми своими страданиями. Ведь им часто приходится коротать время на чужбине.

 

     За столом, в доме у Пригожей, вольготно чувствовал себя Гера Грабов. В горнице было тепло, вовсю горел огонь в печке. Представитель краевой фирмы «Ремонтник» был раздет до пояса. Ясно. Потому, что жарко. Ирина тоже в халатике. Он разлил вино по стаканчикам и сказал гнусаво:

     - Пей, Ира! Я приказываю!

     - Я никогда в жизни не пила ничего спиртного. И почему ты мне приказываешь? Я не понимаю этого. Я не люблю, когда мне приказывают.

     - Да, это я шучу, глупенькая. Я не приказываю, я просто прошу. Ты - самая пригожая из всех пригожих в мире. Я понял, что мне без тебя жизни нет.

      - Правда, Гера?

      - Ещё какая, правда! Ты выпей, так легче будет расслабиться.

      Он взял в руки стакан с вином и жестом показал ей, что она должна сделать тоже самое. Гера выпил. Татану, зажмурив глаза, выпила всё содержимое стакана. Поставила его  на стол.

     - Ты знаешь,- она на мгновение прикрыла глаза, - что-то сразу же закружилась голова.

     - А ты закусывай. Вон колбасу бери или конфеты.

     Она протянула руку за конфетой и тут же потеряла сознание. Её тело завалилось набок. Гера взял её на руку и пронёс её на диван, в соседнюю комнату, положил на диван. Потом налил себе не в стаканчик, а в стоящую рядом алюминиевую кружку, и залпом выпил. Ему не впервой.

     - Вот и готова, тёлка,- он громко и звонко, с азартом и восторгом хлопнул в ладоши.- Трахаться подано!

     Потом Граков разделся до гола, бросил одежду прямо тут же, в горнице. Выключил свет  и пошел в горницу, где Ирина так и не пришла в себя.

     Ночь для неё была мучительна и прекрасна. Болела голова. Но она стала женщиной. И ощущения её, конечно же, ясны и понятны. Впервые перешагнуть ту естественную грань и запомнить навсегда самого первого и неповторимо, пусть даже он рыжий, маленький, рябой, худой и сутулый. Он, так или иначе, самый лучший, даже если окончательный подонок и последний подлец. У них не сразу, но всё получилось под утро.

    Когда она открыла глаза, то Гера ещё спал. Она нежно погладила рукой по плечу и сказала:

    - Теперь мы с тобой, Гера, муж и жена.

    Он открыл один глаз, недовольно, проворчал:

    - Ну, ты, Ирка, и раскатала губу. Если перетолкнулись пару раз, то, что… женится, что ли сразу?

    - Но ведь ты говорил, что любишь?

    - Я пошутил. Чего ты разволновалась? Может быть, я и женюсь на тебе. Там… посмотрим.

     Она соскочила с кровати. Стала быстро одеваться, понимая, что уже стесняться этого подлого человека не стоит. Да, он обманул её. Но, может быть, просто Гера такой, не очень понятный, человек, просто шутит так.

     - Ирка, не мешай спать! Подумаешь, лишилась девственности! – Сказал он грубо.- Да все через это проходят. А ты красивая, чего уж там! На самом деле, Пригожая. Тебя любой замуж возьмёт. Не переживай. Надо, понимаешь, пообщаться ещё с годик, потом… видно будет.

     - Разве ты меня не любишь, Гера?

     - Причём здесь это? Ты ещё - малолетка. Кто нас с тобой зарегистрирует? Тебе ещё только шестнадцать, а мне уже за тридцать.

     - Но ты ведь поступил не честно. Ты налил мне вина, и я выпила, поэтому…

     - Ты хочешь сказать, что я тебя изнасиловал, Ирка?

     - Похоже на то, милый!

     Ирина не удержалась и горько заплакала. Он соскочил с кровати. Подбежал к ней и стал нервно её душить. Пригожая закрыла глаза, как бы, приготовилась к неминуемой смерти. Но инстинкт самосохранения сделал своё дело. Татану ударила его коленкой в пах. Он разжал руки и присел на стул.

    - Извини, Ира, погорячился. Нервы сдали, - он сменил гнев на милость, попытался быть поласковей с ней.- Ну, ты тоже… со своими угрозами.

     - Я не знала, что ты такой. Но я, всё равно, тебя люблю.

     Она упала перед ним на колени, обняла его ноги. Он для неё сейчас был всем – и отцом, и сыном, и мужем, и любовником.

     - Ладно, Ирка, успокойся. И предупреждаю, не болтай на людях глупости. И вот что. Мне надо денег. Я немного поиздержался. Предупреждаю сразу, что верну их не скоро.

     Татану встала на ноги. Грабов стал одеваться, старательно и не спеша напяливая на свои худые ноги пошарканные джинсы.

     - Сколько тебе надо, Гера?

     - Ровно столько, сколько тебе не жалко для любимого человека.

     - Мне для тебя ничего не жалко.

     - Вот и славно. А сегодня мы с тобой, моя Пригожая, гульнём на славу. Сегодня ведь воскресенье! И не надо унывать. Подрасти немного, а там – и, может быть, поженимся. Правда, я, вообще, никогда такого не намечал. Ни с кем.

     - Знаю. У тебя всё распланировано. Просто, я – дура. Тебе в Хабаровске родители давно уже подыскивают богатую невесту. Я для тебя так, просто поиграться. Что с меня взять? Ничего  у меня нет и никого, кроме тебя. А тебе надо, горькому пьянице, и непутёвому мужику прийти на всё готовенькое. Но найдёшь ты, Гера, горбатенькую старушку. Ибо ты очень даже… не красавец.

     - Всё ты знаешь.

     - Люди говорят.

     - Путь говорят. Мне плевать на всех людей. Разумеется, Ирочка, на всех… кроме тебя. Запомни, что бабы любят не красавцев, а тех, кто ведёт себя смело с ними. Впрочем, какая разница! Пойдём на кухню, в горницу, как у вас тут, говорится! Там ещё у нас вино осталось. Это допьём. А потом ты, Пригожая, в магазин сгоняешь. Прикупишь ещё винца, да и водочки надо бы, и побольше.

     - Кто? Я?

     - Ну, ни я же! Ты, Ирка, такая молодая, ну… наглая!

     Она ничего не ответила и направилась в горницу. Надо было привести в порядок стол и растопить печку. Ирина понимала, что в это утро резко повзрослела и совсем не потому, что впервые открыла «ворота рая», как говорится, для первого встречного. Было ясно, что начиналось её сексуальное, экономическое и моральное рабство. И она, человек, который не позволял никому помыкать собой, проявила полное безволие. Возможно, на самом деле, полюбила этого уродца. Но скорей всего, по молодости своей и наивности приняла желаемое за действительное.

     Всё в этот  майский день происходило именно так, как и решил Грабов. Они пили и гуляли. Абсолютно пьяная, Ирина несколько раз бегала в магазин за спиртным. Растрёпанная, улыбающаяся, Пригожая приставала буквально ко всем встречным, даже к моложавой продавщице местного магазина. Ясно, она рассказывала, как она сегодня отрывается по полной программе и как она счастлива. Некоторые ехидно улыбались, кивая головами, но многие читали её нравоучения… Но девушка отмахивалась от них, смеялась. Были и такие, которые просто уходили от разговора с сорвавшейся «с катушек» Пригожей. Одни, явно, беспокоились, за её судьбу; другие сгорали от ревности, третьи просто недоумевали… Таких было больше.

    В таком нелепом состоянии Ирину увидел и её недавний и непрошенный защитник техрук драги «Ближняя» Илья Баринов. Он встретился с ней, как раз, в тот момент, когда она вышла из поселкового продуктового магазина. Илья, молодой мужик, считай, парень, со здравым рассудком, постучал себя костяшками пальцев по голове. Этим Баринов дал понять Ирине, что она, если не дура, то придурковатая – точно.

    

    Лето уже проходило к закату, середина августа. Но дни были погожими, больше частью, солнечными. Пригожая стала сожительницей Германа Гракова. Она терпела всё. Вечером, после работы Ирина отравилась к Залихватовым. Ей открыла калитку улыбчивая Екатерина Михайловна. Она ласково обняла за плечи девушку, и они пошли в дом по тропинке, умащённой красным огнеупорным кирпичом. Собака уже узнавала Татану, приветливо виляла хвостом.

    Когда они вошли в горницу, хозяйка предложила ей чаю. Та не отказалась, присела за стол. В это время, пока Залихватова накрывала на стол, они обе делились новостями. Вид у Ирины был понурый, у хозяйки дома очень озабоченный. Ясно, все эти новости о том, что их, почти приёмная дочь, связалась с алкоголиком Граковым не очень радовала её. Ирина встала из-за стола. Она попросила взаймы денег. Екатерина Михайловна понимающе кивнула головой и пошла в соседнюю комнату. Вручила ей несколько тысячных купюр.

     Ирина уверяла её, что очень скоро она вернёт деньги. Но Залихватова махнула рукой, дала понять, что не стоит этого делать. У них с Григорием Кузьмичом их достаточно. Хватит на их век. Кроме того, оба работают.

     Стыдливо взяв одолженные Екатериной Михайловной деньги, Ирина торопливо вышла из дома Залихватовых. Проходя мимо небольшой поселковой рощи, она увидела своего любимого… Геру Гракова. Да не одного. Он, абсолютно, пьяный, обняв двух великовозрастных девиц, любительниц оторваться и покутить за чужой счёт, шёл в поселковую рощу. Гера, пошатываясь, периодически целовал и обнимал то одну, то другую. Девицы хихикали.

     Мимо них, почти не замеченной, прошла Ирина Татану. Она видела всю эту безобразную сцену, которая тут же довела её до слёз. Смятенная, почти детская  душа, с большим трудом могла перенести подлость и обман. Ведь Ирина искренне любила этого, условно сказать, человека, поэтому очень хотела понять всё происходящее. Её рассудок требовал простить все его грехи, списать, что называется, как-то объяснить поведение своего, пока ещё любимого ей, Германа. Но женское естество юной женщины протестовало против лжи и предательства.

    Она села на небольшую скамеечку, встретившуюся ей на пути, по-старушечьи подперла ладонью подбородок и беззвучно заплакала. Её слёзы падали на стебли высоких травинок, стекали по ним к земле, как роса.

                        

                         Время роковых ошибок                        

 

     Ирина снова зашла в гости на несколько минут к Залихватовым. Она сидела за столом с Екатериной Михайловной и пила с хозяйкой дома крепкий горячий чай с ватрушками.

     - А сейчас мой Гриша на смене,- сообщила Залихватова. - Трудится. Всех денег не заработаешь. Это понятно.

     - Я просто не знаю, что делала бы без вас, Екатерина Михайловна. Вы – очень хорошие люди,- Ирина чувствовала себя очень не ловко, чего скрыть было не возможно.- И Григорий Кузьмич встретил меня, как родную дочь. Извините, но иногда мне кажется, что он…

     - Нет, Иришка. Он тебе не отец. Но Гриша постоянно думает о тебе. Ночами не спит. У него начало побаливать сердце.

     - Да я так и не считаю, Екатерина Михайловна. Мне ещё мой покойный дед сказал, что Григорий Кузьмич – мне не отец. Просто многое не понятно. Иногда не знаю, что и думать. Да и зачем мне видеть родного отца? Мы не знаем другу друга. Чужие люди. Да и у меня всё нормально.

    - Прости, Иришка. Но у тебя, как раз, не всё нормально. Да ты пей чай, и слушай старую неразумную женщину, которая не во всём и не всегда понимает поступки молодёжи. С тобой твориться неладное! Но не могли же мы тебя силком связать и заставить жить у нас в доме. Хотя, должны были так и поступить.

     - Мой Гера – очень хороший. Просто его никто не понимает.

    Ирина отхлебнула из чашки глоток чаю, взяла кусочек домашнего пирога. То же самое сделала и хозяйка дома.

    - Я буду говорить тебе не очень приятные вещи. А ты слушай, - выражение лица у Екатерины Михайловны стало суровым и озабоченным. -  И прошу тебя, не вскакивай с места! Без всякой там обиды. Старая тётка выскажется, а потом и поплачет вместе  тобой, горюшко ты моё.

    - Хорошо, я постараюсь, Екатерина Михайловна. Я буду слушать. Но всё равно, я его, своего Гракова не брошу, потому что он…

    - Знаю! Потому, что он хороший. Ты его не бросишь? Что ты говоришь! Да эта маленькая страшненькая и с трудом говорящая, и вечно пьяная, обезьяна, давно уже бросила тебя. Все это видят и знают. А ты – нет. Представь себе, никто и ничего с ним не может сделать. Потому, что ты везде и всюду защищаешь его.

     - Он ради меня, Екатерина Михайловна, уволился из хабаровской фирмы «Ремонтник», и его взяли мастером в нашу механическую мастерскую.

     - Да, взяли. Не спорю, у него родственники со связями. Но мы здесь и не таких верблюдов сквозь игольное ушко пропускали. А приехал он сюда, чтобы пропивать с местными и приезжими девицами твои деньги. Молчишь? И правильно делаешь. Кроме всего прочего, он очень часто летает на самолёте, в Комсомольск-на-Амуре. Он снимает там проституток…

     - Мне уже говорили, что… Но я не верю.

     - Ты ведь знаешь, Ира, не меньше, чем я. Но ты не хочешь ничему верить. Ведь он у тебя уже не живёт, а только прибегает за деньгами. Да и иногда позаниматься с тобой сексом. Таких наглых людей ни в одной Африке, ни на какой пальме не найдёшь. Нет таких в природе. Но вот у нас, в Заметном, есть представь себе! И эта тварь… с тобой. Не просто с тобой, Ирина, а твой… хозяин или владелец, получается.

     - Зачем вы такое говорите, Екатерина Михайловна?

     Татану чуть не выронила из рук чашку с чаем, хотела, как следует, возмутиться, но опустила вниз голову.

     - Господи! Да то, что я говорю, цветочки! Ты послушай людей!- Залихватова разволновалась больше, чем Ирина.- Ведь они редко ошибаются. Ты, кристально чистая девушка, стала пить, как сапожник. Да и, вряд ли, сейчас так сапожники так пьют. Каждый за своё место держится. Безработица… вечная и беспредел!

    - Но у меня нет ни каких прогулов и нарушений дисциплины?

    - Этого ещё не хватало! А твой сокол ясный,  рыжий в крапинку, Бова-богатырь, который метр с кепкой в прыжке, причём, с шестом, давно уже живёт с сорокалетней спившейся Клавдией. Есть тут такая. Всем даёт, да никто не берёт. А ему, твоему козлу, всё равно, с кем пить и на ком лежать.

    Ирина вдруг прикрыла рукой рот, вскочила со стула и выбежала на улицу. Её, явно, тошнило. Екатерина Михайловна с сочувствием посмотрела ей вслед. Взяла чашку с остывшим чаем, преподнесла к губам. Вскоре вернулась и Татану, смущённо сказала:

     - Что-то меня затошнило, и голова закружилась.

     - Сколько?

     - Я не поняла, Екатерина Михайловна, что «сколько».

     - Всё ты поняла, Ирочка. Я о сроке твоей беременности спрашиваю.

     - Три месяца. Чуть больше. У нас сразу же получилось… в мае. Я не хотела, но  так произошло.

    Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Екатерина Михайловна придвинулась к ней вместе со стулом, обняла её. В глазах её заблестели слёзы. Ирина подняла голову и сказала, по-взрослому:

    - Прямо, не знаю, что и делать.

    - Делать надо… аборт. Не стоит ломать себе жизнь, Ира. А впрочем, можно и родить. Ты без жениха не останешься. Красота твоя не блекнет, но разума, ты уж извини за прямоту, у тебя становится всё меньше и меньше.

    - Я не знаю, как поступить, Екатерина Михайловна. Но я очень хочу, чтобы у меня был ребёнок. Но в сентябре поздно уже что-то делать.

    - По большому счёту, и сейчас уже не желательно заниматься такими… ковыряниями. Медицина, правда, получше стала, но… потом может случиться так, что детей рожать не сможешь,- Екатерина Михайловна была озабочена и рассудительна. - Такое дело всем известно и понятно.

    - А я хочу! Мне хочется иметь мужа, много, много детей.

    - Он знает, твой Гера, об этом?

    - Да. Он говорит… он говорит, что я нагуляла его с каким-то Пашкой. Но я не знаю, тётя Катя, ни какого Пашку. Я никого… в этом смысле не знаю, кроме Геры. Правда, было…

    - Ещё бы! Такому гаду надо всегда наставлять рога. Он – не мужик, и таковым даже в ином мире уже не станет. Но мне и тебе понятно, что ребёнок, которого ты носишь в себе, от него, от… гнусного пеодаракиса. Ничего, что я с тобой, Ирина, на греческом языке разговариваю?

     - Мне не до шуток,- Ирина машинально сделала большой глоток чая.- Впрочем, и вам тоже, я знаю, Екатерина Михайловна.

     - Какие тут могут быть шутки, Ирочка? Смех сквозь слёзы… называется,- Залихватова обняла Ирину за плечи, прикоснулась щекой к её щеке.- Но ты не волнуйся. Если что, то его очень просто, Ира, женить на тебе. Надо подать на него в суд за развращение малолетних… Да, именно! Тебе пока только шестнадцать лет. В тюрьму, я уверена, ему не захочется идти. Таких вот, славных, как твой Гера, нигде не любят. На зоне он тоже в героях ходить не будет. Но ведь это тоже не выход, моя ты пригожая. С такой обузой, как Граков, и одного месяца в законном браке не проживёшь.

    - Да. Насильно мил не будешь.

    - Наконец-то, ты это поняла. А с твоего подонка, как с гуся вода. Смотри сама. Совершенно не знаю, что тебе и посоветовать. Если бы Алина была жива, и подобное произошло бы с ней, то в такой ситуации я тоже не знала бы, как и поступить.

     - Я звонила в Хабаровск, его родителям. Они обо мне и слышать нечего не хотят. Говорят, что их Гера не мог так поступить и что, с моей стороны, это чистый шантаж.

    - Они тебе, Ира, деньги предложили?

    - Ничего они мне, Екатерина Михайловна, не предложили. Даже слова доброго не сказали. Облаяли, как собаки. Друг у друга из рук телефонную трубку вырывали, чтобы меня сволочью, потаскухой и шантажисткой обозвать.

    На некоторое время Залихватова замолчала. Такая новость до такой степени оскорбила её и ошарашила, что он, чуть ли не до крови, закусила губу. Она встала из-за стола. Подошла к холодильнику, открыла его дверцу, взяла оттуда вазочку с малиновым вареньем. Поставила на стол, даже не обратив внимания на то, что на нём уже имелось предостаточно всяких и разных сладостей.

    - Будем вместе думать. Не такая уж и страшная беда произошла. Люди вон, как мухи, мрут. Тут  куда пострашней. А ты живёшь, и ещё потом всем нос утрёшь, если не будешь дурой. Но как я опасаюсь, что пойдёшь ты в разнос, как говорится.

    - Нет, не пойду… в разнос. Только не надо на Геру подавать в суд. Я ведь, во многом, и сама виновата…

    - Да, очень во многом. Но, получается, пусть мерзкий подонок живёт и здравствует, и дальше продолжает пакостить добрым людям? Ведь очень многие настроены против него очень… критически. Он тут каждому второму мужику денег не так и мало должен, и не собирается отдавать. Мелкий, но до чего же наглый! Он хорошо не закончит свою никчемную жизнь.

    - Мне, всё равно, жалко его. Как он будет без меня?

    - Он тебя не пожалел, а ты вот о нём думаешь. Но страшно мне. Ведь это, Ирочка, не доброта из тебя идёт. Ты о себе думаешь. Как – никак, первый мужчина. И ведь от такого мелкого и столько дерьма! Подумать только.

    - Я… знаете… не совсем с вами согласна.

    - Не надо, Ира, обижаться. Если я не скажу тебе правду, то никто другой этого не сделает.

    - Может быть, вы правы. Но мне сейчас не легче. Мне говорила одна женщина в Бодайбо, учительница географии, что во мне спит сам Дьявол, что он когда-нибудь обязательно проснётся.

    - Дура - твоя учительница. Ничего в тебе не спит. Нет, понятное дело, там ни какого ни чёрта, ни беса. Ты просто беззащитная девочка, и самоё страшное в том, что мы не знаем, как тебе помочь. После драки не следует кулаками махать. Но, честно говоря, я не желаю твоему другу… ничего доброго. Бог ему судья!

    

      Жизнь устроена так, что в одну и ту  же секунду один умирает, другой рождается. Не может произойти такого, чтобы в единый час население Земного Шара или, в крайнем случае, посёлка, к примеру, такого, как Заметный начало радоваться или печалиться. Так не бывает, ибо Человечество, хоть и единый организм, но составные его очень разнородны. В то время, когда Ирине было очень плохо, её сожитель-кровосос  Грабов прекрасно проводил время с двумя подругами.

    Точнее,  именно сейчас он развлекался с одной покладистой и проблемной в житейском плане дамочкой в кустах молочая. Само собой, занимался сексом. Если конечно в пьяном состоянии подобные соития можно так назвать. Происходило не слияние тел или душ, а неуклюжая попытка… отметиться, причислить себя  к кругу сексапильных граждан и активных в половом плане.

     Но вдруг, откуда не возьмись, появилась и вторая подруга. Она нарисовалась у куста, пьяно покачиваясь, стала терпеливо ожидать своей очереди. Подумав немного, только что появившаяся, жаждущая, изрядно подвыпившая дама, села на пенёк и неторопливо, но решительно сняла с себя трусы. Встала в полный рост, крепко сжимая свои исподние, замызганные подштанники, в правой руке. Она, что называется, построилась, приготовилась к… радости и счастью. Жаждала стремительного приближения сладкого мига, ибо держала в руках трусы. Может быть, ей сейчас казалось, что она безумна сексапильна.

     - Ну, чё? Скоро вы там?- С недовольством пробормотала она.- Я тоже хочу.

     - Подожди, Нютка! – Сказала, кряхтя, её подруга.- Уже подплывает…

     - Чего там ещё подплывает? Гера наш в данном направлении на прииске самый слабый мужик. Чего только в нём Пригожая нашла? Что там может подплывать? Только так… малость помусолиться. По верхам.

     - Если будешь тарахтеть не по делу,- Гера тяжело дышал и никак не мог сосредоточиться на главном, - то тебе ничего не обломится. Стоишь тут над душой. Весь кайф нам ломаешь.

     У него, явно, что-то не получалось. Но он не очень-то на эту тему переживал. Граков давно уже для себя сделал определённый вывод: рождённый пить – половым гигантом быть не может.

     Совсем неподалеку от происходящего совокуплялись две собаки. На полянке, рядом с ними, вошедшими в раж, валялись пустые бутылки из-под водки, рыбьи головы, куски хлеба.

 

     Ирина шла от Екатерины Михайловны с тяжёлыми мыслями. Да и они не могли быть другими. Как она ошиблась, как поторопилась быть кому-то нужной и любимой с отроческих лет. И вот теперь – расплата. За бездумье. За опрометчивость.

     Возле развилки дорог остановилась грузовая машина с крытым верхом.  Оттуда неторопливо вылез крепкий парень, можно сказать, увалень. Машина тут же поехала дальше. Он был в штормовом костюме цвета хаки, с пустым рюкзаком за плечами. Ирина не поверила вои глазам. Это был тот самый Федя Плешаков, её бывший одноклассник из Бодайбо и вечный воздыхатель.

    Она подбежала к нему и схватила его за руку.

    - Федя,- сказала Ирина,- это ты?

    - Я, как видишь. А чего тут особенного?

    Он нежно обнял её.

    - Как ты оказался в этих глухих местах?-  Татану искренне удивилась.- Что ты здесь делаешь?

    - Да, вот подкинули меня сюда, к магазину. Здесь выбор продуктов получше, чем в нашем глухом селе Лонги.

    - Что ты делаешь в Лонгах? Там ведь и людей, Федя, почти нет ни каких.

    - Не скажи, Ирочка. Там, у нас,  живут охотники, промысловики, заготовители лекарственного технического сырья.

    - Ты что, охотник? Но ведь тебе только шестнадцать лет.

    - Ну, да, почти охотник. Устроился помощником, подручным известного здесь промысловика Константина Константиновича Чидалова. Я пока всего месяц здесь. Но, я думаю, что мне с началом охотничьего сезона не только капканы и плашки разрешат на белок ставить, но и пострелять из ружья или даже карабина дадут.

     - Феденька, мой ты хороший, друг и товарищ! Пойдём домой ко мне. Я куплю винца. Поговорим. Я здесь не далеко живу.

     - Я знаю, Ира, где ты и как живёшь. Когда-нибудь, обязательно я зайду к тебе. А сейчас надо продукты подкупить для мужиков, курево, спиртного немного, как водиться. Через час-полтора за мной машина вернётся. Мы сейчас в тайге, на грибоварке. Заготавливаем грибы и ягоды. Охотник – это ведь не только соболятник. Не всегда нам время ходить на медведя. А приехал я сюда, на Вербинский прииск, только ради тебя. Я ведь и приехал сюда только ради тебя. Если большего мне не дано получить, то одна радость - хоть обитать в тех местах, где живёшь ты.

    - Правильно говорят, что гора с горой не сходиться, а человек с человеком всегда встретится. Я знаю, что обо мне не только в Заметном, но и во всём районе говорят плохо. Но вот увидишь! Всё будет нормально. Я не развратом занимаюсь. Я уже замужем… почти.

    - Ира, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

    - Глупо. Тебе только шестнадцать лет. Через два года ты пойдёшь служить в Армию. Сколько воды утечёт. Я за это время успею постареть, и ты совсем забудешь меня.

     Но Плешаков спокойно и довольно сурово возразил ей, сказа, что всегда и везде будет только рядом с ней, с Пригожей. Он уверенно заявил, что если когда-нибудь женится, то только на Ирине. Татану на мгновение задумалась, пожала плечами. Она знала, что не любит Федю. Плешаков – прекрасный, замечательный, добрый, справедливый, но… нет между ними той искры, которая называется Великим Чувством. Точнее, с её стороны нет к нему нежной привязанности и любви. Просто, друзья. А разве мало этого?

    Чтобы, как-то, успокоить и себя, и его, обнадёжить, поверить, скорей всего, в невозможное, несбыточное, Ирина произнесла задумчиво:

    - Всё может быть. Я уже допускаю, что придёт и то время, когда мы станем с тобой очень близкими людьми. Но близкими станут наши души, а не тела, Федя.  Мы ведь только друзья.

    - Почему?

    - Всё очень просто. Я не люблю тебя, милый и хороший, Федя. Но ты рассказывай всё по порядку. Ведь я пока ещё ничего не поняла. Почему ты здесь?

     Он не стал второй раз отвечать на один и тот же вопрос. Ирина не понимала, что он приехал сюда только ради неё. Пригожая не в состоянии была поверить в то, ради неё Плешаков мог пойти на такой «подвиг». А если Ирина не понимает, то зачем же второй раз говорить о том, что он своей жизни без неё не представляет.

    - Зря ты уехала из Бодайбо,- с грустью сказал он.- Теперь вот совсем… одна. Я не хочу, чтобы тебе было плохо в этом мире.

     - Я не одна. Меня хорошо встретили старые друзья моих родителей,- возразила Ирина.- Если бы не они, то я не знаю… Потом есть у меня Гера.

     - Не обижайся, Ира. Но этого опойка из Хабаровска даже собаки не считают человеком. Его у тебя нет. Тут многие на него зуб точат.

    В её глазах вспыхнул гнев. Казалось, что ещё мгновение – и она набросится на своего верного друга с кулаками. Но она сдержалась, и все-таки, не удержалась, произнесла резкие и, возможно, для Плешакова обидные слова:

    - Не смей трогать его! Слышишь, Федя! Что он вам всем плохого сделал?

    - Там у него с людьми всякие другие замутки и  дела, Ира. Дело даже не в тебе. Да и смешно его убивать только за то, что ты изволила сделать его для себя принцем на белом коне. Он, можно сказать, не при делах. Его всегда можно было послать к чёртовой бабушке. А ты этого не сделала.

     - Я не хотела так поступать. Само получилось. Так вышло… А если в чём-то ошиблась… кроме того, стала иногда пить водку, то он здесь ни при чём. Видно, заложено что-то во мне от самого Сатаны или передалось от родителей по наследству.

     Оба на мгновение задумались. В этот момент, как бы, не нашли они что сказать. Посмотрели рассеяно на небо. Там высоко в вечерней, но ещё яркой синеве, парил  горный орёл. С высоты  своего полёта он обозревал землю, в чём-то грешную, а в чём-то – и не совсем.

 

    Такое же небо, синее и почти безоблачное, в солнечных лучах, висело и над тайгой. Да и над драгой «Ближняя», где работал со своей сменой Григорий Кузьмич Залихватов. Привычное дело. Но перед тем, кто видит драгу впервые в своей жизни, сразу же возникает немало вопросов. Почему да как?   А ведь, в принципе, всё просто. Золотодобывающий объект, внешне очень похожий на обычную землечерпалку, которые углубляют реки. Вот и сейчас она работала, как говорится, в заданном режиме. С обоих берегов затона её держали толстые стальные крепёжные,  которые не давали её быстрого хода, держали её на привязи. Здесь подойдёт сравнение с куклой-марионеткой. Черпаки вгрызались в подводный грунт, вынося его наружу, на поверхность. Там уже в специальном отсеке производилась промывка его, происходило своеобразное обогащение металла, происходило отделение самородного золота от пустой породы.

    Залихватов сидел за пультом управления и следил за показателями на приборной доске. Он был сосредоточен. Иногда к нему заходили машинисты. Появлялся и технический руководитель. Илья Баринов несколько раз внимательно осматривал приборы, потом по трапу спустился в машинное отделение. Там всегда хватает работы.

 

     Они, Ирина и Фёдор, сидели на скамейке. Беседа их продолжалась.

     - С тех пор, как ты уехала из Бодайбо, моя жизнь не заладилась,- чистосердечно признался он.- Некоторые считали, что начал я пить и, говорили, что с плохой компанией связался. Но это не так, Ира. Пацаны там были нормальные. Школу закончил, но поступать никуда не стал, ни в какие институты.

    - Зря, Федя. Сейчас без образования просто не обойтись. Вообще, устроиться на работу трудно. Говорят, что теперь даже кандидаты наук работягами в больших городах… пашут.

     - Да. У нас, среди охотников, в нашем охотничьем кооперативе «Белка» двое таких, не кандидатов, но с высшими образованиями. Люди устраиваются, где могут. Старые люди говорят, что жизнь пошла страшная, очень далёкая от библейских учений и канонов.

     - Я тоже об этом не один раз слышала. Но как же ты меня нашёл? Тут, мне кажется, только твоя мать, Анастасия Климовна, могла тебе помочь.

      Фёдор быстро, но обстоятельно рассказал о том, что именно его мать, Анастасия Климовна, догадалась, что Ирина  именно здесь, на прииске «Вербинском». Всё объяснялось просто. Она в молодости кого-то знала из друзей покойных отца и матери Ирины. Долго терпеливо наблюдала мать Фёдора за тем, как страдает по своей бывшей однокласснице её сын. Потом не выдержало сердце Анастасии Климовны, и она сказала: «Если сохнешь по своей… зазнобе, то мотай туда, на прииск «Вербинский». Оказывается, Плешакова все справки уже навела, дозвонилась до фирмы «Белка» в селе Лонги, и договорилась, чтобы Фёдора взяли туда, как говорят, по большому блату, помощником охотника…

     Она смерилась с тем, что произошло, точнее, происходит в душе её сына. Так и решила: что ни делается, всё - к лучшему. Правда, не всегда это так. Суровая реальность часто далеко от того, какой рисуется в воображениях многих наивных и доверчивых умов. Учительница географии Бодайбинской средней школы Плешакова успокаивала себя тем, что там, на Севере России Дальней, её сын возмужает, а потом и в армию пойдёт. А там поступишь учиться в институт, на заочное, женишься на какой-нибудь хорошенькой… Анастасия Климовна не сомневалась в том, что с Ириной у Фёдора ничего путного не получится. О создании семьи с такой шалопайкой и говорить не приходится. И это её успокаивало. Такой явный расклад не т, чтобы её радовал, но утешал.

    - Я же тебе сказал,- Фёдору, всё же, пришлось повторить Ирине то, что он уже сказал десятью минутами раньше, - что только ты можешь быть моей женой, и больше никто…

    - Упрямый ты, Федя. Ну, стану я твоей. А если нет любви, то надоедим мы друг другу через месяц. Я сейчас и сама не знаю, что меня ждёт в этой грёбанной жизни. 

    - Я рядом, с тобой.

    - Да, конечно, со мной. Смешней не придумаешь. Ладно, пойду. Заходи, когда сможешь.

    Пригожая встала со скамейки и обняла Федю, и даже поцеловала в щеку. Всю эту картину увидел, выходящий из рощи, в обнимку с дамами, Гера Граков. Он пьяно, но предупредительно и серьёзно погрозил пальцем в сторону давних знакомых. Потом неторопливо застегнул ширинку брюк и потащился дальше.

     - Это твой сокол, Ирина?- С сарказмом поинтересовался Плешаков. - Боже мой! И ты, красивая, умная, терпишь это дерьмо рядом с собой!

     - Много ты понимаешь! Ладно! Я пошла. Заходи! И у меня к тебе очень наставительная просьба – не трогай, пожалуйста, Федя, моего… Гракова. Мы с ним сами разберёмся.

     - А какой смысл мне его-то трогать, если ты сама… накуролесила. Не хочу руки об него марать. Но если он, Ира, будет напрашиваться, то…

     - Успокойся, не будет. Он человек… нормальный.

     - Сомневаюсь.

     Ирина не стала дальше ни о чём говорить. Она торопливо пошла в сторону своего дома. Плешаков остался сидеть на скамейке, закурил, глядя ей вслед. Он очень любил Пригожую и жалел её, сочувствовал совсем ещё юной женщине. Но он не в силах был что-либо изменить. Да и не входила такая задача, что называется, в его компетенцию. Ни какой помощи от Плешакова Ирина не ждала и не просила. Да и кто он ей? Так… Бывший одноклассник.

    Он притушил пальцами сигарету, бросил окурок в урну и собрался идти в магазин, но тут перед ним нарисовался Гера. Граков уже был один, дамы от него откололись. Устали или пошли искать себе новую компанию, чтобы не ощущать чувство… недопития.

    Граков бесцеремонно схватил Фёдора за ворот штормовки, что называется, брал на арапа, и угрожающе произнёс:

    - Но ты, фраер вонючий! Ты чего к моей тёлке подкалываешься? Клеишься? Без году неделя тут и… Запакуй слюнявую коробку! Она… Пригожая - подстила моя! А ты тут не при делах.

    Плешаков отдёрнул его руку. Встал со скамейки и сказал серьёзно:

    - Не хорошо отзываться так о девушке, которая по своей наивности уделила тебе больше внимания, чем другим.

    - Она и тебе уделит… если я захочу. Понял? Если ты мне приплатишь… нормально, то… А так не лезь! Зубы тебе, пацан зелёный, выбью!

    - Такой процесс, пожалуй, произведу я. Пойдём в рощу, тошнотик!

    - Ты кого это тошнотиком назвал? Повтори?

    - Пойдём в рощу, тошнотик! Не при людях же мне тебя жизни учить, дяденька.

    Фёдор крепко схватил за руку Гракова, на столько крепко, что тот, сделав попытку вырваться, понял, что влип, как кур в ощип. Идя на «жёстком» прицепе за Плешаковым, Гера вяло пробормотал:

    - Ты что, шуток не понимаешь, пацан?

    - Будешь потом шутить. Мы живёт в разных посёлках. Когда ещё встретимся, Гера. А тут такой случай выпал,- Плешаков был настроен решительно, не намерен был терпеть оскорбления в адрес Ирины. - Потом уж ищи и свищи меня. Приходи отомстить, буду рад. Но сразу говорю, что искать меня бесполезно. Ты второй или третий раз в жизни меня видишь, и больше, может быть, тебе такое счастье и не отломиться.

    Таким образом, Плешаков втащил Геру в то место, где росло много густых деревьев и кустарника, и уже только там освободил его руку. Граков понял, что надо действовать решительно и наверняка. Он моментально вытащил из-за пазухи нож и бросился с ним на Фёдора. Тот очень легко перехватил его запястье и от души врезал ему кулаком по носу. Гера, обливаясь кровью, упал на колени, оставив холодное оружие в руках совсем юного охотника.

     Поскольку пустой рюкзак ещё висел на плечах Плешакова, то он снял его и нож бросил туда. Подом надел поклажу на спину. Граков нашёл в себе силы подняться на ноги, но тут же получил такую быструю и мощную серию ударов кулаками, что о его дальнейшем сопротивлении не могло быть уже ни какой речи. Фёдор плюнул в сторону поверженного врага.

 

     К продуктовому магазину подъехала машина с закрытым кузовом. В кабине, рядом с водителем, находились ещё двое. Женщина с ребёнком, жители села Лонги. Поэтому Фёдор, с загруженным рюкзаком, забрался по лестнице в кузов, и через мгновение машина тронулась с места.

    Скорость её движения становилась всё меньше и меньше, потому что дорога, по сути, серпантин, становилась круче и круче. А картина кругом всё та же – горы, покрытые, в основном, соснами да кедрами. Да и в высоком небе парящие орлы.

 

     С разбитой физиономией подходил к дому Ирины взбёшённый Граков. Он ударом ноги открыл калитку, без того еле держащуюся на старых шарнирах. Навстречу ему вышла Татану. Он грубо оттащил её в сторону от двери и направился в дом.

    - Сейчас, грязная подстилка, я тебя крепко побью! – Угрожающе, как обычно, сказал он.- Ты у меня заплатишь за всё! Развела тут хахалей!

     Ирина решительно загородила вход в своё жильё:

     - Больше ты, любимый мой, не переступишь порог этого дома. А если тронешь меня хоть пальцем, то очень плохо закончишь. Иди к своим старым и грязным вешалкам, проверяй их на сифилис!

     - Вот уже как ты заговорила! И даже не умоляешь на коленях, чтобы я женился на тебе?  Я хренею! Да мне ещё и проще!

    - Тебе всегда проще. Ребёнка я рожу, и обойдусь без тебя,- терпение Ирины лопнуло.- Такое грязное существо, как ты, не может быть не только мужем, но и обычным сексуальным партнёром… на полчаса. Ты, скотина, изнасиловал меня!

    - Что? Я скотина?

    Ирина вытащила из кармана халата опасную бритву, раскрыла её:

   - Быстро отошёл от меня на пару шагов!

   Такого поворота событий Граков никак не ожидал. Он попятился назад и чуть не упал со ступенек прямо на одну из ближайших грядок, засаженную луком. Он вытаращил глаза, потом обидчиво отвернулся в сторону.

    - Ладно, я уйду навсегда, если ты этого хочешь,- тихо сказал он.- Но ты мне дай денег тысячи три-четыре… Больше не надо.

    - Денег? Тебе денег? Ты что-то попутал, любимый! Я даю тебе не денег, а три-четыре дня для того, чтобы ты расплатился, рассчитался со мной. Долги надо платить!

     Гера, на всякий случай отошёл от неё на более почтительное расстояние. Он, нагло улыбнувшись, скривив расквашенные губы, прогундел:

    - Ты сдурела? Не давала ты мне ни каких денег. А если где и водкой угощала, так получается… платила за удовольствие.

    - Видишь, Гера, как быстро наша любовь, которая оказалась мурой, переросла в ненависть. Я ещё раз повторяю! Если ты не расплатишься со мной до копейки в ближайшие дни, то… Ты ведь должен, олух пьяный, понять что они деньги эти не твои, понадобятся твоему же ребёнку. Его надо поднимать на ноги и сделать всё, чтобы он не стал таким вот негодяем, как его… папа.

    - Успокойся! Он будет очень хорошим, потому что я лично не знаю, от кого он… С какой стати я должен дарить деньги какому-то спиногрызу? Он - не известно чей! Ну, хорошо. Допускаю, что мой. Ну, и что? Ты деньги ты не получишь! Гадина!

    - Сам ты – подонок!  Имей в виду, если ты не сделаешь так, как я сказала, то я быстро забуду, что при жизни твоя фамилия была Граков.

    Сказав свои последние слова, Ирина вошла в дом, решительно закрыв за собой дверь.

    - Где я тебе деньги возьму, дура? – Граков, скорее уже, обратился не к ней, а сам к себе.- Перебьёшься! Я скоро в Хабаровск уеду. Ищи – свищи. Там буду… работать. На хрен мне тут… упала эта глушь.

     Он, опустив голову, поплёлся прочь от дома, где совсем так недавно ему были рады.

 

     Татану сидела в горнице, низко опустив голову. Слёзы бежали по её щекам. В руках она сжимала опасную бритву. Конечно же, у неё сейчас основной была навязчивая мысль покончить со всем этим кошмаром единым  разом. Стоит только с силой и точно провести лезвием по венам – и тогда она встретится там, за пределами этой жизни, со своими близкими и родными. Перед её глазами стояли их лица. Но не улыбчивые, а безрадостные. Они оттуда, как бы, смотрели и на Ирину осуждающе. Но Татану, всё же, поднесла лезвие к запястью, прижала острой стороной к коже.

     Но мгновение – и жизнь, кипучая, бурная, молодая, выразила протест. Ей безумно хотелось жить. Ирина встала с табуретки и швырнула бритву в угол. Потом она подошла к зеркалу, вытерла платочком глаза и щёки, попыталась улыбнуться. Взяла с полочки большой гребень и принялась расчёсывать свои густые чёрные волосы.

 

     Жизнь продолжалась. Пусть она беременна. Но ведь многие попадали и попадают в её возрасте в подобные и даже более критические ситуации. Оказываются без поддержки, без средств к существованию десятки и  даже сотни тысяч молодых людей. А неё есть Залихватовы, которые относятся к ней почти так же, как к родной дочери. Она думала об этом, выдавая со склада механической мастерской, под расписку запасные детали для одной из работающих гидравлик. Мастер расписывался в ведомости. Потом мужики открыли складские ворота, и туда въехал автопогрузчик. Молодой его водитель взял умело на «рога» длинные и тяжёлые ящики и поехал к грузовому «ЗИЛу» с раскрытыми бортами.

    Ирина вышла из склада, с ведомостью в руках и авторучкой. В её обязанность входил и контроль погрузки. Даже в чёрном, далеко не в новом халате, она была прекрасна. Рядом стоял и охранник. Он первым заметил, как улыбающаяся Ирина стала терять сознания, держась левой ладонью за живот. Через мгновение она упала на землю, чем, явно, перепугала и озадачила работяг.

 

    Но пока еще Гера никуда не уехал. Оставался здесь и последние дни коротал в посёлке Заметный. Жил он по-прежнему в доме сорокалетней алкоголички Клавдии.

    По случаю предстоящего выходного дня в её доме проходила грандиозная пьянка. А в субботнее, уже далеко не раннее утро, Граков проснулся с больной головой. Ткнул локтем в бок лежащую рядом, стонущую Клавдию, и сказал:

    - Чего, мымра, всё шило выжрала?

    - Между прочим, я не мымра. А меня Клавдия Егоровна звать.

    Пьяное существо, с большой натяжкой напоминающее женщину, открыло глаза. Морщинистая, жёлтолицая, да ещё с физиономией, украшенной синяками, Клава не только в темноте, но и при ярком свете своим обликом могла запросто напугать даже самого бравого и крутого господина не только в посёлке, но и во всём Хабаровске. Даже отважного омоновца.

    - Тебе вопрос повторить, мымра, или в лоб закатать?- Сказал Гера.- Ты спирт весь допила ночью?

    - А чего там было пить? Глоток оставался. Если ты такой умный, то сбегал бы к своим тёлкам, добыл бы денег.

    - Легко сказать. К Пригожей мне дорога заказана. А всё из-за тебя, старая вешалка! Ходила и по посёлку трепала, какая у нас тут с тобой… любовь.

     Они оба встали с постели. Спали в одежде, как водится в таких злачных местах, закутках и блат-хатах.  Там, где пьют, там и валятся с ног. Растрёпанные, ещё, практически, пьяные. Гера открыл на окне замызганные шторы. В квартире наблюдался полный бардак. На полу грязь, пустые бутылки, окурки, тряпки.    

     Клавдия подняла с полу недокуренную сигарету-чинарик. Нашла спички в рваном халате, в котором и спала. Закурила.

    - Ты можешь валить отсюда, Граков, хоть сейчас. Зачем ждать, пока тебя уволят с приисков за прогулы? Собрался в свой Хабаровск – так и вали!

    - И свалю! Через несколько дней. А пока потерпишь. Не под забором же мне жить. Наглое рыло!

    - Ты – выродок. Был бы нормальным человеком, то жил бы себе спокойно у Пригожей. Такую славную девку обидел. Скотина!

    - Нашлась, заступница! Сама меня к себе притащила, а теперь  вот каркаешь, старая ворона!

    - Не права была. Погорячилась. Ты оказался ещё похлеще меня… опоек. Твоя Ирина в больнице. Говорят, что чуть кони не двинула. Ещё немного бы – и крякнула… по женской линии. Чего-то у неё там, выкидыш получился… и кровотечение. 

    - С какого такого рожна я к ней пойду? Побаловались – и будет. Сейчас наскребу на бутылку пива. Если не хватит-то, то по дороге перехвачу. А ты тут подсуетись, Клавка. Спиртяшки найди! Тебе и в долг дадут. Тебя здесь не то, что собака, каждая полевая мышь знает.

    - Надо бы поднапрячься! У самой репа раскалывается. Не обещаю, но всё возможное сделаю. А ты куда собираешься?

    - Пива по дороге выпью и по грибы сбегаю. На часок, не больше. Тут под сопкой похожу, не далеко. Закуска-то нужна. Я знаю, что ты со мной не пойдёшь.

     - Если ты меня на себе понесёшь, то могу и грибы пособирать… очень даже запросто.

    - То, что ты - дура отмотанная, я в курсе.

    Он стал надевать на себя старую серую штормовку, копаться в карманах. Кое-какая мелочь нашлась. Вышел на кухню, где бардак был полнейший. На столе просто грудой стояла посуда… огромной грудой. Гера надел на ноги туфли, которые совсем недавно выглядели не так уж и плохо. Взял в руки, первое попавшееся под руки, ведро и, открыв двери, шагнул за порог дома, на улицу.

 

     В районной больнице, в довольно уютной, двухместной палате, под капельницей, лежала Ирина. Она смотрела в потолок, стараясь ни о чём не думать. Её соседка по палате, белокурая девица, не старше Ирины, лежала, отвернувшись лицом к стене.

     В палату вошла процедурная медсестра. Прижав тампоном то место на руке Ирины, куда совсем недавно в ослабленный организм Татану проникало лекарство, она быстро вынула иглу.

    - Говорят, что когда у меня всё такое… несчастье получилось, произошло, - с горечью сказала Ирина,- ребёнок мой… шевелился.

    - Какой там ребёнок? – Подала голос медсестра.- Скажи спасибо, что сама жива осталась.

    - Его можно было спасти!- Стояла на своём Ирина.- Можно! Я знаю! Я чувствую…

    - Его? Никак… при таком кровоизлиянии! Да и ты, Ира, поздновато сюда была доставлена. Я понимаю, далеко. Расстояние большое. Ехать нам до Заметного – не ближний свет.

    - Люди говорят, что моего ребёнка можно было спасти! Я буду жаловаться!

    - Жалуйся! Только не мне, а главному врачу. Я всего лишь – процедурная сестра. Спасибо бы ты сказала медикам за то, что они тебе жизнь сохранили…

    - Зачем такая жизнь?

    - Ты, извини меня,  в сущности, самая большая, а не маленькая дура, если такое говоришь. Меньше надо было нервничать и не торопиться… совокупляться с кем попало и в таком раннем возрасте. Всё должно быть по-человечески, а не так, как это случается у беспризорных собак.

     Сказав это, медсестра взяла в левую руку стойку-капельницу, и вышла за дверь палаты. Ирины заплакала… в голос. Её соседка соскочила на ноги и громко сказала:

    - Прекрати ты выть! У меня тоже самое получилось, но я же не вою!

    - Не могу я просто… Как представлю всё это, то… Ведь он умер.

    - Кто умер, Ирка? Разве может умереть тот, кто ещё не родился, кого ты ещё не выносила? Так что, не вой! У меня тоже точно так же получилось, прямо в школе, на уроке истории. Кому-то было смешно, а мне, хоть волком вой или тигром рычи.

    - Люди все разные, Наташа. Может быть, и я со временем зачерствею.

   Соседка по палате встала со своей постели и подсела к Ирине на кровать. Они обнялись и беззвучно заплакали в один голос.

  

    Настроение у Гракова было не таким уж и плохим. Он, всё-таки, нашёл денег на полуторалитровую бутылку пива и теперь, бродя в недалёком от посёлка предгорье, допивал её. Попадались и грибы. Граков изредка наклонялся, чтобы срезать маслёнок или боровик.

    Издалека он увидел сразу несколько маленьких подосиновиков. С большим воодушевлением и радостью он пошёл к ним. Даже  встал на колени, чтобы не пропустить ни одного красноголовика. Когда уже осталось срезать последний и бросить его в ведро, то он увидел рядом с грибом чьи-то ноги, обутые в кирзовые сапоги. Граков поднял глаза в вверх, и его зрачки расширились от ужаса.

     Гера выпрямился во весь рост. Он стал пятиться назад. Но не успел сделать и двух-трёх шагов, как прогремел выстрел. Граков замертво упал в высокую лесную траву, выронив наполовину наполненное ведро с грибами. Развороченный пулей череп не оставлял сомнения в том, что Герман нашёл свою смерть. Яркая зелёная вокруг его головы оросилась кровью. 

 

    К Наталье в палату пришёл её школьный товарищ, одноклассник, с большой сумкой, в которой лежали и фрукты, и овощи, и конфеты, многое другое, вплоть до варёного мяса. Это был обычный шестнадцатилетний парень, белобрысый, высокорослый, скромный.

    - Здравствуйте, девушки! Ну, как ты тут, Наташа? Как ты, Ира? – Он не наиграно, а самым натуральным образом, улыбался.- Чего нового?

    - Здравствуй, Виктор! – Поприветствовала его Татану.- Всё нормально.

    - Привет, Витя!- Сказала и Наташа.- У нас и взаправду всё хорошо. Вы нас тут с Ирой продуктами завалили. Мои родители, твои ходят, ты ещё… Да к Ирине Залихватовы почти каждый день наведываются. Мы же здесь, с Ирочкой, не на полгода залегли.

    Виктор выложил пакеты на тумбочку перед кроватью Наташи, наклонился, обнял и поцеловал свою любимую. Потом сел на стул и сказал мечтательно:

     - Ничего, Наташа, у нас с тобой всё ещё будет. Вот школу закончим, а там нас и поженят.

     Наталья улыбнулась. Девушка, явно, была счастлива.

     - А куда ты от меня денешься?- Предупредительно произнесла она.- Совратил, попользовался, так что…

    - Что такое говоришь, Наташа?- Виктор почти что обиделся.- Я тебя не совращал. А просто…

   - Так получилось,- рассмеялась Наталья. – Шучу, Витя. Я очень рада, что ты у меня есть. И если бы не ты, то я сама бы тебя совратила. Не знаю, почему, но меня к тебе тянуло ещё с первого класса.

    - Вот у вас обоих как всё замечательно,- не без зависти сказала Ирина.- А я вот через пять дней выпишусь. Но меня никто и нигде не ждёт.

    Но тут Ирине в два голоса возразили Виктор и Наталья. Ничего подобного! Её, Ирину, всегда ждут Залихватовы. Ни для кого не секрет в районе, что они относятся к ней, как к родной дочери. Ирина пожала плечами и возразила, сказав, что это совсем не то. Ведь она имела в виду личное счастье и человека, парня или мужчину, который бы её ждал… всегда, везде и всюду. Но не реально и глупо ждать «всегда, везде и всюду». Но Ирина капризничала перед ними, поэтому выразилась именно так.

    - Жизнь у тебя, Ира, только начинается, - сказал по-взрослому Виктор.- Тем более, ты такая красивая, Ирина, ну слов нет… У тебя всё будет хорошо. Поверь мне.

    - Твоими устами да мёд бы пить. Пойду по коридору пройдусь, - Ирина встал с кровати на ноги, - с людьми поговорю. Может, и перекурю на лестничной клетке малость. С людьми пообщаюсь. Уже надоело здесь. Всё опротивело.

    Она достала из тумбочки пачку сигарет и зажигалку, положила их в карман, и вышла из палаты.

 

    Не прошло и несколько часов, как милицейская машина с представителями правоохранительных  органов района была почти на месте убийства Гракова. Это случилось не далеко от ответвления основной горной дороги. Её участок, точнее, придаток уходил в низину. Заместителю начальника  районного следственно-оперативного отдела УВД капитану Олегу Крамару, сотруднику следственного отдела прокуратуры лейтенанту Анне Новицкой и другим, включая криминалиста Павла Арибасова, пройти до места происшествия оставалось совсем немного,  метров триста-четыреста. Все они были, как говорится, одеты по гражданке. В форме только двое рядовых милиционеров. С ними пришли сюда и два подростка, двенадцати-тринадцати лет, Леша и Гена. Они-то и обнаружили труп, сразу же о страшной находке сообщили в милицию. А теперь школьники наперебой рассказывали о том, как наткнулись на бездыханное тело Гракова..

    - Я первый увидел! – Тот, что помладше, Лёша, хотел, чтобы взрослые обратили на него внимание. – Я подбежал… Смотрю, дядя Гера лежит. А рядом ведро с грибами. Думал, что он, как обычно, пьяный… отдыхает. А он мёртвый… по-настоящему!

    - Нет,  я его с самого сначала увидел,- возразил Гена.- Тебе ещё говорю: «Видишь, Лёшка, там мужик какой-то». А ты…

    - Брось ты выдумывать, Генка! – Обиделся Лёшка.- Я ещё почти с дороги его заметил.

    Капитан милиции Крамар посмотрел на детей и сказал осуждающе:

    - Пацаны, я смотрю, у вас такое праздничное настроение. Человека убили, а вы тут, вместо того, чтобы что-то нам дельное ссобщить, решаете, кто вперёд его обнаружил. Лучше скажите, вот что. Вы тут случайно не видели кого-нибудь постороннего с карабином или, на худой конец, с ружьём?

    - Почему, на худой конец,  с ружьём, Олег Павлович?- Криминалист Арибасов сразу же поставил все точки над «и». – Видно же, что его из ружья и убили… Жаканом. Ясно, что из гладкоствольного оружия. Но сейчас я кое-что тут сниму на фотокамеру, сделаю необходимые замеры… Через три часа всё определю относительно точно.

    - Спасибо вам, ребята, дорогие дети,- сказала Новицкая.- Я поняла, что вы рассказали всё, что видели и знаете. Идите домой!

    Пацанам, явно, не хотелось уходить отсюда. У них проявлялся нездоровый подростковый интерес к смерти. И это, вполне, нормально. Они отбежали немного в сторону и стали с любопытством наблюдать за тем, что там своей рулеткой промеряет криминалист Арибасов. Да и другие взрослые тоже были заняты, каждый – своим делом.

    - Вам же русским языком сказали, ребята, что надо вам отсюда идти! – Крамар не любил долгое присутствие даже важных свидетелей и понятых на месте преступления.- Тут ведь не музей под названием «Эрмитаж». Если понадобитесь, то мы вас отыщем. А в целом, большое вам спасибо, господа юные грибники или просто… путешественники!

     Он подошёл к Лёше и Гене, положил обе руки на плечи подростков и легонько подтолкнул их в сторону дороги. Ребята, не хотя, отправились домой. Подростки уходили не торопливо, то и дело останавливались и оглядывались. Но их медлительность уже никто не обращал внимания. Помогли – спасибо.

     - Задача осложняется тем, что на этого гражданина… Гракова очень многие имели зуб,- выразил не только своё мнение Крамар, но всех присутствующих здесь.- А что думаешь ты, Анна? Тебе же вести это дело, как следователю прокуратуры. Раскроешь, глядишь и станешь старшим лейтенантом.

     - Очередные звания от меня не уйдут,- Новицкая внимательно осматривала место преступления, стараясь не наследить.- Всему свой черёд. Мне, почему-то, кажется, что это убийство если не напрямую, то косвенно связано с нашей Пригожей, то есть Ириной Татану. Кто-то из обожателей прекрасной поварихи  мог, вполне, отправить на тот свет её обидчика.

    Криминалист выпрямился во весь рост и стал делиться своим мнением, к которому скептически отнеслись и Новицкая, Крамар. Павел Арибасов, подчеркнув, что он не следователь и не оперативник, но его определения чего-нибудь да стоят. Конечно, речь он вёл не о чисто своих криминальных наблюдениях. Тут он уж был, что называется, король районного масштаба и уровня. Он решил выразить своё мнение о том, почему и как могло произойти преступление.

    Арибаов, пряча рулетку и записную книжку в карман, потерев тыльной стороны руки не такой уж и маленький нос, сообщил всем присутствующим (будто никто этого не знал), что Гера был человеком задиристым, особенно, по пьяной лавочке. А он, как криминалист,  не сомневался, что в нём, то есть в теле Гракова, и сейчас достаточное количество спиртосодержащих веществ. Короче! Он мог что-нибудь оскорбительное вякнуть, и его запросто по причине обиды или нервного срыва, вполне, возможно, пристрелил первый встречный, не каждый, конечно, но очень вспыльчивый и эмоциональный, даже не здешний, охотник. Потом он, этот гражданин, сел, к примеру, за баранку своего «Москвичонка» и уехал… в любую сторону.

    - Не усложняй ты нам задачу, лейтенант Паша! – Махнул рукой Крамар.- Надо действовать пока от самого возможного и… реального. Вот здесь у нас присутствует юная, но славная сыщица Новицкая. Она преступника из-под земли достанет.

     Анна не стала вступать в никчемные разговоры со своими коллегами и чуть поближе подошла к трупу. Наклонилась над ним. Ещё раз внимательно осмотрела место преступления. Достала из сумочки миниатюрный диктофон, включила его. Стала начитывать имеющуюся информацию: «В шести километрах от посёлка Заметный, недалеко о Нижней Южной дороги, ориентировочно, в трёхстах-четырёхстах метрах, в берёзовой роще, на северном склоне горы Усталая, обнаружен труп мужчины с огнестрельным ранением в область височной части черепа… Приблизительный возраст его - тридцать-тридцать пять лет…».

 

    Из больничной палаты, где всё ещё находились Ирина и Наташа, Залихватовы уже собирались уходить. Они встали со стульев, и Екатерина Михайловна заверила Татану:

    - Всё у тебя, Ирочка, будет нормально. Только сейчас для тебя главное, как говорит молодёжь, не сорваться с катушек.

    - Да Ирочка у нас не только красавица, но и умница,- старался подбодрить и направить на истинный путь Пригожую Григорий Кузьмич.- Скоро в районе откроются курсы поваров. Одно место, там, твоё. Хочу я, Ирина, тебя на драгу, к себе, поварихой взять. Все только «за». Только один технический руководитель, то бишь, техрук Баринов упирается. Неужели и он к тебе не ровно дышит?

     - Наоборот,- ответила Ирина,- он на меня не обращает ни какого внимания. Пару раз заступился, а потом посмотрел на то, что происходит - и сделал вывод, что я не очень… положительная.

    - Ильюха сам ещё пацан, не смотря на то, что начальник, шишка на ровном месте, -  Залихватова выразила своё мнение, как думала, так и сказала.- Не бери в голову, Ира. Больно много Илья Баринов о себе мнит.

    - Спасибо вам большое,- глаза у Ирины увлажнились.- Просто, не знаю, что бы я без вас делала.

    - Только без этого, без слёз,- решительно сказал Залихватов.- Не люблю я эти… женские слёзы и всякие разные мелодрамы. Надо в будущее смотреть… твёрдо. Без унываний всяких!

    - Вот-вот,- пожурила свою подругу по несчастью Наталья,- Ирка, чуть что, так сразу – плакать. Да мне бы её красоту…

    - Ладно, девочки, выздоравливайте! – С оптимизмом сказала Екатерина Михайловна.- И жить не торопитесь. Состариться всегда успеете!

    - До свидания! - Почти в один голос сказали  вслед уходящим Ирина и Наталья.

 

     В своём небольшом кабинете предварительный допрос подозреваемого в убийстве Гракова вела следователь Новицкая. Им оказался Фёдор Плешаков. Он сидел напротив её, положив свои большие руки на стол. Молодой охотник улыбался, вёл себя расковано. Если это преступник, то его выдержке позавидовал бы любой матерый рецидивист. Не реально.  Но многое говорило о том, что именно Плешаков мог быть причастным к  убийству. Гракова. Допрашивала Плешакова, невозмутимого пацана-здоровяка,  Новицкая. Анна Георгиевна скрупулёзно, всячески старалась поймать его на противоречивых показаниях. Но Фёдор держался уверенно.

    Всё записывалось на диктофон, кроме того, Новицкая делала пометки на бумаге авторучкой. Она внимательно посмотрела на Плешакова и тяжело вздохнула. Ей, по сути, молодой девушке, жаль было юношу, который, как говорится, играл с ней в прятки. 

    - Вы меня жалеете, Анна Георгиевна,- с иронией и грустью сказал он,- как будто, я преступник. Я ведь вам уже обо всё сообщил. Не отрицаю, что приехал сюда, чтобы поближе быть к Ирине. Ясно, почему. Подонка Гракова, которого добрые люди замочили, я ничуть  не жалею. Грешно так говорить, но считаю, что они поступили правильно. По-мужски. Я не смог бы. Не так устроен.

    - Ты не совсем добряк, Фёдор, каким кажешься. Не надо, не скромничай. Именно ты его и убил. Да. Ты его не пожалел, Федя. Одним выстрелом в голову… срубил. Ты напрасно надеешься, что мы не найдём орудие убийства или других улик, которые бы тебя уму-разуму научили. Тебе просто… надо чистосердечно признаться… Твоё активное сотрудничество со следствием смягчит приговор. Многие факторы на суде будут учтены. Я не сомневаюсь.

     - В чём мне признаваться? Почему я должен, Анна Георгиевна, взять на себя вину другого человека? Я просто… не смог бы убить человека или даже его подобие. Я так воспитан.

    - И не смогли бы его побить?

    - Побить хорошенько смог бы, что я и сделал с этим пьяным чучелом  за день до его гибели.

    - Плохо, что вы сами, Фёдор Алексеевич, нам о вашем конфликте с Граковым  раньше не рассказали. Пришлось нам кое-кого опрашивать. А вас видели, даже тот момент, когда вы с ним вдвоём входили в рощу. После этого, минут десять спустя, несколько человек обратили внимание и на побитого вами Гракова… ныне пострадавшего.

    - Я ведь вам уже говорил, что в день убийства я находился на грибоварке, в тайге, в Дальнем Распадке. Меня там видели десятки людей.

    - Да, конечно. Но ведь вы могли бы попросить ваших товарищей… Сто процентное алиби при всём том, что вы – явный убийца Гракова. Бывает и такое. Но мы докопаемся до сути. А вот скажите, пожалуйста, Плешаков. Все ли охотники из кооператива «Белка» находились в момент убийства там, в районе заготовки грибов?

    - Те, кому положено, то есть, предписано было находится на грибоварке, в Дальнем Распадке, там и… находились. Из наших никто не смог бы убить человека. Мне так кажется.

    - Зверей, лосей и медведей валят, а человека… никто бы не смог.

    - Вы же понимаете, Анна Георгиевна, что человек – одно, а дикий кабан – другое. Да и никому из наших проблемы не нужны. Такие люди, как Граков, так или иначе, сами находят свою смерть.

     Новицкая расписалась в повестке и подала её Плешакову.

    - Предъявите при выходе из здания прокуратуры. И не забывайте, что вы, Фёдор Алексеевич, дали подписку о невыезде…

     - Мне некуда ехать и незачем.

     Он встал, взял из её рук повестку и вышел из кабинета.

 

     Следователь задумалась, просмотрела в окно. Достала из стола зеркальце, рукой поправила причёску.

     Без стука в милицейской форме к ней кабинет вошёл капитан Олег Крамар. С маленьким кейсом, точнее, даже с дипломатом старых времён. Он без приглашения сел и сказал:

     - Я понял, Анна… Анна Георгиевна, что вы этого тимуровца расколоть не можете. Отдали бы его  к нам, в милицию. Мы бы там его подержали суток двое в обезьяннике. Так он бы запел свою арию. Ваша беда, да и наша, в том, что нет, не имеется против него ни каких улик. Да ещё и алиби  у пацана стопроцентное. А эти охотники… Они, если захотят кого-то прикрыть, то всё сделают. Народ дружный, коллективный, можно сказать, соборный. Так что, Анечка, тебе ещё напрягаться и напрягаться.

    - Ты знаешь, Олег, я вот сейчас говорила ему всякую чепуху на счёт чистосердечного признания и сотрудничества со следствием… И он смотрел на меня, как на реальную дуру. А ведь уже знала и почти абсолютно была убеждена в том, что он, Федя Плешаков, ни в чём не виноват. Дело даже не в уликах. Этот парень отколотить и троих запросто сможет, а вот убить… никогда. Крепкая нервная система, да и характер… имеется.

     - Нордический. Всё понятно. Значит, висяк получается.

   - Висяка ни какого не будет. Мы уже все с вами вместе постараемся, что бы его не было, Олег Павлович. Но вот разгадаем мы эту загадку не так быстро.

    Они взвесили всё «за и «против», представили даже самые не вероятные ситуации, допустили, что Плешков мог (в порыве гнева, к примеру) убить Гракова. Но многое не вязалось… Да и алиби у Фёдора было стопроцентное. Крамар встал из-за стола и сказал, резко сменив тему разговора:

    - У меня с собой есть килограмм сухой колбасы, Анюта. Есть хочешь?

    - Да. Сейчас поставлю чай. Сахар, вроде бы, наши… прокурорские у меня не весь выкрали.

    Она встала с места и пошла к шкафчику, отрыла его створки и достала оттуда электрический чайник.

    - Придётся тебе, Олег Павлович, и за водой сходить. Ответственное дело.

    - Схожу, Аня. Если преступников ловить не научились, то уж воды, как-нибудь, наберём. Пусть руку вывихну, но живительной влаги принесу.

    Он взял в руки чайник и вышел за дверь, направился знакомой дорогой в сторону умывальника.

 

    Воспользовавшись тем, что ему представился случай побывать в районном центре, пусть не по своему желанию, Фёдор Плешаков решил навестить в больнице Ирину. Он вышел из продуктового магазина с покупками. Быстро добрался до центральной улицы, где и располагалась лечебница.

    Он спросил, внизу, в приёмном покое, у пожилой санитарки-вахтёрши, как и где можно разыскать палату, где находится Татану. Та всё подробно ему объяснила, показала рукой на лестничную клетку, сказав, что это – на втором этаже. Плешаков, поблагодарил санитарку, положив перед ней на столик шоколадку. Женщина на вахте, кивнув головой, приняла обычное подношение. Разумеется, отказываться не стала. Медицинским работникам не гоже обижать тех, кто идёт к ним с чистой душой и самыми добрыми намерениями.

    Буквально бегом Федя поднялся на второй этаж, резко, без стука, открыл дверь палаты и чуть носом к носу не столкнулся с Ириной. Та от неожиданности чуть не выронила из рук фарфоровую чашку. И так получилось, что чуть не оказалась в объятиях Плешакова. Оба засмущались, как малые дети, и вошли в палату.

 

    А спустя несколько часов Фёдор уже был в Дальнем Распадке. Его подбросили туда на редакционном «уазике». Корреспонденту местной газеты «Заря» Елена Тоневой срочно надо было выдать материал о том, как кооператив «Белка» работает на заготовке и консервации грибов. В общем-то, какая ни какая, но в действии тоже… республиканская продовольственная программа.

    Она сразу же подошла с диктофоном и блокнотом к бригадиру грибоваров, огромному тридцатилетнему детине Фролу Пархаеву, и тот начал рассказывать ей о процессе заготовки  важного таёжного белкового продукта. Мужики приносили большие корзины и вываливали грибы в огромные деревянные желоба и, перекурив, перебросившись парою фраз с теми, кто занимался чисткой грибов и варкой, снова уходили в тайгу. Фёдор присоединился к тем, кто дежурил у котлов.

    На огромных кострищах было установлено несколько чугунных опор, на которых громоздились двухсотлитровые котлы. Под ними горел огонь. Тонеева, как раз, подошла к одному из котлов в то время, когда двое дюжих парней вытаскивали дуршлагами с длинными деревянными ручками готовую продукцию и наполняли ей стокилограммовые бочки.

    Потом в котлы доливалась вода, добавлялся уксус и соль, засыпалась  очередная порция самых разнообразных грибов, но только таких, которые можно мариновать. Боровики, подосиновики, маслята, моховики… Тут по сортам они не разделялись.

     Елена беседовала со многими, старалась собрать, как можно больше интересной и полезной информации. Репортаж в газетный номер должен получился оригинальным и, как принято выражаться, живым. Молодой шофёр «уазика» курил, сидя на бревне, не далеко от огромного фанерного домика, поставленного здесь ещё во времена оные для заготовителей грибов. Они в Дальнем Распадке во время «тихой охоты» жили безвыездно.

    Плешаков присоединился пока к тем, кто занимался обработкой грибов. Фёдор рассказывал им о том, как его допрашивала следователь  Новицкая. Конечно же, ни слова он не поведал им о своём визите, в больницу, к Татану. Да его об этом, разумеется, никто и не додумался спросить.

   

    С заплаканными глазами сидела Ирина у окна своей палаты, смотрела окно. Но она ничего там, в больничном дворе, не видела… Зрение и внимание девушки, как бы, расфокусировалось. Она держала в руках фотографию своего недавнего сожителя Геры Гракова. Конечно же, новость об его убийстве дошла теперь и до Татану. Нелегко ведь так просто забыть то, что совсем недавно было для тебя самым дорогим и близким. Тем более, такая трагическая смерть. Убийство.

    В палату вошла Наташа. Она, покачав головой, посмотрела на льющую слёзы соседку по палате. Постояла перед ней, хотела что-то сказать. Но передумала. Снова вышла в коридор. Дала возможность Ирине немного погоревать в одиночестве. Было бы о ком жалеть. Но это её дело, Ирины. Да ведь и не такая уж и короткая память у большинства людей, как принято считать, особенно, у женщин. Представительницы прекрасного пола умеют помнить и хорошее, и плохое.

    На небольшой цветной фотографии Гера стоял в полный рост. Улыбающийся, с голым торсом, в чёрных джинсах, слегка под хмельком. А теперь его… не было на этом свете, пусть неказистого, маленького, тщедушного, пакостного и наглого по натуре, но пока единственного и ещё до конца ей не позабытого.

    Она поднесла фото к глазам, потом поцеловала её, нежно прижала к груди. Ирина тяжело вздохнула. Потом вдруг выражение её лица стало жестоким и даже злобным. Татану решительно разорвала фото на мелкие части, сложила их в правую ладонь и вышвырнула в раскрытое окно.

    Августовский ветер подхватил кусочки измельчённой фотобумаги и поднял их высоко в небо. Потом резко швырнул их далеко-далеко. Но, конечно же, не до того самого кладбища под Хабаровском, где покоился Граков. Но мелкие клочки разорванной фотографии, будто бы, так и посыпались на красивый и большой мраморный памятник. На нём красовалось керамическое фото – серьёзный и с виду даже безгрешный Герман Граков.

    Вслед за бумажками, пылью на могилу стали падать капли дождя, который становился всё гуще и гуще. Он уже шёл и здесь, за окном палаты районной больницы, где Татану пыталась на веки вечные забыть о недавнем прошлом. Ветер с дождём трепал её волосы, увлажнил её щёки и… подоконник. Ирина плотно закрыла створки окна.  

 

    В одном из классов местной средней школы собрались будущие повара. Всего одиннадцать девушек в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет; две сорокалетние женщины и молодой парень. Из самых разных посёлков и сёл района приехали сюда учиться люди, на ускоренных курсах поваров, потому, что, время от времени, специалисты такого профиля требовались району. Они нужны были на драгах, в леспромхозе, в школах и детских садах…

    Собравшиеся в классе знакомились с обстановкой и друг с другом, вели беседы в ожидании преподавателя. Все говорили, но молчали, положив перед собой толстые общие тетради, Ирина и этот парень. Скорей всего, ему было лет двадцать. Но по внешнему виду, можно сказать, человек без возраста. Малорослый, хрупкий, рыжеволосый. Ясно, что такого с небольшой охотой взяло бы начальство, как говорится, на любую чисто «мужскую» работу. Видно, что, хоть и жилист паренёк, но хил. Развитой мышечной системы бог ему не дал, а сам он не удосужился… подкачаться. В рядах Российской Армии он, естественно, не служил, ибо был слеп на один глаз. Правое око, тоже карее, как и левое, не двигалось. Было искусственным. Это Татану заметила сразу, да и, вероятно, не только она одна.

    Вдруг дверь класса раскрылась, и в класс вошёл маленький толстенький и розовощёкий мужик. Но выглядел он импозантно, почти, как франт - чёрный костюм, фиолетовый галстук, болтающимся под воротом белой рубашки.  Все встали, приветствуя его.  Он выставил вперёд правую ладонь правой коротенькой руки, демократично давая понять, что вставать с мест не следует. Будущие повара заняли свои места.

    Ехидно прищурив глаза, он сказал:

    - А поднимите руки все те, кто хоть раз в жизни самостоятельно смог почистить и поджарить картошку!

     Абсолютно все, некоторые со смехом, даже парень, подняли руки.

    - Единогласно! – Специалист по поварскому  делу, кажется, не скрывал своего хорошего настроения и желание поболтать ни о чём. - Тогда, ответьте мне, что я здесь делаю, если вы всё умете и знаете. Молчите? И правильно. Потому, что только настоящий истинный художник и мыслитель в области кулинарии, не равнодушный человек, с добрым сердцем и старанием может сготовить, пусть не многие, но основные блюда на таком уровне, чтобы их даже можно было… есть, то есть употреблять в пищу. Без не желательных для желудка последствий.

    Тут уж весь класс засмеялся. Даже угрюмый одноглазый паренёк, который сидел здесь с пасмурным видом. Больно уж  весёлым был это мужичок, который должен был сделать из всех, собравшихся в классе, в очень короткие дежурные сроки профессиональных поваров.

    Преподаватель указал пальцем на паренька и сказал:

    - Вот вы, встаньте, пожалуйста!

    Парень, смутившись, приподнялся с места.

   - Вот вас, молодой человек, что привело сюда? Почему вы решили стать, к примеру, не космонавтом, а поваром.

    - Потому, что, сами понимаете… В космонавты меня не возьмут. Сюда, и то, со скрипом, пристроили. А работать где-то надо. Мне уже скоро двадцать лет.

    - Садитесь! – Сказал преподаватель.- Даже сейчас, в один из дней мирового экономического кризиса, я ставлю вам «пятёрку». Прямо и конкретно, в  журнал. Как ваше имя и фамилия?

    - Анатолий Загребнюк,- ответил парень.- Из села Заречинское.

    - Не слышал, - преподаватель состроил гримасу удивления и даже недоумения.- Абсолютно не слышал.

    - Наше село находится между Заметным и Лонгами.

    - Где находится ваше село, в котором проживает три с половиной человека, извините, я знаю. Я не слышал главного? Вашего отчества. Вот чего я от вас, уважаемый друг, не услышал.

    - А-а! Ну, ладно. Тогда, Анатолий Петрович… Загребнюк.

    - Садитесь! Я горжусь вами! Вы честный человек. Таким должен быть настоящий российский повар,- преподаватель не унимался и сыпал остротами направо и налево.- Но, конечно, не в такой степени, чтобы кормить бубновых тузов антрекотами, а самому сидеть на чёрном хлебе. Тогда это будет не повар, господа! Это будет посмешище!

     Улыбающийся Загребнюк сел, а преподаватель поварских наук стал ходить перед классом, потирая руки. Настроение у слушателей курсов он поднял в течение нескольких минут на высокий уровень, нашёл с классом полный контакт. Всем было весело. Казалось, повар-преподаватель и не собирается переходить  непосредственно к делу.

    Он вдруг остановился и, почесав подбородок, решил не торопиться переходить непосредственно к занятиям. Вероятно, считал, что вступление ко всему, не так уж и великому по времени, курсу поваров должно быть именно таким весёлым, со своеобразными экскурсами в житейские дела и даже в историю всего Человечества.

     Преподаватель решил резко в своих схоластичных рассуждениях, что называется, в мир древних легенд и преданий. Абсолютно серьёзным тоном он решил напомнить слушателям о мифах Древней Греции, которые, как многим казалось, не имели ни какого отношения к тому же гороховому супу. Речь пошла о Герое древних преданий Геракле. Специалист по поварскому делу рассказал о том, как накачивал свою мускулатуру всем известный, хотя бы по анимационным фильмам, Геракл, он же – Геркулес. Каждое утро прославленный качок древних времён обходил по периметру огромный стадион с телёнком на плечах. Время шло, и буквально через год Герою Эллады приходилось, прогуливаясь таким образом, носить на своём загривке на спине, не телёнка, а очень большого быка. Всё происходило именно так, поскольку представители крупного рогатого скота очень быстро растут и набирают вес.

     Тут же преподаватель выразил предположение, что тогда, в годы своей юности, знаменитый сын Зевса Геркулес готовился к карьере не Героя и Богатыря, а скорей всего, повара.

    - Прикиньте, сколько такой вот качок  мог вынести на себе полезной и левой продукции за пределы какой-нибудь харчевни с организованным пунктом питания,- преподаватель хитро прищурил левый глаз.- Это не плохой приварок к той мизерной зарплате повара тогдашнего государства Греция. Негласная доплата за тяжёлый и не благодарный труд.

     В классе опять послышался смех. Большинство поняло очередную шутку преподавателя. Но сорокалетняя толстушка Надежда Фёдоровна Наумова выразила явное удивление:

    - Неужели, правда, что Геракл мечтал стать поваром? Как же мне быть?  У меня руки слабые и, к тому же, одышка наблюдается.

    И снова послышался смех. А преподаватель посочувствовал ей:

    - Да, я очень сожалею, но вам лично много не унести. Такова ваша конституция… Смех смехом, уважаемые дамы и… господин Загребнюк, но по данным ЮНЕСКО профессия повара считается одной из тяжёлейших и сложнейших на Земле. Кроме того, средняя продолжительность жизни повара самая низкая среди представителей других профессий. А теперь перейдём к делу!

    Он сел за стол. Раскрыл журнал и объявил:

    - Сейчас будем знакомиться. Проведу перекличку.

     Но сначала он не премину сообщить о самом главном. Слушатели не понимали, где он шутит, а где – говорит серьёзно.

     - Запишите у себя в тетрадях!- Наставительно рекомендовал руководитель районный поварских курсов.- Я ваш преподаватель на эти два месяца, кстати, и один из основных экзаменаторов, ответственный, в качестве начальствующего лица, за всё происходящее здесь. Я шеф-повар нашего районного ресторана «Забава».

    Тут он напомнил, что весь район стоит на золоте, то и кормить, и поить ему по долгу службы приходиться магнатов такого уровня, каких не так уж и густо и в матушке… Америке. Всем, собравшимся в классе, было известно, что сюда, в их район, не только наши доморощенные буржуи наведываются. Но и представители власть имущих и «гроши имеющих» всего Земного Шара. Для них, как раз, имеется в районном центре специальная комфортабельная гостиница, под названием «Летняя волна». Преподаватель сообщил, что слушатели поварских курсов тоже будут в течение двух месяцев проживать именно там, а не в деревянной развалюхе-гостинице для… работяг.

    - Вы не просто пока оставили свои вещи в «Летней волне», вы – обитатели этого чудесного и, вместе с тем, таёжного, отеля,- не без гордости за себя повторил преподаватель.- Я, простите, подсуетился.

    - Как здорово! –  Чёрные глазки  у маленькой брюнетки Ани азартно заблестели.- Там же такие мужики!   

    - Вот именно! – Предупредил шеф-повар ресторана «Забава».- Сообщаю. Если кого-то из вас добрые люди и я, в том числе, заметят и уличат в индивидуальных и коллективных, извините, развратных действиях, то он, без суда и следствия, будет отчислен с курсов. А зовут меня Антон Антонович Подрубакин. Записывайте, по-возможности, всё то, о чём я вам рассказываю. Даже анекдоты. Буду  спрашивать.

    - Что, и про анекдоты будете спрашивать, Антон Антонович? – Подала, наконец-то, голос и Татану.

    - Да! Потому, что в анекдотах, в устном народном творчестве, часто речь идёт о приготовлении определённых и полезных блюд,- пояснил, полушутя и полусёрьёзно, Подрубакин.- А я вас уверяю, что тот же командарм Василий Иванович Чапаев питался не только одной картошкой… в мундире. Министром обороны не числился, но с голоду не пух.

    В классе повисла тишина. Никто уже не знал, как надо было воспринимать слова Подрубакина. То ли всё это он сказал в шутку, то ли всерьёз. Антон Антонович придвинул журнал поближе к себе и, наконец-то, начал перекличку.

 

     Вечером слушатели курсов поваров были свободны, и надо было, как-то, разгонять скуку, коротать время. Девочки отрывались, что называется, как могли. Многие из них сразу же не стали терять время. В круговорот новых страстей и знакомств попала и Татану, она не стала исключением. Более того, не только окружающим, но их самой временами казалось, что в неё вселился какой-то бес.

    Вот и сегодня вечером она не собиралась сидеть в одиночестве в своём, довольно комфортабельном, номере четырёхэтажной гостиницы «Летняя волна». Он был двухместным, с холодильником и телевизором, с ванной и туалетом. Вместе с ней в апартаментах обитала такая же юная особа, нянечка из детского сада посёлка Заметный Вера Комова. Симпатичная, не перекрашенная, а самая натуральная блондинка. Она сидела у трюмо и наводила полный макияж, подкрашивала ресницы и губы.

    - Верочка, ты опять собралась на ночь в гости к своему Жукову? – Поинтересовалась Татану.- Ты извини, но у тебя в посёлке Заметном такой парень… Он тебя любит. Жора Иванов у нас в механической мастерской одним из лучших автотехников считается. Хоть и молодой…

     Комова на мгновение отвлеклась от своих занятий, внимательно посмотрела на Ирину и сказала:

    - Мой Иванов и в постели нормальный.

    - Тогда чего ещё надо? Ведь тебе только семнадцать. А этот местный… Жуков, к которому ты бегаешь, он же старик… сорокалетний. Зачем он тебе, Вера?

    - Зачем? Да просто, оторваться. Пусть не по полной программе, а как получится. Когда и где я ещё это сделаю? Не у нас же, в Заметном. Там всё на виду. Там быстро моему Жоре все и сообщат… доброжелатели. А ты меня, Ирка, не вломишь. Я знаю. А мне… может быть, для разнообразия такое отвлечение необходимо. Для здоровья… Что я там вижу, в нашем Заметном? Работаю нянькой в детском саду. Работа и дом. И больше ничего! Понимаешь? Больше ничего у меня нет.

    - У тебя, Вера, есть… любовь. Тебя любят.

    - Хорошо, что любят. А тут… В общем, Жуков, Максим Захарович, и разведён, и, кроме того, кем-то работает в местной администрации, чем-то заведует. Он мне кольцо с камнем подарил. Хочешь, покажу?

    - Ты же мне вчера его демонстрировала. Забыла, что ли? Помню, фиолетовый. Если бы меня кто-нибудь так любил, как тебя твой Жора, то я никогда бы не стала изменять этому человеку.

    - Только не надо «ля-ля»! Тебя половина районных мужиков в тайне от жён хотят, да и любят. Не зря же ведь тебя Пригожей зовут. Да и не стоит из себя монашку строить, Ира. Я же знаю, что по ночам, когда я ухожу из гостиницы, ты с учителем математики Лимовским тут, в номере, не кроссворды разгадываешь. А то у тебя получается, что ты – честная давалочка, а я – шалава.

    - Мне так хочется ударить тебя, Верка, чем-нибудь тяжёлым по голове.

    - Не успеешь! Я тебе так кулаком по носу заеду так, что он на бок свиснет, и не будешь ты в народе называться Пригожей. А, между прочим, то, что ты с Владимиром Фёдоровичем Лимовским снюхалась стремительно, за неделю, не только вся округа знает, но и его жена… Тоже, вроде бы, как и он, педагог. Кажется, Нелли Максимовна.

    Неожиданное известие весьма шокировало Татану. Впрочем, чего она ещё хотела? Быть на виду и оставаться невидимкой? Не получится. Ирина встала с кресла и подошла к подруге, положила ей руку на плечо:

    - Что же мне делать, Вера? Я же просто хотела… отвлечься от прошлого. Я ведь не люблю этого Лимовского. Ведь и сегодня он придёт ко мне. Что я могу ему сказать?

    - Вот и скажи ему, что ты, хоть и Пригожая, но, по сути, распутная девка, как та сорока-белобока… этому дала, этому дала, а вот этому… не дала. Просто, не успела дать.

    - Ты думаешь…

    - Я не думаю, а знаю. Ты уже за этот короткий срок перепихнулась тут с одним шофёром и с кем-то из свиты самого Геннадия Геннадьевича Нестерова.

    - Кто такой Нестеров?

    - Здравствуйте, пожалуйста! Не строй из себя дуру! Нестеров – это большой магнат, заправляет всей добычей золота, причём, не только на Вербинском прииске. У него таких  кормушек – море! В его руках очень многие золотодобывающие предприятия. Он генеральный директор всего Отрытого Акционерного Общества «Драгметалл-Северо-восток».

    - Вспомнила. Я уже слышала о нём, и не один раз. Но ты так чётко мне о Нестерове рассказала, как будто сама работаешь у него секретарём или референтом. 

    - А чего тут особенного. Мне про него все уши Жорка Иванов прожужжал даже во время половых актов. Да и этот тоже… местный мой, змей искуситель, Максимка – тоже. Чуть что, он сразу начинает: «А вот, Геннадий Геннадьевич Нестеров сказал…». Противно слушать! Ну, как-нибудь, привыкну. Может быть, придётся привыкнуть, Допускаю, что я, возможно, замуж выйду не за механика Иванова, а чиновника местного уровня Жукова.

    Она встала, наконец-то с кресла, оторвала свой взгляд от трюмо.

    - Посмотри, Ира,- спросила она,- у меня юбка не помята.

    - Не помята!

    - А чего ты злишься? Ну, пошли со мной. У Максима много знакомых мужиков-сорокотов. Кстати, разведённых. А вот ты, связалась с женатым.

    На глазах Ирины появились слёзы. Вера развела руками:

    - Какая-то ты, Ирка слезливая. Вот за это ты мне не нравишься. Ну, дала не тому, подумаешь! Чего тут расстраиваться. Сейчас жизнь такая. Демократия… в этом плане. В других вещах её не наблюдается. Ты думаешь, что Нестерову, который в люксе живёт над нами, на четвёртом этаже, шлюшек не поставляют? Ещё как! Просто, они, продуманные, если и дружат с кем-то организмами, то очень тихо, без рекламы.  А ты… простодырая и прямая, как новый веник. Ладно, не обижайся на мои слова, Ирка. Это я так. Никто ведь нас, баб, не понимает, даже некоторые… бабы.

    Вера обняла за плечи Ирину и поцеловала в щеку. Глянув искоса в зеркало-трюмо и поправив причёску, накинув на левое плечо сумочку, она вышла из номера.

    Татану села в кресло. Подперев голову руками, задумалась. Да, жизнь продолжалась, но ошибки повторялись. Ничего не клеилось у неё в личной жизни. Ну, зачем ей было спешить с кем-то и зачем-то… сближаться?  Кому и чего она хочет доказать?

 

    А к зданию гостиницы спешил с огромным букетом гладиолусов учитель математики местной школы Лимовский. Он торопился к своей возлюбленной Ирине. Молодой педагог совершенно потерял от неё голову. Высокорослый, но не богатырского телосложения, очкарик Владимир Фёдорович, может быть, в первый раз в жизни почувствовал себя мужчиной. Конечно, он всё понимал, даже то, что он женатый человек, связался с малолеткой. Но учитель был готов ко всему, лишь бы всегда находиться рядом с Пригожей.

    Он встал перед входом в гостиницу «Летняя волна». Решил перекурить. Владимир Фёдорович всегда волновался перед встречей с Татану. Возможно, понимал, что та не питает к нему особенных чувств. Так оно и было. Но Лимовский очень надеялся на то, что всё обстоит не так. Он был в числе многих сотен тысяч наивных глупцов матушки России, которые беспричинно рассчитывают  на великие и неугасающие чувства к своей персоне тех, кого они выбрали. Но ведь меняются не только времена, но и нравы. Впрочем, меркантильность в отношениях между мужчиной и женщиной всегда существовала. Лимовский достал из кармана пиджака пачку с сигаретами, достал одну, чиркнул зажигалкой и закурил.

    Из гостиницы  вышел управляющий многими приисками, владелец некоторых из них, генеральный директор ОАО «Драгметалл-Северо-восток» Геннадий Геннадьевич Нестеров. Он, разумеется, вышел не один, а с многочисленными  телохранителями и местными начальниками всяких уровней. С моложавым, но солидного возраста и крепкого телосложения Нестеровым, богатейшим человеком России, рядом шёл директор прииска «Вербинский» Валентин Яковлевич Горчанов.

    Охрана грубо потеснила Лимовского в сторону, причём, так, что у него выпал из рук букет с цветами и по пёстрым гладиолусам бесцеремонно и важно прошагала вся процессия. Но Нестеров остановился и подошёл к растерянному учителю. Он сказал, подчёркнуто вежливо и несколько озадачено:

    - Извините нас, товарищ, за наглость моего непутёвого телохранителя. Он своё получит.

    Нестеров полез в карман пиджака за деньгами:

    - Я хочу, извините, в десятикратном размере возместить стоимость ваших цветов.

    Но Лимовский отказался от денег. Он ответил просто:

    - Эти цветы, Геннадий Геннадьевич, стоят не дорого. Но они были для меня… бесценными.

    - Понимаю,- кивнул головой Нестеров.- Понимаю Вас. Дорога, как говорится, ложка к обеду.

    Генеральный директор жестом подозвал к себе провинившегося телохранителя:

    - Вот так, Назаров, чтобы через десять минут у этого товарища в руках букет цветов и не хуже того, который ты только что выбил из его рук.

    - Но ведь я должен был оберегать вас, Геннадий Геннадьевич,- невозмутимо ответил телохранитель.- У меня служба такая. 

    - Показуха! – Вскипел Нестеров.- Принесёшь цветы, извинишься перед этим товарищем и отправляйся в гостиницу. Пакуй чемоданы! Поедешь домой! Утречком. Не волнуйся, расходы будут оплачены… В обиде не останешься.

    - Но я должен вас сопровождать,- охранник гнул свою линию. – Я надёжен, вы же знаете…

    - Ни хрена ты не должен и не надёжен! – Нестеров, скорей всего, только изображал ярость и негодование. - Тут  дармоедов достаточно. От кого меня тут охранять? Всё! Идите!

     Уже, как бы, бывший телохранитель Назаров, относительно проклиная в душе всё на свете, отправился на поиск букета цветов. Надеялся, что ему повезёт. Если не купит у магазина такие же гладиолусы, то какая-нибудь старушка сжалиться над ним и нарвёт ему цветов на своём, так сказать, приусадебном участке.

    - Зря вы так, Геннадий Геннадьевич,- заступился за Назарова Лимовский.- Он ведь, этот ваш телохранитель, очень хотел… выслужиться перед вами.

    - Вот и прекрасно, что вы это поняли,- улыбнулся Нестеров. – Надо ведь, поймите, всем нам не выслуживаться, а служить. По-настоящему. России и её народу. И я здесь ни при чём, я просто – ответственное лицо. У каждого своя карма, да и дхарма. Всего вам доброго!

    Он пожал своими огромными, длинными и толстыми пальцами правой руки ладонь Лимовского. Повернулся к директору Вербинского прииска Горчанову и сказал:

    - Я ещё раз подчёркиваю, Валентин Яковлевич, что работаем мы с вами не только на собственные карманы. Мы обязаны сдать государству в конце промывочного сезона столько золота, сколько намечено по плану.

    - Даже чуть больше, по моим подсчётам, получится, Геннадий Геннадьевич,- заверил его Горчанов.- Никаких сбоев и даже к завершению работы в этом году у нас здесь не предвидится.

    - Ловлю тебя на слове, Валентин,- лукаво погрозил пальцем магнат и ответственный руководитель. - Если запорешь дело, то спрошу по полной программе. Конкретно, с тебя.

    - Гена, я сказал, значит, отвечаю свои слова. А запорю – сразу же в управление «Драгметалла» заявление об увольнении привезу.- Абсолютно серьёзно сказал Горчанов.- И положу его прямо тебе на стол. 

    - Не хрена у тебя этот номер не пройдёт, Валя! Ни хрена!- Возмутился Нестеров.- Даже если ничего не получится с перевыполнением плана в нынешнем промывочном сезоне, я тебя отсюда не под каким расстрелом не уволю.

    - Да я уже пенсионер, Гена, по возрасту и по обличию, по внешности, короче,- просто сказал Горчанов.- Не то, что ты – молодой рысак.

    Свой разговор они продолжали, но уже находясь в отдалении от Лимовского. Он не мог, да и не хотел, слышать всё то, о чём они говорили. Владимир Фёдорович был огорчён тем, что остался без цветов. Но, конечно же, потеря пышного букета гладиолусов - только повод для печали. Причина крылась в сложных и не адекватных его отношениях с Пригожей. Жизнь учителя Лимовского значительно усложнилась после того, как он встретился с малолеткой Татану. Он снова закурил, и было от чего. Владимир Фёдорович увидел, как к нему по ступеням гостиницы поднимается его жена Нелли Максимовна. Худенькая, маленькая, молодая женщина. Надо сказать, что не очень симпатичная и уже… не любимая. Это он понял после того, как встретил Ирину. Теперь уже не сомневался в том, что дорога и близка ему только Пригожая, капризная и взбалмошная девчонка.

    Нелли подошла к  нему, прикоснулась рукой к плечу мужа и, пристально глядя ему в глаза, тихо произнесла:

    - Жаль, что всё так получилось, Володя.

    - Разве я в этом виноват, Нелли? Ты должна понять…

    - Я должна понять тебя и эту… юную развратницу Пригожую? Что ты говоришь, Володя? А кто меня поймёт? Премьер министр? Но ведь не в его компетенции понимать такое… Я к тому, что мы с тобой так долго и упорно строили своё счастье, и так быстро ты его разрушил… одним махом. 

    У него на глаза навернулись слёзы. Он попытался обнять Нелли, но молодая женщина оттолкнула его от себя.

    - Вот видишь, - укорила она, практически, уже бывшего мужа.- Ты готов расплакаться, как женщина. А я вот держусь! И буду держаться. Пусть я любила тебя, но жизнь на тебе не заканчивается. И не собираюсь я с твоей Пригожей разборок утраивать. Не достойна такая развратница моего внимания! Кончена моя преподавательская карьера здесь, в этой школе. Слава богу, наконец-то, я выгребусь из этой дыры! Пусть ищут нового учителя биологии!

    - Ты, всё-таки, Нелли, решила уехать отсюда?

    - Не уехать, а улететь. Завтра же, первым утренним рейсом,- Нелли подняла правую руку над головой, махнула ей, несуразно изображая воздушное пространство. - В школе с начальством я договорилась. Без отработки отпускают, представь себе!

    - Куда ты, Нелли? Куда ты собралась?

    - К своим родителям, в Благовещенск! Куда же мне ещё отсюда бежать? Только с мамой и с папой рядом мне и залечивать душевные раны. Но свято место пусто не бывает. Твоё место займёт другой. Запомни, что по-настоящему  мужики любят не красивых, как твоя…тёлка! А таких страшненьких, как я! Мы, серые мышки, гораздо надёжнее… в силу обстоятельств. И ты не ищи меня нигде и никогда! Слышишь?

    - Я не буду тебя искать… нигде и никогда, Нелли!- Угрюмо ответил Лимовский.- Ты прости, но я понял, что не любил тебя.

    - Я тоже многое поняла! Я поняла, что ты уже никогда не станешь здесь директором школы. Ты убежишь отсюда через несколько дней. Потому, что ты, Вованчик, не нужен ей. Эта девочка отходит от недавних душевных ран. Я многое про неё узнала. У неё будет ещё много мужчин, таких дураков, как ты. Поверь мне, твоя Ирина… Да какая она, к чёрту, твоя! Чужая… для всех! Так вот она – гораздо круче, чем Кармен или Манон Леско, и даже знаменитая Чулковская Пригожая Повариха. Да и Набоковской Лолите очень далеко до неё. Всё это скромные девочки по сравнению с твоей Татану.

     Ему было не очень-то приятно, что Нелли сравнивает Ирину с известными и не очень положительными литературными персонажами, начинает  перечислять поимённо всех тех непутёвых женщин, о несчастных судьбах которых читала в молодые годы. Но он понимал Нелли. Она нервничала, она его… теряла навсегда. Ещё Нелли сказала, что дорого его, Ваванчика Лимовского, теперь… в обычные работяги. Просто потому, что он не поднимется, не придёт в себя от удара, который очень скоро получит от… своей возлюбленной.

   - Ты знаешь, Нелли, похоже на то, что ты права, и дорога мне теперь даже не в охотники, а в заготовители лекарственного технического сырья,- согласился с ней Лимовский.- Пусть она, Ирина Татану, не будет со мной. Но свершилось самое главное: я стал самим собой.

    - Из тебя, Вовка, получится хреновый заготовитель трав. Ты умрёшь под первым же мешком бадана,- она злорадно засмеялась, как умеют делать только униженные и оскорблённые женщины. - Ты ведь никогда не держал в руках ничего тяжелее… авторучки. А стрелять ты не умеешь. Слеп, как старый бурундук. Очкарик вечный!

Ты, правда, начал стрелять, но только глазами и только по смазливым бабам.  Сегодня, перед отлётом на историческую родину, я ночую у подруги, Софьи Михайловны! Можешь приводить домой хоть  весь цыганский табор! Прощай!

    Она не выдержала и заплакала. Махнув рукой, Нелли  быстро сошла со ступенек, и быстрым шагом направилась по центральной улице, потом завернула в проулок. Лимовский с печалью смотрел вслед своему навсегда уходящему, совсем не давнему счастью. Он посмотрел на часы, и решил выкурить ещё одну сигарету… в ожидании букета цветов, в реальность которого он слабо верил.

   

      В номере у Татану, на диване, сидел её товарищ по курсам Анатолий Загребнюк. Он держал в руках общую тетрадь, которую только что она ему дала.

    - Спасибо, Ира,- сказал он,- я сегодня за вечер всё перепишу. Запросто перекатаю.

    - Да, Толя. До завтрашних занятий успеешь. Пока ты ездил на два дня в своё Заречинское, мы тут многое успели изучить. Оказывается, только у одного теста столько самых разных рецептур, и одних только пельменей по способу приготовлению, составу фарша, размерам, формам… Одним словом, сотни видов.

    - Экзамены, конечно, я сдам. Но я ни черта не понимаю в этом поварском деле,- с огорчением сознался Анатолий.- Но где-то же работать надо. Бабушка постоянно болеет. Вот и сейчас я к ней ездил.

     - Ты извини меня, Толя, за вопрос. А где твои родители?

     Он, волнуясь, потёр рукой свой единственный глаз пальцами правой руки, а левой так смял тетрадь, что Ирине показалось – вот-вот на пол посыплется бумага.

    - Да вопрос, как вопрос,- пожал плечами Загребнюк и на мгновение отвернулся в сторону.- Житейский вопрос. Родители у меня были геологами. Точнее, мама даже картографом. В общем, разбились они на вертолёте… три с половиной года назад. После этого мы со старшей сестрой перебрались к бабушке.

    - Так ты не один!

    Он  встал с дивана и, сжав зубы, проговорил:

    - Нет, мы с бабушкой только вдвоём остались. Моя сестра Лена трагически погибла. Я пошёл! Надо переписывать конспекты.

    - Я не хотела сделать так, Анатолий, чтобы причинить тебе душевную боль.  Просто я глупая… Я понимаю, что задавала тебе вопросы, которые тебе не очень приятны. Посиди ещё немного. Хочешь, я приготовлю кофе?

    - Нет, не хочу. А в глаз мне клюнул наш петух, когда мне исполнилось всего пять лет, когда мы жили все вместе, в посёлке Заметном. Тогда все были живы…

    - Зачем ты мне рассказал об этом? Я ведь про твой глаз ничего не спрашивала.

    - На всякий случай, а вдруг ты поинтересуешься, почему я одноглазый.

    Она подошла к нему. Халатик распахнулся, и обнажил часть её тела. Ирина обняла руками его голову и сказала тихо:

    - Бедный ты, мой бедный. Тебе на белом свете, ещё хуже, чем даже мне. Хочешь, я всегда буду твоей женщиной? Хочешь, я прямо сейчас отдамся тебе?

    Он отстранил Ирину от себя:

    - Ты жалеешь меня, Ирина, а я тебя. Не обижайся, но я отношусь к тебе, как к своей сестре Лене, которой уже нет на этом свете. Ты, конечно, на много красивей, чем она. Но вы – похожи. И мне тебя… жалко.

    Татану запахнула полы халата. Её самолюбие было задето. Она надула губки.

    - Ты первый мужчина, который… отверг меня, - самолюбие Ирины было задето.- Я не понимаю, почему. Но плевать! Второго такого предложения от меня не поступит. Но мы останемся друзьями. У нас одинаковые судьбы. Мы будем друзьями, да?

    - Я всегда со стороны любовался тобой, Ирина, когда бывал у вас в посёлке. Но мы будем друзьями. Не надо меня жалеть. На твоём пути встретится ещё много мужчин, которые просто… не заметят тебя. Каждый воспринимает красоту по-своему, да и не каждого она привлекает. Но ты… безумна красива. И это беда твоя самая большая беда. Старайся жить, как все. Ведь сейчас у тебя появиться специальность. Это хорошо. Честно, говоря, я не хочу быть поваром. Но ведь надо в жизни кем-то числиться.

    Она отошла от него. Села за стол. Взяла сигарету из пачки на столе, закурила. Загребнюк медлил, не уходил. Ирина в растроганных чувствах посмотрела на него и пожалела совсем молодого человека, на долю которого выпало немало проблем и бед.

     А ведь какой он славный, Толя Загребнюк. Самоё страшное заключалось в том, что он прав.  В жизни надо каждому найти своё место и свою… вторую половину. А красивой быть страшно, но приятно. Собственная неповторимость, хоть в чём-то, всегда тешит самолюбие даже самого скромного человека. Просто не всегда он себе в этом признается. Лично ей нравилась профессия повара. Ирине казалось, что она… навсегда для неё, до гробовой доски. Но весельчак Подрубакин, Антон Антонович, сказал её, как-то, что всё сделает, чтобы она не получила поварских «корочек». Ему показалось (скорее, ему уже донесли), что Ирина не очень прилично ведёт себя в гостинице. Несколько раз её видели пьяной.

    - Да, Ирочка,- задумчиво сказал Загребнюк, - ты штучка ещё та. Семью учителя Лимовского  махом разрушила.

    - Откуда ты знаешь?

    - Это, Ирочка, известно даже местным воронам. Здесь, хоть и большой посёлок, районный центр, но все и всё друг о друге знают. Прошу тебя, остановись, пока не поздно! Ты можешь наделать очень много бед для себя и для других.

    - Я начинаю это понимать,- Ирина издала тяжёлый вздох.- Но я, Толя, иногда не смогу остановиться. На меня нападает какая-то злобная страсть. Мне хочется порой и водки выпить, и делать всё, что я пожелаю… с первым встречным, если он мне понравится на какой-то момент. На мгновение.

    - Плохо это. Но Подрубакин – добрый мужик. Экзамены после окончания курсов ты сдашь. Он относится к тебе, как к неразумному и несчастному ребёнку. Я прошу тебя, не делай глупостей. Живи, как все.

    Сказав это, Згребнюк вышел из гостиницы, тихо затворив за собой дверь. Ирина упала грудью на диван, обхватив руками валик-подушку. Ей было очень не хорошо. Ведь сейчас, через считанные минуты, ей предстояла встреча с Лимовским, которому она должна была, раз и навсегда, сказать «нет».

 

 

    Учитель Лимовский, в душе которого горел пожар, уставший ждать у моря погоды, решил пойти в номер Татану без букета цветов и поставить точки над «и». Он направился к двери, но вдруг ощутил резкий толчок в спину. Оглянулся. Сзади него стоял подвыпивший мужик лет тридцати пяти, в фуфайке, с красной рожей и выпученными глазами.

    - Ты это… сейчас от меня, конкретно,- угрожающе сказал он Лимовскому, - по рылу получишь, учитель, вырви тебе ногу!

    - Не понимаю вас. По какой такой причине вы должны нанести мне телесные повреждения? Да и сможете ли, господин хороший? Вы на ногах еле стоите, потому и пляшете.

    - Я то смогу и сделаю то, что обещал. И причина имеется. Ты, вот что, отстань от Пригожей. Озвучиваю на данную тему… первое и последнее предупреждение.

    - Это ваше желание или кого-то другого?

    - Какая тебе разница, очкастый кролик? Но скажу! С ней наш шофёр из районной автобазы Пашка Сирин раньше тебя дело имеет. А ты тут нарисовался, вклинился…

    - Кто там и что хочет, мне категорически… всё равно. Ирина сама всё решит и сделает  выбор.

    - Значит, не зря я тебя увидел и решил подойти… вот,- пьяный мужик приблизился к Лимовскому почти вплотную.- Слов ты не понимаешь. А я за Пашку Сирина любого на портянки порву.

     Невесть откуда нарисовавшийся хулиган в фуфайке не шутил, он взял тщедушного, хотя и высокорослого, то есть долговязого, учителя за грудки и уже намеревался нанести Лимовскому удар по лицу своим грязным и не маленьким кулаком. Но не успел. Кто-то очень легко оторвал его от Владимира Федоровича и врезал ребром ладони изрядно выпившему искателю приключений по физиономии.

    Мужик в фуфайке рухнул, как подкошенный сноп, на выложенную цветной плиткой площадку перед входом в гостиницу «Летняя волна». На какое-то мгновение он даже потерял сознание, отключился. Оказывается, вовремя на помощь Лимовскому пришёл телохранитель Нестерова, вернувшийся сюда с огромным букетом гладиолусов. Он молча протянул цветы Владимиру Фёдоровичу.

    Встав на корточки, медленно поднялся во весь рост мужик в фуфайке, держась рукой за рассечённую и кровоточащую бровь. Он удивлённо посмотрел на телохранителя и обиженно произнёс:

    - И ты, Лёша, заступаешься за этого… дохляка, который свою жену бросил ради… А Паша Сирин холостяк, и очень хотел…

    - Мне активно нагадить на тебя, Стёпа, и твоего придурка Пашу,- телохранитель чётко и безапелляционно выражал свою точку зрения.- Если ты хоть пальцем зацепишь этого человека, то я тебя бить не стану, а просто затрясу. Всю жизнь тебе придётся дрожать, как маленькой осине… на кладбище.

    - Я, конечно, всё понял, Лёша,- угрюмо ответил Стёпа.- Понятное дело – уйду. Чего я тут смогу против вас двоих… Но ты не шибко-то изображай здесь из себя крутого. Прежде, чем руками махать, надо было бы разобраться. Пашка полюбил Пригожую, а этот… Лимовский, балуется. Жены ему мало.

    - Успокойся, Степан. Пригожая тоже балуется. Девчонка отрывается. Потом, когда-нибудь, станет чьей-то верной женой. А сейчас она… отрывается, по полной программе,- сказал Лёша.- Я тоже с ней был… немного. Четыре дня тому назад. Сама, пьяная, прицепилась в баре. Да и я в тот вечер немного поддал. Но она мне, красотка ваша, до фонаря. У меня в Хабаровске есть своя. Не такая уж и Мальвина, но сойдёт… И ещё…

    - Что ещё?- Сказал Степан.- Я слушаю.

    - Вали отсюда! Даю минуту! Если наедите на этого человека,- предупредил Алексей,- то нас тут с Нестеровым не так и мало. Да и сам Геннадий Геннадьевич помахать руками любит. Очень обожает.

    - Знаю! И к чёрту вас всех, каратистов и кунфуистов! – С досадой махнул рукой Стёпа. – Пускай Пашка сам свои проблемы решает. А мне под кулак самого Нестерова попадать не очень хочется. Убьёт меня - и ему в министерстве какой-нибудь орден дадут. Всё куплено.

    - Хорошо, что вы хоть это понимаете,- сказал Лимовский. - А я вас узнал, Стёпа. Мы учились с вами в посёлке Солнечном, только вы на два класса постарше меня были.

    - Ну, что? Я давно знаю, что ты, хоть и учитель… грамотный, но ты - тот же Володька Лимовский,- сказал Степан.- Что из этого?

    - А вы забыли, Стёпа,- сказал Владимир Фёдорович,- как я регулярно, почти каждую неделю, бил вас, как дворняжку, потому что мне не нравилась ваша уголовная рожа… Но ты вот, скотина, подпил сейчас для храбрости и решил попробовать, отомстить за своё поруганное детство.

    Степан, уже почти протрезвев, молча стал спускаться по ступенькам вниз. Он уходил от них почти гордо и с достоинством. Не получилось у него и на сей раз поколотить вечного своего обидчика тщедушного, но, бляха-муха, ловкого Лимовского.

    - Спасибо вам за цветы, Алексей, к сожалению, не знаю вашего отчества, - улыбнулся Лимовский.- Я вам что-то должен?

    - Нет, вы ничего мне не должны. Да и отчество моё вам, Владимир, ни к чему. Я человек тоже грамотный и наблюдательный, и всё понял. Мне стало ясно, что вы – Лимовский, о котором только все здесь и говорят. Даже Нестерову доложили.

   - Я знаю, что Ирина мне изменяет. Но я не могу без не неё…

   - Странный вы человек. Но бог с вами! Сможете! Сможете вы и без неё, и очень скоро. Никуда не денетесь. Она никому не изменяет. У неё нервный срыв. Поймите сами, убили её сожителя, потеряла ребёнка, по сути, одна…

    - Не совсем одна. Я ведь с ней.

    - Бросьте, Владимир! Не надо говорить вздора. Я ведь к ней подкатывался после того, как всё у нас с ней случилось. Она меня послала… подальше. И сказала, что наше с ней случайное и нелепое траханье у меня в номере, не повод для дальнейшего плотного знакомства.

   - Даже так? Тогда я ничего не понимаю! Я отказываюсь что-либо понимать,- Лимовский был обижен на весь мир. - Но ведь есть же у неё Залихватовы. Они относятся к ней, как к дочери. Что же ей ещё надо?

   - Спросите у неё сами о том, чего она ищет и чего желает. А насчёт Залихватовых…Они стараются, но не могут стать ей родителями. Хорошие люди, но они помнят о своей, родной дочери. Да и Пригожая не идёт с ними на сближение. Татану – одна. А вы – педагог. Вы должны понять, по сути, детскую метущуюся душу. Но влипли вы, Владимир, по самое никуда. Вы эгоист. Упорно считаете, что именно вы должны быть обладателем самых красивых цветов…

    - Да, я виноват перед вами, Алексей. Из-за меня вы лишились работы у Нестерова.

    Телохранитель широко улыбнулся:

    - Слова Геннадия Геннадьевича не стоит воспринимать всерьёз. Он, как бы, «уволил» меня перед местными боярами. Игра в демократию и справедливость. Никуда и никогда он меня не выгонит. Глупость! Без таких, как я, ему не обойтись. Кроме того…

    Телохранитель на секунду задумался, решая, стоит ему говорить дальше или нет.

    - Что «кроме того»?- Поинтересовался Лимовский.

    - Я его родной племянник, и воспитывался у него очень долгое время. Мои родители часто были в разъездах.

    - Значит, и вы тоже… магнат?

   - Считайте, что так. А моя работа телохранителем и охранником – это… призвание. Не могу я без этого. Не знаю, почему. Бывайте! Пойду в посёлок. У меня сегодня уйма свободного времени, а до ночи ещё далеко.

    Так что, охранник и одновременно телохранитель Алексей Назаров был даже рад своей временной отставке, во всяком случае, на остаток сегодняшнего дня и ночь. Что касается Геннадия Геннадьевича, то Нестеров поёхал в Заметный к начальнику прииска «Вербинский» Горчанову. Они будут всю ночь пить коньяк и… планировать. А тут у Нестерова числилась в близких знакомых… одна красотка. Ему без разницы. Нет Пригожей, так имеется другая… на время. Назаров – парень не гордый и не дурной. Соображает в жизни, что и как.

    Может быть, и был бы Нестеров с Пригожей (впрочем, маловероятно), да тут вот Лимовский нарисовался со своими… цветами. Но, однако, всё случилось бы не совсем не так. Телохранителю пришлось бы сопровождать со своей братией Нестерова до посёлка Заметного, возможно, и остаться с ним там.

    - Будьте готовы к тому, Владимир, что Пригожая в самоё ближайшее время постарается порвать с вами всяческие отношения,- сказал телохранитель на прощанье Лимовскому.- У девчонки нервный срыв. Она пока одинока в этом мире. Вот и вся причина. Между прочим, я тоже в своё время заканчивал педагогический университет… по специальности «психология». Бывайте и не падайте духом!

     Алексей пожал на прощанье руку Лимовскому и спустился вниз по ступеням. Он был довольно в приподнятом настроении.

 

    Лимовский кивнул ему вслед и, грустный, наконец-то, открыл стеклянную дверь гостиницы «Летняя волна». Владимир Фёдорович, поздоровавшись с женщинами-консьержками, теми, кто распределяет номера и следит за порядком в шикарном отеле, пошёл к лестнице. Начал неторопливо подниматься вверх по ступеням.

    Одна из работниц местного отеля, скорей всего, уборщица красноречиво поднесла палец к собственному виску. Этим жестом она дала понять окружающим, что Лимовский, хоть и учитель, но полный дурак.

    Он не торопливо поднимался на третий этаж гостиницы, как бы, затягивая время встречи с Ириной. Лимовский чувствовал, что разрыв между ними произойдёт именно сейчас.  Впрочем, учитель начал понимать, что не было ни каких искренних чувств к нему со стороны этой девочки. Прав был телохранитель Нестерова Алексей в том, что  с детства поломанная судьба её безжалостно  швырнула Татану на самое дно низменных страстей.

     Наконец-то, Владимир Фёдорович оказался перед дверью её номера. Постучался и вошёл к ней. Она сразу же открыла дверь. Улыбающийся Лимовский попытался её обнять и даже поцеловать, но она отстранилась от него. Цветы взяла, положила на стол. Пригласила его в номер, даже предложила ему сесть. Значит, не всё ещё потеряно. Или он заблуждался на этот счёт, просто отказывался верить своим предчувствиям и тому, что есть на самом деле.

    Нет, Владимир Фёдорович не намеревался просто так сдавать свои позиции. Прошёл в номер и сел на диван. Он начал говорить о том, что любит её. Безумно любит, не смотря на то, что она уже успела ему изменить с двумя мужчинами.

    Ирина ухмыльнулась. Не по-детски, а как, вполне, зрелая женщина возразила. Конечно же, она спокойно и доходчиво старалась объяснить ему, этому грамотному, но, вместе с тем, и не совсем умному дядьке, что не изменяла она ему.  Она просто продолжала жить своей жизнью, как могла, как хотела. Над ней надсмотрщиков. Её случайные сексуальные связи просто были необходимы Татану для того, чтобы… забыть и забыться. 

    Ирина присела рядом с ним, на диван, с грустью погладила учителя по плечу. Она сказала, что не любит его, поэтому не обязана перед ним отчитываться в своих поступках. А Лимовский эгоистичен и тоже ведь, не её любит, а себя. Ему просто очень хочется, что она, Ирина, стала, по сути, его собственностью. Но он… попутал.

    Владимир Фёдорович обиженно отвернулся от неё. Она встала с дивана, пересела в кресло и стала поглаживать пальцами левой рукой зелёные листья гладиолусов. Всё же, Ирина испытывала некоторое чувство вины перед ним. Почему? Чем же она ему обязана? Всё просто, она всегда, как говориться, даже при своей красоте всегда была на втором плане, не научилась уважать и ценить себя. А люди, которым всё подай и выложи, привыкли этим пользоваться.

    Выслушав всё это, Лимовский встал с дивана, начал горячиться, размахивать руками. Он, конечно же, говорил о том, что из-за неё, беспутной девки, взбалмошной, Пригожей он потерял всё: и жену, и работу, и свой авторитет… Такой прыти и наглости от человека, в объятиях которого она была ещё вчера, она никак не ожидала услышать таких обвинений. Ведь она ему ничего не обещала, не было и речи о любви и верности. Слёзы побежали из её глаз, и она решительно указала ему рукой на дверь.

    Он досадливо махнул рукой и направился к двери. Но потом резко остановился, оцепенел. В глазах его заблестели слёзы. Владимир Фёдорович упал перед ней на колени и обхватил руками её ноги, прижался к ним головой. Именно сейчас ей стало окончательно ясно, что с этим мужчиной не стоило связывать свою судьбу, ибо не совсем ясно, чего ему захочется завтра. И ведь он всегда найдёт оправдание своим поступкам.

     А ведь был же момент, даже сейчас, которого он не заметил. Ирина на какой-то момент пожалела его и чуть было не сказала ему «да». И дело тут даже не в любви.

     Лимовский никак не хотел уходить от неё, и она терпеливо ожидала, когда же он встанет на ноги и придёт в себя. Она смотрела в сторону окна, на стол, на шикарный букет гладиолусов.

    Конец августа, и поэтому, фактически, уже осенний ветер бился в стёкла окон. 

    Учитель резко встал на ноги, торопливо  выскочил за дверь. Потом он внезапно вернулся, подошёл к столу, демонстративно взял букет цветов и, окончательно и бесповоротно, ушёл из её жизни… вместе с гладиолусами. Нет, это было не ребячество. Даже она, по возрасту девочка, понимала, что перед ней не мужчина и даже не совсем человек…а только, можно сказать, жалкое его подобие. Чему мог научить детей такой учитель, какой такой жизни или математики?    

    Владимир Фёдорович стремительно сбежал по лестнице вниз. При выходе из гостиницы, он даже не заметил, что зацепил плечом несколько человек. Ему было всё равно, потому что был в этом мире только он, Лимовский, со своими бедами, остальные – не в счёт.



ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама