Лекомцев Александр  -  Пригожая

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [3]

     Оказывается, о своих горестях-бедах Василий рассказывал не приведением и не воображаемому собеседнику с человеческим обликом, а сбежавшей из какого-то подворья чёрной и уже пожилой  козе. Она понимающе мотнула головой и произнесла своё «ме-е».

    Что касается, новоиспечённых молодожёнов Плешаковых, в общем-то, проснулись они поздно. Они, конечно, поздним утром выходного дня не ждали гостей. Но в квартиру к молодым, сейчас, вполне, мог кто-нибудь  прийти, потому что совсем недавно, только накануне состоялась свадьба Ирины и Фёдора. Вставать не хотелось, но надо было. Надев на себя цветистые халаты и тапочки, они умылись и начали приводить себя в порядок. Сначала она навела на себя кое-какой макияж, потом он – побрился.

    Раздался звонок в дверь. Открыла Ирина, и на пороге с большим букетом цветов и сумкой появились Залихватовы. Они принесли с собой бутылку с коньяком и шампанское.

    Пришлось срочно накрывать на стол. Впрочем, в большой кожаной сумке, которую держал в руках Григорий Кузьмич, а потом поставил её на табуретку, имелось достаточно съестного: от колбасы до конфет. Они сели за стол.

 

     А Кобылин и Баринов снова ловили на речку рыбу. Илья, закидывая удочку подальше от берега, произнёс угрюмо:

    - Вот и закончилась, гнусно и грустно завершилась твоя любовь с Пригожей, Петя. Всё получилось быстро и хорошо. Она тебя даже на свадьбу не пригласила.

     Кобылин, расстелив на траве плащ-палатку, сооружал стол, как говорится, для пикника на траве. Бутылка с водкой, два пластмассовых стаканчика, нарезанной мясо. Потом он открыл консервы: банку сайры в масле, достал из рюкзака две вилки. Обтёр перочинный нож об траву, сложил его и спрятал в карман.

    - Хватит там своей рыбой заниматься. Иди – перекусим, Илья! Сегодня выходной. Сам бог велел,- наконец-то, ответил Кобылин.- А на свадьбу они оба меня пригласили. Но я отказался. Сослался на занятость.

    - Или на расстройство желудка. 

    Баринов снял с крючка карася и бросил в садок. Закрепил удочку на рожке, вырезанном из ивы, и подошёл к «столу», подсел. Кобылин уже разлил по стаканчикам водку. Протянул один из них Баринову.

    - Давай выпьем за здоровье Ирины и её счастье, - предложил Кобылин. - Я буду рад, если у неё в личной жизни всё или хоть что-то получится.

    Они выпили, закусили варёным мясом.

   - А ты сомневаешься, что у неё с Плешаковым всё будет нормально? – Проворчал Баринов.- Почему ты сомневаешься? Ты почему такой… мстительный, Петро?

    - Ничего я не мстительный. Пусть себе… балуются. А потому я своё пожелание  с некоторым  сомнением произнёс, что она, Ирина, попытается вернуться ко мне… мятущееся душа. Я чувствую и знаю.

    - Ты, Петя, культурно или не очень пошлёшь её подальше. И все дела! Ведь так?

    - Я, скорей всего, не смогу этого сделать. Не думай, Ильюха, что я окончательно потерял голову от её божественного вида или, скорей всего, дьявольски красивой внешности и обворожительного голоса. Нет! Если и замутила она мне мозги, которые, вроде как, есть. Но она, понимаешь, обладает такими чарами. Впрочем, на тебя они не действуют. Давай дёрнеём ещё по одной! А там и рыбу половим.

     - Давай!

     Кобылин снова наполнил стаканчики, и они выпили. Поплавки на обоих удочках, что называется, плясали, дёргались из стороны в сторону, временами тонули. В такой ситуации невозможно было не рыбачить. Они, не сговариваясь, взяв с собой по куску мяса и хлеба, направились к удочкам.  

 

    Залихватовы, раскланявшись, ушли. Но, удаляясь, они поочередно обняли Ирину, да и Фёдора. Они  говорили Ирине и Фёдору о том, что очень верят в прочность их супружеского союза. Что уж там рассуждать, каждый, из всех четверых, надеялся, что брак этот будет счастливым и никогда не распадётся. Напоследок Григорий Кузьмич сказал:

    - В общем, слава богу, что у вас всё получилось. Оба красивые, молодые, работящие… Одним словом, сами понимаете.

    - Да,- Екатерина Михайловна дополнила слова мужа,- вы подходите друг другу. Лучше пары не сыщешь во всём районе. Ничего не хочу больше говорить. Боюсь сглазить.

   - Всё у нас нормально,- заверил Плешаков.- Спасибо, что зашли. И мы, как-нибудь, заглянем.

    Ирина ничего не сказала, закрывая за ними дверь. И снова они остались одни. Сели за стол. Фёдор налил и себе и ей коньяку. Они молча выпили.

    - Ирочка, ты даже не представляешь себе, как я счастлив,- Фёдор сообщил эту «новость» своей юной жене уже, пожалуй, в сотый раз.- Мне даже кажется, что всё, что происходит, сон или что-то… временное, зыбкое, не постоянное.

    - Я хочу родить ребёнка. Очень хочу, чтобы сейчас всё пошло, как надо. Если у нас что-то… получится, то мы никогда не расстанемся.

    - А если не получится?

    - Я с ума сойду!

    Она ласково потрепала Плешакова за его длинный почти белобрысый чуб.

   - Мы же будем стараться, - она игриво подмигнула ему,- чтобы всё у  нас произошло, и я забеременела.

   - Конечно. Может быть, мы рекордов Гиннеса не устанавливаем, но…

   - Тут, как Бог, решит. Если он пожелает, то и одного раза достаточно, а если… Впрочем, давай ещё выпьем. Это хандра. Не больше. Всё у нас не так уж и плохо. Интересно, всё-таки, жизнь устроена. Была я – Татану, потом – Замировой, а теперь вот – Плешакова.

    - И ведь здорово! Ты теперь моя навеки.

    Он встал из-за стола и  страстно обнял её.

    - Да погоди ты, Федя! У нас для такого… дела,- она нежно остановила его безудержные страсти,- столько времени останется. Ещё я надоем тебе… порядком.

    - Никогда не надоешь.  Как же ты можешь мне надоесть?

     Конечно же, ему нелегко было просто так сидеть и слушать  пусть не обнажённую, но в лёгком халатике, свою юную и прекрасную жену Ирину, самую пригожую на свете. Ему хотелось обладать ей много, очень много раз. Но он очень внимательно слушал всё то, что Пригожая сейчас ему рассказывала. Ирина была  прекрасна. Да и всегда она выглядела так. Черноброва, черноглаза, маленький алый рот, ямочки на щеках, пышные чёрные волосы; маленькая, но плотная грудь с розовыми сосками…Он запомнил их цвет и форму. Стоит ли описывать остальные женские прелести Пригожей? Всё и так ясно, и, как говорится, на виду. Ведь подобную красотку нелегко, вот так запросто, встретить даже в толчее очень большого города.

    - Ну, ладно,- примирительно сказала она,- вижу, что ты изнемогаешь. Да у меня всё… внутри свербит. Давай по глотку коньяка выпьем, потом один разок сделаем наше… дело. А после станем другие и всякие разные разговоры разговаривать. Мне многое теперь хочется и высказаться тоже. А главное – жить хочу! Федя, не встречала я ещё человека, которому я вот просто так, как самой близкой подруге, могла бы поведать о себе всё, как есть. Подруг настоящих я, ты знаешь, не имею. Так получилось.

     Они поспешно выпили. Потом они прошли в комнату. Ирина легла на диван, широко раскинув ноги, и прошептала:

     - Да, ты у  меня богатырь, и он… у тебя – тоже. Ложись на меня и прижми к дивану, как следует. Впрочем, нет! Давай, по-другому.

     Пригожая встала на четвереньки и поманила его рукой к себе.

     И то, что они сделали, изобразили, восхитило и порадовало обоих. Молодость, сила, страсть… Да ещё почти полная раскованность, потому что оба выпили достаточное количество спиртного. Иногда надо. Ведь есть же особые случаи. Когда ещё страсть станет привычкой! А пока… Кроме того, они ведь были законными мужем и женой. После очередного «захода» они перекурили, и стали снова, наперебой, что-то рассказывать друг другу.

 

    Когда завершалась их рабочая смена, они всегда в автобусе не просто садились рядом, а старались, вообще, находиться подальше от всех.  Для них, как будто, не существовало окружающего мира. Одних такое обстоятельство радовало, других – не очень. В частности, Василия Косинчука, который в последнее время стал  хмурым и неразговорчивым. Многие понимали, что парня, что называется, душит безответная любовь. И смех, и грех. Но ему надо было раньше думать. Такую девку упустил! Впрочем, Косинчуку и не светило ничего. Хотя… как знать.

    Вот и сейчас Ирина и Фёдор тихо разговаривали о своих житейских планах и смотрели в окно. Автобус  уже почти заканчивал свой путь и спускался по горной дороге в долину, где стоял посёлок Заметный.

    Через десять-пятнадцать минут смена драги «Ближняя» вышла на остановке, напротив продуктового магазина. Рабочие и служащие, взмахами рук, кивком головы прощаясь друг с другом, начали расходиться по своим домам. Прежде, чем уйти, Залихватов подошёл к молодой чете Плешаковых и сказал тоном, не терпящим возражения:

    - В следующие выходные, Ирина и Фёдор, заходите к нам. А то ведь совсем про нас забыли.

    - Постараемся, - ответил Фёдор.- Как Ирина надумает. Я то в любое время…

    - Придём обязательно, - заверила Ирина. – Просто, то одно дело, то другое… Смотришь, а там и день прошёл.

    - Ну, понятно. До завтра! – Кивнул головой Залихватов.

    Он быстрыми шагами направился в сторону своего дома.

    - Ты тоже иди домой, Федя, - сказала она.- А я пока в магазин забегу. Надо макарон прикупить, да и соль в доме заканчивается.

    Плешаков кивнул головой и, не спеша, радуясь тёплому вечеру, отправился домой. Ирина вошла в магазин и там столкнулась лицом к лицу с Кобылиным. Их взгляды встретились, и он инстинктивно схватил за руку. Разумеется, этот жест не остался не замеченным.  Даже две молоденькие продавщицы многозначительно переглянулись.

 

    После окончания смены Плешаковы уже не садились рядом, на одно сидение. И эту их размолвку трудно было скрыть от посторонних глаз. Посёлок Заметный не так уж и велик, и все знали, что Пригожая стала встречаться с Кобылиным. Причём, в последнее время она и не скрывала этого ни от кого, в частности, от Фёдора. Залихватов был хмур и старался не смотреть в их сторону. Он не понимал, какого ещё счастья ищет Ирина, чего ей не хватает. Жизнь не так проста. Зачем же её усложнять?

     Автобус остановился у продовольственного магазина. Вместо того, чтобы пойти домой вместе с Фёдором, она остановилась и, глядя в сторону, сказала тихо:

    - Встретимся на работе. Завтра. Я сейчас домой не пойду.

    Он с печалью посмотрел на неё:

    - Что же ты творишь, Ирина? Чего тебе не хватает? Ты уже не нужна ему. Он просто слаб, как и я… и не может тебе отказать. А ты развлекаешься. Кто же ты, женщина? Кто?

    - Не знаю. Я просто… так хочу. Прости, я не знаю, почему так получается.

   Она решительно пошла в противоположную сторону от  дома, в котором совсем не давно была счастлива с Плешаковым. Фёдор закурил, с тоской глядя ей вслед. Он просто не знал сейчас, что делать и как поступить.

     Подъехал ещё один автобус, из него вышел Загребнюк. Он подошёл к Плешакову, дружески похлопал его по плечу.

    - Я сегодня у тебя переночую, Федя,- весело объявил он.- Меня попросили недельку поработать в рабочей столовой поваром. Там что-то у поварихи Агеевой в семье стряслось. Она срочно полетела во Владивосток. Кто-то из родственников у неё умер. Вроде, так.  Житейские дела, где жизнь и смерть – две не разлучные подруги.

    - А тебя, на драге «Восточной», Толя, кто заменит?

    - Там есть ученик кормового машиниста, молодой пацан. У него имеются «корочки» повара. За неделю братва побудет без меня. Больше меня ценить станут, когда поймут, что повар – призвание. Они осознают, что не всё то, что сварено и посолено, пригодно в пищу.  Для меня такое покатит.

     - Но комната у нас одна и постель тоже,- пояснил Плешаков.- Придётся тебе на раскладном кресле спать. Ни куда не денешься.

    - Я не гордый. Можно и в кресле. Но, однако, я в курсе того, что Ирина от тебя, по сути, ушла и живёт у этого… недотёпы Кобылина. Земля слухами полнится.

    - Ни черта ни от кого и ничего не скроешь! Всё так и есть! Но я не могу постичь, Толя, что с ней происходит? Чушь какая-то! И ведь причины у нас для ссоры с ней не имелось. Да и не ссорились мы.

    - Чего тут говорить? Такой тип женщины… своеобразный. Её надо понять.

    - И простить?

    - Ну, это уж твоё дело, Федя. Я тут вам обоим не советчик. Ты покури пока, успокойся. Я заскочу в магазин. Куплю бутылочку водочки. Не волнуйся, она нам одна, бутылка водки, что слону дробина.

    Загребнюк вошёл в магазин,  а Плешаков достал ещё одну сигарету из пачки и закурил.

    

    В большой комнате дома Кобылина сидели в креслах за журнальным столиком Ирина и Пётр. Они смотрели с грустью друг на друга. Оба пили кофе и курили сигареты.

    - На долго ли всё это? – Спросил то ли себя, то ли её Кобылин.- Сегодня ты со мной, а завтра… снова тебе начнёт казаться, что ты безумно любишь, к примеру, того же Баринова.

    - Не переживай. Сейчас побуду у тебя минут пятнадцать и пойду в свою избушку… на курьих ножках.

    - Может быть, Ирина, всё-таки, попробуем создать семью,- предложил он.- Ты разведёшься с Плешаковым и…

    - Возможно, попробуем, Петя. Так всё не очень хорошо получилось. Я виновата перед ним, перед Фёдором. Я понимаю, что глупая… Но я не люблю Федю. Я поздно, но поняла.

    - Ты любишь себя, Ирина. Не обижайся, но никто и никогда тебе в жизни не объяснял, что такое «хорошо», а что такое «плохо».

    - А тебе такое кто-нибудь объяснял? Почему ты со слезами на глазах упросил меня тогда там, в магазине, чтобы я зашла к тебе в гости, на минутку?- Ирина пришла в негодование.- Страстью воспылал? Но ведь и я – живой человек.  А «минутка» твоя длиться уже почти две недели.

    - Не будем об этом. Твой… увалень Плешаков – тоже человек. Мы оба об этом начисто забыли. Но с другой стороны, не я тебя увёл от него, а он так поступил… Он сломал нашу личную жизнь.

     - Не будем о печальном,- сказала с ухмылкой Ирина.- Я не корова и не лошадь, чтобы меня куда-то уводить. Что касается личной жизни, то она у меня идёт наперекосяк. Пусть будет то, что будет. Просто не встретился мне ещё человек, который стал бы мне дорогим и близким. Даже те, кого уже нет, Граков и Замиров – не то. Я тоже только недавно поняла это.

     - Страшный ты человек, Ирина.

     - Я не страшный человек, я… глубоко несчастная женщина.    

    Он встал с кресла и прошёл в горницу, принёс оттуда раскупоренную бутылку с красным вином и две рюмки. Ирина жестом показала, что пить не желает.

   - Почему так? – Спросил он.

   - Кому нечего сказать, тот пьёт, что бы потом сказать хоть что-то… чаще всего невпопад. 

    - Я знаю, что ты не глупа, как считают некоторые. Но зачем меня оскорблять? Я ведь не заслужил таких мощных приколов. Я всегда прощаю тебе всё и готов начать… наши отношения заново.

    Она тоже резко встала с кресла:

   - Запомни, Петя, казнить или миловать меня будет только сам Господь Бог! Ещё не известно, кто из нас больше грешник, ты со своей условной святостью или я – непутёвая и распутная.

     Кобылин подошёл к ней и крепко обнял. Потом поцеловал. Она не сопротивлялась, позволила ему это сделать. Снова села в кресло.

    - Хорошо,- согласилась она,- сегодня я проведу ночь с тобой.

    Пётр подсел к ней, налил себе ещё вина и выпил. Потом закурил.

   - Я снова начал и покуривать, и выпивать,- сказал он без сожаления.- Правда, я не алкаш, но… с такой жизнью трудно не поддаться искушению. Ты только одно помни, Ирина, что я тоже человек, причём, не старый, не дряхлый, а молодой человек. Мне очень трудно забыть о том, что было между нами и представить то, что будет. Что там, впереди? Ты знаешь? Нет! Вот и я не в курсе.

     Она налила себе в рюмку вина. Выпила.

     - Ладно, Петя, не будем ссориться. Если я снова пришла к тебе, значит, есть какая-то на то причина. Ты тоже ведь забыл, что я намного младше тебя. Мне всего-то восемнадцать лет. Пусть с хвостиком, но…А вот биографии у меня уже на три-четыре жизни получается.

    - Не правда! Только не обижайся. Многие в твои годы… Одним словом, если бы ты хоть на секунду забыла, что ты – красавица, то поняла бы многое. Что ценности… Впрочем, к чёрту всё! Я уже стал ханжой. Разводись, наконец, и сыграем такую с тобой свадьбу, что всем чертям станет тошно.

    - Брось ты, Петя! Какая там свадьба!  Всё тихо сделаем. Зачем нам этот шум? Впрочем, его, всякого шума, и так не мало произойдёт. Он уже есть. Люди говорят, что Пригожая оборзела вконец… решила начать новую жизнь, но со старыми заплатами. Во второй раз молодого и красивого главного геолога прииска охмурила. Ну, да, так и есть.

    - Нет, Ира. Свадьба нужна. Назло всем!

    - Не надо быть таким злым. Назло кому? Назло кондуктору? Купим билет, а пойдём пешком. Или типа: «На какой остановке вы решили выходить?». «А там, где скажете, там и выйду!». Давай, однако, спать. Немного… Раз семнадцать-двадцать.

    - Не знаю. Может быть, после таких тяжёлых разговоров раза на три наскребу, если получится.

     - Не прибедняйся!

     Она вскочила с кресла и навалилась на Кобылина всем телом. Пятясь назад, он рухнул на диван. Ирина стала торопливо снимать с Петра одежду.

     После новых и частых встреч с Кобылиным Ирина поняла, скорей, даже не осознала, а поверила, что счастье её обычное, человеческое можно попытаться построить ещё раз. А вдруг она снова и уже по-настоящему полюбила высокого и худощавого парня-мужика, главного геолога прииска. Хорошо бы, если бы всё так и происходило. Ведь на свет она родилась женщиной, а не существом с определёнными половыми признаками. Мечта о том, чтобы иметь в жизни только одного мужчину и быть единственной и неповторимой, не сбылась. Но семья, может быть, сложится. Обязательно. А там появится и чувство к Кобылину. Но жалко Плешакова. Он ведь тоже ей дорог. Она думала об этом, лежа в постели, обняв левой рукой спину спящего и утомлённого Кобылина.

    

     Ещё и утро не наступило, а Плешаков, лежащий на раскладном кресле, проснулся и пошёл на кухню. Другу своему Толику Загребнюку он уступил диван, не так давно бывшим брачным ложем. Он не стал зажигать свет в большой комнате, решил в темноте выпить чаю и перекурить. Света хватало и на кухне. Он закрыл шторы, чтобы не мешать Загребнюку. Зачем беспокоить гостя?

    Так что, темнота в квартире стояла не совсем кромешной. А в край стекла суть приоткрытой форточки врезалось яркое отражение зелёно-голубой, слегка мерцающей, звезды. Казалось, если разлетится вдруг вдребезги оконное стекло от наседавшей на рамы ночи, то и звезда, как хрустальная ваза, разобьётся. Вдребезги. На мелкие осколки. Не соберёшь.

    Встал с постели и Загребнюк. Включил свет. Он, ёжась, сказал:

    - Первая половина лета, июнь. Но холод у тебя в квартире зверский.  

    - Правильно, так и должно было и происходить. Радиаторы водяного отопления, попросту сказать, батареи, работники местной поселковой котельной летом не наполняются  горячей водой.

    - Когда же мы все перестанем жить по календарю? Когда же дубинноголовые господа поймут, что Русский Север – не малина?

    Фёдор пожал плечами. Какая ему теперь разница, холодно или жарко, когда жизнь пошла под откос. Но Загребнюк был прав.  Даже летом здесь по ночам почву прихватывает морозом. Вербинская земля находится  в зоне вечной мерзлоты. Холодный рай – такой вот край. Не тёплый он, одним словом. Здесь за период короткого и не очень ласкового лета у местных сторожил на огородах не всегда вызревали помидоры, даже в парниках. Их так и собирают зелёными. Потом они дозревали, аккуратно разложенные, на подоконниках, половина превращалась в гниль. А назвать это место раем, весьма и весьма, условно можно. Но только потому, что за время промывочного сезона, то есть добычи золота, на прииске имеется возможность не так уж и плохо заработать.

     По причине зверского холода Загребнюк быстро надел на себя одежду, в которой заявился на кухню, к Плешакову. Он открыл холодильник. Отрезал себе шмат колбасы. Налил чаю. Он сел рядом с Фёдором и озабоченно поинтересовался:

    - У нас выпить ничего не осталось?

    - Откуда, Толя?  Но даже если что-то и было бы, то ведь нам через три часа на работу.

    - Господи! Да неужели бы мы не отработали своё. Что нам какая-то бутылка? А ведь сегодня стоило бы.

    - А что сегодня за день такой? Марсиане, что ли, прилетают?

    - Не надо смеяться! Сегодня ровно пять лет, как не стало в этом мире моей сеструхи Ленки.

    - Извини. Я же не знал. Ты никогда не говорил.

    - А вот сейчас говорю. Пять лет тому назад. Её один негодяй к себе в номер в гостиницу заманил. Подсыпал в чай какой-то гадости. Она уснула. Ну, тот подонок таким вот делом и воспользовался… Она мне за две недели до смерти обо всём рассказала.

    - Сволочей хватает…

    - Она, Лена, утопилась в речке. Тело только через две недели нашли. Страшно смотреть. Её всю, представляешь, рыбы объели. А глаз, вообще, не стало.

    - Милиция этого гада нашла?

    - Нет. Елена, сеструха, никому и ничего не рассказала, кроме меня. Даже бабке нашей. Но, слава богу, господь негодяя прибрал к рукам. Вот именно поэтому…

    - Я понимаю. Найдём мы, по такому случаю, и выпить, и закусить.

    - Ты меня не дослушал, Федя. Именно поэтому, я очень сочувствую таким заполошным и обезбашенным женщинам, как твоя Ирина. Она не виновата, что теперь вот стала… такая. Она крепко в жизни обожглась. А там уж и пошло, и поехало.

     Состроив грустную гримасу, Плешаков подошёл к настенному шкафу и вытащил оттуда бутылку с водкой, поставил её на стол. Откупорил. В это время Анатолий уже доставал кое-какую закуску из холодильника, сыр, несколько варёных яиц, жареную картошку. Рюмки уже стояли на столе.

    - Меньше всего я сейчас, Толя, хочу говорить об Ирине,- признался чистосердечно Плешаков.- Не достойна она моего внимания. Ведь я перед ней ни в чём не виноват. Выпьем, конечно! Ничего нам от одной бутылки не сделается. Зажуём лавровым листом, чтобы запаха не было… Давай твою сестрёнку Лену помянем.

    Он разлил водку по рюмкам. Фёдор и Анатолий молча выпили. Закурили. Слёзы потекли по щекам Загребнюка.

 

    Наступал рассвет. Ирина сидела в доме Кобылина у окна и смотрела на то, как начинает подниматься солнце, освещая крыши домов и высокие сопки. Трудно лучам пробиться сюда, но они пытаются проторить себе путь к земле, к человеческим лицам, ко всему живому, потому что ведь и сами… живые. Они, небесные посланники, всегда  так делают, не взирая на то, что кто-то мудрый и «заботливый» постоянно обещает нам наступление скорого конца света. И это пусть коварно, но мудро, ибо тому, кто задумывается о смерти, забывает о своей, зачастую, непутёвой жизни. Но солнечные лучи перечёркивают все небылицы. А если кто-то ушёл из земной обители, то ведь это ещё не смерть. Да и тот, кто появился на белый земной свет, не понимает, что пока ещё не родился… Кобылин безмятежно спал, закутавшись почти с головой в лёгкое одеяло.

    В глазах Ирины стояли слёзы. Она плотно зажмурила их, представляя, что летит над тайгой прямо в своём цветистом халатике, под которым ничего нет, только обнажённоё, горячее и грешное тело.

    Потом, отвернувшись от окна и уставившись глазами в тёмный потолок, она вспомнила нечто ужасное, от чего её печальная улыбка превратилась в гримасу. Да, факт. От того, что есть на самом деле, как реалия, никуда уже не денешься. Не спрячешься. Если страус, к примеру, закапывает голову в песок, это не значит, что он защищён. Наоборот. И с ней получилось, фактически, то же самое. Она, совершенно беспричинно, наломала дров. Если бы наделала роковых ошибок, натворила дел ради любви, единственной и неповторимой, понять можно. Но тут, всего лишь, сиюминутная страсть, которая начала уже гаснуть и надоедать. Да и не только у неё. Кобылин безмятежно спал, ему уже до фонаря была всякая и разная страсть. Но только он ещё сам не себе не признавался в том, что жил придуманным им миражом и не мог освободиться от великого и глупого вымысла. И это всё!

    Ирина заплакала, закусив губы. Она ушла  от Фёдора Плешакова, и на сей раз её уже никто не поймёт, даже самая последняя  поселковая подстилка и бичиха, которая чаще всего не знает и не ведает, с кем и когда состояла в половой связи. Не помнит таких фактов… по причине беспробудного пьянства. Но ведь она, Ирина… нормальная молодая женщина. Оказывается, так легко опуститься на самый низ социального и морального дна тому, кто ещё фактически не поднялся. Один шаг – и ты потерян для общества. Но чёрт с ним, с тупым и бездушным обществом! Ты потерян для самого себя. А стать самым последним чмом тебе всегда помогут «добрые» и «отзывчивые» люди разных мастей и… скоростей.

   О чём она думала? О грядущей неизвестности в своей непутёвой жизни. О проблемах, которые сама же и сотворила, чтобы их потом решать, возможно, до конца своей жизни. Какая, к чёрту, неизвестность? Ни для кого теперь не секрет в посёлке, куда на сей раз направила свои стопы она, практически, уже бывшая жена Плешакова. Ирина здесь, в доме Петра Кобылина. Почему?

  

                           Не знающая любви     

 

    Водку Плешаков и Загребнюк допили, и уже, как говориться, догонялись густым горячим чаем. Времени до работы имелось достаточно, но они были уже одеты, приведены в порядок.

    - Не стану больше терзать тебя, Фёдя, своими грустными воспоминаниями,- со вздохом сказал Анатолий.- В мире нашем проживает несколько миллиардов человек. А  радостей и горестей у них в сотни раз больше. Особенно, бед и невзгод, на всех с лихвою хватит и ещё не родившимся потомкам останется.

    - Я скажу больше. Количество бед значительно перекрывает число счастливых дней. Буквально, у каждого человека так,- пояснил Плешаков.- Ты же помнишь дурацкий телесериал, дешёвую мыльную оперу «Богатые тоже плачут»?

    - Помню и знаю, что им, при крутых бабках, плакать гораздо проще. А каждая тля, почти каждая, стремиться урвать кусок пожирнее. Впрочем, я не прав. Просто, сегодня нахожусь в расстроенных чувствах.

    - А у меня прямо радость в глазах… так и светится. Всё пошло прахом, и совершенно не понятно по каким причинам. Ведь там всё, что у них было с Кобылиным, отгорело…Ведь понятно. Что же она ищет и зачем?

    - Пусть я недолюбливаю людей, но, в отличие от тебя, Федя, я их понимаю. Они – слабые существа, даже самые крутые и знающие, зачем и для чего коптят своим присутствием белый свет. Слабы души, не дозрели… потому и вводят в грех и заблуждения человеческие оболочки, то есть ненасытные тела. Не мои слова. Это где-то я прочитал…

    - А я уже давно ни каких книг не читал, потому что понял, что жизнь такие кренделя выкидывает… Одним словом, такое и придумать не возможно. Вот ты и наблюдай, Толя, и делай выводы.

    - Не надо, Федя, из себя умника строить. Я ведь не только за жизнью наблюдаю, но и активно в ней участвую… Видишь, мы с тобой в полной норме,- засмеялся Анатолий.- Только не выспались. Перетопчемся. Скоро и в работу впрягаться.

    - Да.

    Фёдор встал из-за стола. Подошёл к коту, наклонился, погладил его. Тот стал тереться о его ногу. А ночь уже давно  отодвинулась от окна квартиры на довольно приличное расстояние.  Потом он прошёл комнату. На трюмо лежала большая цветная фотография Ирины. Пригожая на ней была запечатлена в красном купальнике, на берегу речки. Улыбалась. Плешаков вздохнул и перевернул снимок обратной стороной. Надоело помнить о ней и глядеть на… наглый, сияющий лик. Но разве, хоть на мгновение, забудешь, что его, так сказать, благоверная не просто отдала, как говорится, своё, она потянулась к чужому, то есть, к преуспевающему главному геологу прииска Петру Кобылину.  

     Впрочем, тут уже не легко понять, где своё, а где чужое. Его Ирина (теперь уж не его) всегда была увлекающейся натурой. Любила пофлиртовать с другими мужчинами. Он ведь знал об этом. Чего же он теперь то хочет? Обладаешь красивой женщиной – наберись терпения. Будь мудрым, научись делиться её прелестями с другими. Они ведь тоже тянут свои ручонки к прекрасному.

     В комнату вошёл и Анатолий. Он, как бы, прочитал мысли Плешакова, сказал:

    - А чего ты ещё хотел, Федя? У Иришки, как ты знаешь, до тебя всё уже было. Ты ведь не марсианин. Ты находился в курсе всех происходящих событий, о таком раскладе ведал, и ведь прощал её и даже понимал.

    - Толя, а всё-таки, ты туп, как колун. Ты никогда не освоишь профессию колдуна или мага. Учись понимать самое простое и тогда у тебя в шкафчике будут всегда лежать свежие… мандарины. Тогда, раньше, она ведь не была мне законной женой. Сейчас ведь совсем другое дело. Беда в том, что не могу я забыть эту распутную бабу! Я начинаю в ней разочаровываться.

    - Ты себя жалеешь, Федя. Как тебе жалко себя. Какой ты несчастный!

    - Надоел ты со своими мудрыми мыслями. Надоел!

    - Ты думаешь у меня на время моей работы в поселковой столовой негде остановиться, кроме тебя?

     - Не предполагал, что придурки могут быть такими обидчивыми. При чём здесь это?

     Фёдор подошёл к Анатолию и крепко обнял его. Если бы ты вчера не напросился ко мне в постояльцы, то сегодня утром я уже сошёл бы с ума. Давай ещё по крепкому чайку вдарим. Времени вагон, и у тебя, и у меня.

    Они снова вернулись за стол.  Плешаков налил в чайник воды из крана, поставил на электроплиту. Включил её. Анатолий посмотрел на ручные часы и сказал с сожалением:

    - А мне-то, Федя, пораньше на работу надо. Ты забыл совсем, что я повар. А кашевары встают рано. Думаю, что чай ты будешь пить в гордом одиночестве.

    - Иди тогда! Ключ у тебя запасной есть.

    Загребнюк пошёл в коридор, надел на ноги туфли, на голову – фуражку, накинул на плечи лёгкую серую матерчатую куртку.

    - Я пошёл,- напоследок он махнул рукой.- Ты тут смотри, Федя, не стреляйся от тоски.

    - В любом случае такого не случится.

    - Ну и лады.

    Сказав это, Анатолий вышел за дверь, захлопнув её за собой.

 

     Во время технической остановки драги Григорий Кузьмич решил спуститься вниз, в столовую, к Ирине. Он несколько раз пытался с ней серьёзно побеседовать, но не знал, с чего начать свой разговор. Явно, что у юной поварихи Пригожей, ставшей для него почти дочерью, всё шло наперекосяк. Залихватовы хотели, как-то, деликатно и не навязчиво помочь ей, наставить на путь истинный.

    Он прошёл в столовую и сел за один из столиков. Его сразу же заметила Ирина и отвлеклась от своих огромных кастрюль, вышла к нему навстречу из камбуза. В белом халате и колпаке. Она села с ним рядом.

    - Знаю, дядя Гриша, вы пришли меня воспитывать,- она опустила вниз голову.- Я готова выслушать вас. У вас время есть, потому что дизеля не работают.

    - Нет, Ирина. Я не собираюсь тебе читать какие-то нравоучения. Но мы с Катей не можем понять, что происходит с тобой.

    - Если бы я сама знала. Но с Федей у меня ничего не получается.

    - В каком смысле, не получается?

    - Только в одном смысле… Мы с ним почти что – чужие люди.

     Она заплакала и привалилась к нему плечом. Залихватов провёл ладонью по её щеке:

     - Никогда ещё муж и жена не были родственниками… ни в прямом, ни в переносном смысле. Любовь – любовью, но требуется и терпение. С обеих сторон.

    Она отпрянула от него, попыталась взять себя в руки.

    - Может быть, мне, Григорий Кузьмич, куда-нибудь отсюда уехать?- В сердцах сказала она.- Новое место – новая жизнь.

    - Куда ты от себя уедешь-то? Глупости! Извини за резкость. Это похоже на анекдот. Смешной, немного пошлый, но нравоучительный.

    - Какой анекдот?

    - Расскажу коротко. Один мужик постоянно менял квартиры. Но куда бы он ни переезжал, в его апартаментах всегда пахло дерьмом.

    - Смешно, но не понятно.

    - Всё очень просто. По молодости лет, после бурной и пьяной вечеринки он перепутал унитаз с кадкой, в которой рос огромный фикус. Зарыл, понятное дело, свои испражнения в землю, и начисто забыл о случившемся.

    - То есть…

    - Так и было. Он очень любил свой фикус и потому возил его из одной квартиры в другую. А вместе с ним переезжала и вонь.

    - Я почти поняла…

    - Ни черта ты не поняла, Ирина! Пока ты не оставишь свои очень фривольные привычки и не осознаешь, что к собственной душе и телу следует относиться с уважением и бережно, то всюду, извини, у тебя не кончатся проблемы. Их будет больше. Как снежный ком.

    Она явно обиделась. Сравнение её, пусть не путёвой жизни, но с мерзким анекдотом её не очень понравилось. Ирина встала со стула, так же поступил и драгёр.

    - Не думала, что вы меня так вот… оскорбите, - хриплым голосом сказала она.- Ведь тысячи женщин позволяют себе и не такое, и с них, как с гуся вода.

    - Но вот тебе нельзя. Понимаешь, нельзя! Ты очень  яркая и красивая… к сожалению. А посёлок Заметный, да и район, не велик. Если честно, то и в большом городе тебе трудно будет укрыться от человеческих глаз.

    - Что же делать? Петлю накинуть себе на шею?

    - Менять свой характер надо, пытаться сдерживать свои страсти и прочее… Не всегда ведь ты будешь молодой, и потом все твои, мягко скажем… чудачества тебе аукнуться.

    - Но я хочу любить и быть любимой!

    - Тогда жди и терпи! Заведи, в конце концов, себе одного любовника, а не дюжину. Да и смешно метаться от одного к другому. Не обижайся. Я высказал то, что на душе наболело и даже накипело. Ты ведь нам не чужая.

    Он вышел из столовой, оставив её наедине со своими размышлениями и слезами. Да и сам он был растроган, глаза его увлажнились. Как он не хотел, чтобы этот разговор состоялся. Но Залихватов наделся, что, может быть, после этого Ирина обозлиться, в хорошем смысле этого слова, и возьмётся за ум.

 

 

    Когда после смены вернулся домой Плешаков, то Фёдора  приятно порадовало то, что его ожидал не только кот Трофим, но и Загребнюк. Причём, не просто ожидал, но успел и прибраться в квартире и приготовить очень сытный ужин: суп с говяжьим мясом, котлеты с гречневой кашей и компот из сухофруктов.

    - Ты меня удивляешь, Толя, и смущаешь, - признался Плешаков.- Мы бы могли бы заняться варевом вместе с тобой.

    - Руки мой с мылом и садись за стол, золотодобытчик! Я просто прихожу домой раньше, чем ты. Вот и вся причина. Ты поступил бы так же, как я. Я не сомневаюсь.

    - Ты – нормальный мужик, чего уж там финтить.

    Загребнюк поставил кастрюлю с первым блюдом на стол, открыл крышку и налил суп в обе тарелки. Хлеб был уже нарезан, ложки приготовлены. Оба сели.

    - Как там Ирина?- Как бы, между прочим, поинтересовался Анатолий.- Ничего тебе не говорит?

    - Я и не спрашивал её ни о чём. Всё и так уже давно ясно. Она молчит и грустит… Одним словом, мне не хочется о ней лясы точить. Думаю, что ей тоже.

    - А на работе как?

    - На работе нормально. Хорошее золото пошло. Премиальные будут… заметные.

     Они на мгновение замолчали, приступив к уничтожению пищи. Разумеется, после окончания рабочего дня Плешаков был голоден. Рыжий кот Трофим тоже волновался, подвал голос, давая присутствующим понять, что ему давно уже пора подкрепиться.

     - Я удивляюсь твоему домашнему животному, Федя, - Загребнюк не спеша орудовал ложкой.- Ведь он съел столько мяса, да и рыбу я ему давал, и он всё ещё голоден.

     - Да, жрёт он, как портовый грузчик. Такая у Трофима порода… высокая степень прожорливости. Но рыжий мой Трофим у меня, понимаешь, Толя, ко всему прочему, наркоман. Он пока не поест «Кетикета» или подобного дерьма, то будет чувствовать себя потерянным, униженным и оскорблённым. Я вот ему пакетик чего-то… кошачьего прикупил по дороге. У меня в куртке, в кармане лежит.

     Плешаков встал со стула. Пошёл к входной  двери, где располагалась вешалка, Достал из кармана пакетик с кормом для кошек. Открыл его зубами. Когда Фёдор высыпал его содержимое в миску коту, нетерпеливый Трофим, активно мяукая, уже приготовился к активному приёму «божественной» пищи.   

    - Не наглей, рыжий чёрт!- Сказал Фёдор.- Ты хочешь, чтобы у нас сложилось устойчивое мнение, что ты не ел четыре дня?

     Кот, с урчанием набросился на пищу, которая, по каким-то непонятным причинам, давно уже стала деликатесом для существ, подобных ему.  Трофим  усиленно делал вид, что глубоко несчастен в этом доме, позабыт, позаброшен.

    - Я абсолютно уверен, что собака и кошка должны работать, как человек,- Анатолий по поводу содержания и кормления домашних животных имел определённое мнение,- и только за свои старания и труды получать пищу. А так, к примеру, твой кот - просто никчемное и наглое существо.

    - Брось ты. Животное радует своим видом. В том и заключается его… работа.

    - Абсолютно с тобой не согласен. Знавал я людей, которые очень обожали не только своих, но и бродячих никчемных собак, но жутко ненавидели собственных детей. Вот тебе и вся… экология. Зверский подход к жизни, к подобным себе, к тем, кого породил… Как будто человек ни часть экологии, а дерьмо собачье. Такое уродливое явление в несколько страшнее, чем мизантропия.

     - Что такое мизантропия?

     - Человеконенавистничество. Видишь, какое длинное слово. Сразу и не выговоришь. Есть такие ребята и девчата, которые подобных себе за хрен огородный не считают.

    Плешаков криво ухмыльнулся, считая слова друга полной демагогией, и снова сел за стол. Надо было поужинать, тем более суп с говяжьим мясом ему очень пришёлся по вкусу.

    А  Трофим с удовольствием доедал свой «Кетикет». Он всегда находился в ожидании плотной кормёжки, не потому, что всегда находился в состоянии голода. Просто, ему всегда была необходима пища для «настоящих котов». Кроме пиши, находящейся в фабричных пакетиках и баночках, он всегда догонялся, что называется, мясом и рыбой. Парадоксально, голоден даже… с набитым брюхом. Трофим, как наркоман, тяжело переживающий ломку,  торопливо работал челюстями. Возможно, он предполагал, что его хозяин встанет на колени, склониться головой к миске и тоже начнёт есть его «деликатес». Кто вперёд.

    - Дурак ты, Трофим,- засмеялся Фёдор. - Я такого не ем, даже под угрозой контрольного пинка в голову.

     Загребнюк встал со стула и принёс к столу, с электроплиты, сковородку с котлетами и гречневой кашей. Он поставил её на цветистую деревянную разделочную доску.    

     На всякий случай, Анатолий бросил коту, рядом с его тарелочкой, кусок варёной колбасы и стал растапливать печь. Трофим теперь уже был, как будто, сыт, поэтому к колбасе не притронулся.

    - Хорошо, что у тебя в доме, кроме электроплиты, и печка имеется, - заметил Загребнюк.- Дров и уголька в неё подкинем и согреемся. Уже, чёрт возьми, лето, а тепла, как не было, так и нет.

    - Да я сам растоплю. Ты же знаешь…

    - Знаю. Уголь и дрова у тебя в кладовке. Я уже тут, почти что хозяин.

     Растапливал Анатолий печь умело и быстро. Не мудрено. Он с детства жил в частном доме и редко бывал в гостях в благоустроенных квартирах. Запас берёзовых и ольховых дров у Плешакова кое-какой имелся, да ещё и ящик с хорошим углём, практически, антрацитом, стоял в кладовке. Нормально.  

    Огонь в печке разгорался быстро. Трофим, почувствовав тепло, устроился на подстилке возле печки и впал в дрёму.  Фёдор с тоской посмотрел на кота и, конечно же, вспомнил Ирину. Тяжело вздохнул.    

    - Я всё думаю о ней, - признался он.- Я ничего не могу с собой поделать. Я только так говорю, что не хочу её видеть и слышать. А всё ведь обстоит совсем иначе.

    - Тем ты и отличаешься от кота, что думаешь. Похвально. Но думать слишком уж много – вредно для здоровья. Но хватит, довольно! Не терзай себя. Я ведь вас обоих понимаю: и тебя, и её. Жизнь такая штука, что, как ни крути, у каждого - своя правда.

    - Почему же так получается, Толя,  что все думы и мысли только о ней?

    - Я не знаю, почему так получается. Ты же ведь в курсе, что я нездешний, из Заречинского. Что тут у вас и как вам всем думается, не въезжаю и не вкуриваюсь.

    - Брось придуриваться! Я совершенно серьёзно говорю.  Ирина ведь не достойна того, чтобы о ней… думать. Но, почему-то, получается, что заслужила того, чтобы её любили многие… мужчины. Чем же она это заслужила? Своей такой вот не постоянностью, умением и желанием делать подлянки своим кавалерам, которые, по каким-то, не ясным причинам тянуться к ней, как ночные мотыльки к пламени костра. Меня, мужа законного, предала сходу! Даже не почесалась!

    -  Известно, что делается с мотыльками, которые летят на огонь. Они обжигают крылья и… души, падают замертво.

    - Но ведь ей плевать на всё! Она эгоистична.

    - А ты… со своей любовью. Вот падай тебе именно её - и точка! Причём, она должна любить только тебя и быть только тебе верной… быть только твоей.

    - Почему ты считаешь, что может быть иначе, Анатолий?

    - Да потому я так и считаю, Федя, что абсолютно уверен, что ничего идеального в нашем мире нет. И быть не может! Так уж он устроен белый свет. Даже к Богу люди идут через церкви, мечети и синагоги, через молельные дома и ашрамы. Они не понимают, что Господь повсюду и в них самих. Но, видишь ли, им необходим посредник, связующее звено. Сами не могут. Беспомощны и требовательны ко всему существующему. Не в состоянии они почувствовать, что Господь рядом. Только руку протяни! На близорукости людей и продуманные ребята не только крупные бабки мают, но и многие пни с ушами рвутся в руководители. Под любым предлогом…

    - Я тебе про Фому, а ты мне – про Ерёму. Причём здесь всё это? Или ты хочешь показать, какой ты умный и начитанный, чёрт возьми!

    - Я хочу тебя просто убедить в том, что… Одним словом, ешь котлеты и не доставай меня своими исповедями и вопросами. Запомни одно: в любви и вообще в человеческих взаимоотношениях всё происходит почти точно так же.

     Кивнув головой, Плешаков положил из сковороды себе в тарелку большой деревянной ложкой гречневой каши и пару котлет. Он молча принялся за еду. Что бы там ни происходило, сейчас ему было относительно хорошо, потому что горел огонь в печке, заправленной дровами. Они тихо потрескивали, разгорался уголь - и в квартире становилось тепло. Быстро прогревался жилой уголок, который совсем недавно был уютным, потому что в нём обитала пусть непутёвая, но красивая женщина. А теперь только вот он и кот Трофим. Загребнюка можно не считать, потому что через пару дней он вернётся в своё село Заречинское и будет по-прежнему работать поваром на драге «Восточная».

 

    В этот вечер Ирина снова была в доме у Кобылина. Он не знал уже радоваться такому обстоятельству или нет. Пётр понимал, что счастье его с Пригожей зыбко, но никак он не мог отказаться от былых привязанностей. Пытался убедить себя в том, что уже не любит её. Возможно, это уже и походило на правду, ибо не всякое чувство крепнет после не приятных пережитых им дней. Часто пламя угасает, что, вполне, понятно. 

    Но сейчас он смотрел на Плешакову, сидящую напротив него в кресле, у журнального столика,  и думал только о ней. Чем-то ведь Ирина его взяла, присушила, можно сказать. Не только ведь своей внешностью. Скорей всего, Пётр ещё любил её, но уже не так, как раньше, пылко, страстно, безоглядно. Чёрт его знает! Он окончательно не мог понять, что творится в его собственной душе.

    Она оторвала взгляд от журнала, который листала с огромной скукой в душе, и сказала не громко:

    - Ты смотришь сейчас на меня, Петя, так, словно расстаёшься со мной навеки. У тебя есть другая женщина?

     Он закурил, взял её за руку.

   - Пустяки! Нет у меня ни какой женщины. Просто недели три назад, когда в Хабаровск по делу ездил, в ресторане, на юбилейном банкете одного крупного начальника из объединения… Комарова Валерия Павловича…

     - Познакомился с молодой кобылицей?

     - Зачем ты так? Ни какая она не кобылица. Совсем молоденькая. Правда, постарше тебя. Выпускница технического университета. Зовут её Надя. Пару раз с ней потанцевали. Я рассказал ей, какие у нас тут красивые места…

    - И какой ты сам красивый, не женатый, свободный, как ветер.

    - А что мне тогда оставалось делать, Ирина? Ты ведь до сих пор числишься законной женой Плешакова, этого наивного пацана. С одной стороны, я злой на него; с другой – сочувствую парню. Я ведь чуть раньше побывал почти в такой же ситуации. В его шкуре.

     - Ты не мог бы мне рассказать, дорогой мой Петя, как ты познакомился со своей будущей пассией?

     - Мог бы. А чего тут крамольного? Я с ней не спал в одной постели, в конце концов. Если что-то я ей и пообещал… сдуру, то ведь тогда ты, Ирина, была не со мной.

     Пригожая пристально и даже несколько сурово посмотрела на Кобылина.

     - Хорошо, слушай,- Пётр согласился кое-что рассказать Ирине по поводу его новой знакомой.- Она, Надежда, присутствовала на том банкете. В Хабаровске. Наверное, родственница Комарова. А может быть, кого-то из важных и авторитетных гостей. Народу собралось много. Валерию Павловичу пятьдесят лет исполнялось. Кстати, вспомнил, он – большая шишка – главный инженер всего золотодобывающего объединения «Драгметалл – Северо-восток». Слушай…

 

    …За столом в шикарном ресторане «Север» тост в честь юбиляра произносил генеральный директор ОАО «Драгметалл – Северо-восток» ресторана Геннадий Геннадьевич Нестеров. Всё стояли за большим, длинным и шикарно сервированным столом. Терпеливо ждали, когда самый главный человек в объединении и один из богатейших магнатов России выскажется на этот счёт.  Наконец, поворачиваясь лицом к юбиляру и кланяясь ему, он выпивает шампанское в своём бокале и садиться. Его примеру следуют все присутствующие.

    Потом все закусывают, кое-кто выпивает водки или коньяка, ведут беседы. Начинают что-то играть и петь специально приглашённая на торжество вокально-инструментальная группа. Некоторые посетители ресторана танцуют. Приглашает сидящую рядом с ним девушку и Кобылин. Она на секунду задумывается, потом, кивая головой, встаёт из-за стола.

    Во время медленного танца, похожего чем-то на танго, они о чём-то говорят. Потом возвращаются за стол. Снова звучат тосты, опять все выпивают, и Пётр приглашает, снова и снова, на очередной танец свою соседку, сидящую рядом с ним за столом, Надю.

    Когда, наконец-то, завершилось время огромного количества произнесённых тостов, Кобылин решается выйти с Надей на улицу. Не то, что бы желает уединиться с ней, но, хотя бы, поговорить, заодно и выкурить сигарету. Она выходит с ним и внимательно слушает всё, о чём ей говорит Кобылин. Конечно же, он рассказывает, какие у них там под посёлком Заметным, да и в районе, красивые места. Да и для молодого специалиста имеются прекрасные возможности сделать карьеру. А что тут крамольного? 

    Он даже обнимает её, целует ей руку и говорит:

    - Я, Надежда, в принципе свободные человек и, кроме того… Я… уже, наверное, не смогу жить без вас.

    - Многое не понятно. Почему, вы мне сообщаете, Пётр Афанасьевич, что в принципе, свободный человек? Извините, несуразица какая-то. Я понимаю. Сегодня вы отдыхаете, поэтому и… выпили. Я только сделала глоток шампанского и… Я ведь не любитель всякого и разного спиртного. Так. Очень и очень редко. Но голова немного кружится. Знаете мне приятно вас слушать и даже немного верить в то, что вы мне сулите. Почти что, руку и сердце.

    - Ну, да! Я так, в принципе, и говорю. Я сейчас… одинок. А завтра…

    - А завтра одиночество ваше пройдёт.

    - Конечно, Наденька. Ведь ты… ведь вы будете со мной. Навсегда!

 

    …Вот обо всём этом он и рассказал сейчас Ирине

    - Успокойся, Петя. Ты абсолютно передо мной ни в чём не виноват и твоя Наденька тоже. Абсолютно! А я вот такая… слабая на передок. Вспомнила что-то… доброе о тебе и потащилась в твой дом. А ведь, прикинь, сделала величайшая глупость. Полная чушь получилась!

    - А я об этом не жалею и надеюсь, что у нас с тобой всё… свершится.

    -  Слова-то какие говоришь! «Свершится». На пару месяцев или, от силы, на полгода и свершится. Больше я не смогу быть с тобой, потому что…

    - Ты уже говорила. Потому, что не любишь. Тогда ты ведёшь себя более, чем странно.

    - Что ж тут странного? Так ведут себя тысячи женщин, скорее даже, миллионы. Некоторые, из таких изворотливых и капризных, при всём кошмарном раскладе до гробовой доски так и считаются не шалавами, а честными давалочками. Клеймо далеко не к каждой прилипает. А ты этого не понял?

    - Честно говоря, не о такой жизни я мечтал, верил совсем в другое. Я думал, что у меня будет обычная жена, и начну я двигаться вперёд по жизни, делать свою карьеру, воспитывать детей.

    - Главное, Петя, делать карьеру. Я тебя понимаю, но… фрагментами.

    - Знаешь, не такой большой грех мечтать о том, что когда-нибудь жизнь станет лучше.

    - Комфортнее?

    - Да, Ира. Я что-то не так сказал?

    - Разве человек, думающий о высокой карьере и прибыли способен на глубокие чувства к женщине? Ведь у него совсем другая забота. Она и является смыслом его, извини, никчемной жизни.

    - А ты считаешь, что после встречи с тобой моя жизнь наполнилась глубоким смыслом и содержанием? Не обижайся, но… Я не скрываю, что получил диплом геолога, инженера, можно сказать, не просто так, как другие. У меня высшее образование, поэтому я имею право рассчитывать, хотя бы на то, что когда-нибудь стану директором прииска «Вербинский».

    - Не переживай, Петя. Ты уже попал в обойму успешных людей. Ты не обижайся на меня. Не подумай, что я тебе завидую. Я просто не понимаю таких людей, как ты… Они ведь не живут, а существуют и просто ведут охоту за благами для себя.

    - Почему только для себя? Будет у меня жена, если не ты, то… другая. Дети тоже родятся.

    - Всё у тебя будет, Пётр Афанасьевич. Всё! Будет с тобой и Наденька. Вы, видать, два сапога – пара. Но меня рядом с тобой никогда не будет.

    Ирина встала с кресла и стала поспешно одеваться. Кобылин не стал её удерживать, понимая, что теперь она уходит от него навсегда.

   - Вольному воля, спасённому – рай! - Сказал он ей вслед.- Я не в силах тебя удержать. Да и надо ли?

    - Всё правильно. Баба с возу – кобыле легче!

    Она вышла из его дома, хлопнув дверью. Ирина находилась под тягостным впечатлением оттого, что вдруг узнала о существовании какой-то молодой геологине Наде, которой Кобылин наобещал сто вёрст до небёс. Ирина шла по дороге в свою избушку и плакала. Неужели теперь она больше никому не нужна? Что происходит с ней и с окружающим её миром?

 

     Загребнюк встал очень рано. Оделся. В коридоре горел свет. Лёжа на раскладном кресле, Плешаков спросонья спросил:

     - Ты куда оделся в такую рань, Толя? Сегодня же у меня по графику выходной. Да и, по-моему, воскресенье. Спи и не пугай кота! Ты  разбудил Трофима. Я же слышу, как он топает своими лапами на кухне.

    - Надо мне ехать отсюда сегодня пораньше. Бабке с утра помочь по хозяйству необходимо. Теперь мой срок работы в районной столовой закончился, и ничего меня уже здесь не держит.

    - Так ты, что, намылился пешком среди ночи до своего Заречного или, как там, Заречинского идти?

    - Зачем пешком? В четыре часа утра в леспромхоз «Горный» машина отсюда идёт. Подбросят почти до самого места. Я договорился.

    Плешаков, протирая спросонья глаза, встал с раскладного кресла:

    - Ты, как Штирлиц, Толя. Самый настоящий майор Исаев или там… Рихард Зорге. Я всё от тебя узнаю в самый последний момент.

    - Почему? У меня от тебя почти нет ни каких тайн. Я только вчера вечером случайно услышал, что в ту сторону идёт машина. Вот и все тайны и загадки. Но ты не грусти! Я думаю, мы не один раз с тобой ещё встретимся.

    Они крепко пожали друг другу руки, и Загребнюк вышел за дверь. Поёживаясь от холода, Фёдор выключил свет в коридоре, и снова лёг на раскладное кресло-кровать. Трофим пару раз подал голос и тоже решил поспать, пристроившись на кухне, рядом с печкой.

    - Лежал себе Трофим на коврике, видел сны про то, как он ловит жирных мышей,- проворчал Плешаков,- а суетливый Загребнюк вдруг срочно засобирался домой, считай, среди ночи. Не  дал моему четвероногому другу поспать, да ещё и напугал животное.

    Но спать уже Плешаков не мог. Встал, включил электрический свет во всей квартире. Торопливо оделся в тёплое трико. Холод давал о себе знать, поэтому он и занялся печкой. Растопил её.  Поставил на плиту чайник. Огонь разгорался быстро.

    Потом он прошёл в комнату, взял с трюмо фотографию Ирины, стал её внимательно разглядывать. Ему казалось, что его, по сути, бывшая жена вызывающе смотрит на него, с какой-то издёвкой.

    - Напрасно ты с таким призрением смотришь на меня, Ирина,- с обидой сказал Фёдор её образу.- Произойдёт ещё и на моей улице праздник. Но ты на нём присутствовать не будешь. Как жаль, что всё самоё лучшее случится без тебя. Смех и грех! Да разве может быть что-то у меня светлое и прекрасное, когда тебя не будет рядом со мной? Страшно и не понятно. Жуткое чувство тоски и пустоты. Я никогда бы никому не поверил, что так может быть. Угораздило же меня так рано жениться.

    Фёдор положил её фото на место, осторожно и бережно. Начал собирать постель с дивана и с раскладного кресла, сворачивать простыни и одеяла в стопки, и класть всё это в шкаф, специально предназначенный для всякой мелочи подобного рода.

     Рыжий кот Трофим тоже не спал. Он давно уже начал активно подавать свой голос. Плешаков открыл холодильник и достал оттуда сосиску, бросил её четвероногому другу. Тот тщательно её обнюхал. Немного поразмыслил и решил, на всякий случай, её съесть. Он понимал, что сейчас ничего другого может и не быть. Надо ждать, когда хозяин сходит в магазин и принесёт оттуда что-нибудь съестное в пёстром  пакетике.

    Плешаков налил себе в большую железную кружку кипячёной горячей воды, крепко заварил крепкий чай в фарфоровом чайничке. Немного подождал, потом положил в кружку две большиё ложки сахара, налил заварки. Всё это перемешал. Что делать? Он будет чаёвничать весь день. Никуда идти не хочется. Все надоели.

 

    Ирине тоже не спалось в одиночестве, в собственном доме. Ярко горел свет. Она была тепло одета, и в печи давно уже горел огонь. Пригожая занималась приборкой в доме, обихаживая свой одинокий быт. Кто-то постучал в окно, сказал громко и нагло:

    - Открой, Пригожая! Это я – Миша Неведов!

    Она увидела в окне малознакомую рожу человека в изрядном подпитии.

   - Какой там ещё Миша? – Возмутилась Пригожая.- Вали отсюда! Или я позвоню сейчас в милицию.

   - Причём здесь милиция? Я же в гости, с бутылкой! По-доброму… Посидеть.

   - Если ты сейчас не свалишь отсюда, Миша, то я тебе гарантирую, что ты посидишь… в обезьяннике.

    - Дура ты! Я пришёл познакомиться.

    - Миша, я сейчас достану дробовик! Я не промахнусь!

    Незваный гость свалил так же стремительно, как и появился. Вероятно, пошёл знакомиться ещё где-нибудь и с кем-нибудь. Пригожая села на табуретку, по-старушечьи опустила голову вниз и зарыдала.

 

   

    Но дома Плешакову не сиделось, и решил он просто в раннее утро прогулять вдоль реки Артуни, просто посидеть на берегу и подумать о жизни своей нескладной. Иногда надо. Оделся потеплее – кожаная куртка и вязанная шапочка. Ни какой ветер не страшен. К воде пришёл быстро, за десять минут. Река-то вот она, почти рядом с его домом.

    На берегу никого. Нет даже рыбаков. Он с большим удовольствием вздохнул  грудь большую порцию свежего воздуха, почувствовав лёгкое, едва заметное головокружение. Может быть, немного не доспал. Фёдор стал наблюдать за тем, как из-за гор поднимается солнце. С молчаливым восторгом смотрел на блики света, которые легли мерцающей дорожкой на тёмную воду Артуни. Начиналось утро, и всё чаще, с каждой минутой, громче и пронзительней кричали птицы. Не только чайки. Других пернатых здесь хватало. Да и рыба в воде плескалась, высоко из воды выскакивали огромные толстолобы и верхогляды. Жизнь продолжалась, не останавливалась ни на секунду.

    Он прошел метров двести вдоль реки, по берегу, нашёл огромный валун, сел на него и закурил.  Фёдор увидел вдруг фигуру человека в сером длинном плаще и шляпе, которая направлялась к нему. Это был директор прииска «Вербинский» Горчанов. Когда он поравнял с камнем, Плешаков привстал и поприветствовал начальника:

    - Здравствуйте, Валентин Яковлевич!

    Директор внимательно посмотрел на Фёдора, пытаясь вспомнить, кто же это перед ним.

     - Здравствуй, солдат! – Ответил он.- Вспомнил тебя. Не так уж вас у меня на прииске, и много. Ты Плешаков, который на драге «Ближней» машинистом трудиться? Мы еще тебе квартиру выделили? Как дела-то идут молодые?

    - Нормально. Спасибо за всё.

    - Просто тебе повезло с жильём. Человек уезжал с прииска, и вот угол освободился. А бездомных у нас тут особо не наблюдается. Квартиру ты свою не продашь, ни на что не поменяешь… Не сможешь. Только придурку нужна будет халупа в захолустье. Я с тобой присяду, если не возражаешь? Понимаешь, люблю иногда по раннему утру пройтись вдоль реки Артуни. Одиночество и старость. Но в принципе, не обращай внимания. Я бодр, как зелёный огурец.

     Директор прииска, задрав полы плаща, сел на камень, и улыбнулся:

     - Теперь я всё окончательно вспомнил. Ты тот самый Плешаков, который недавно женился и от которого ушла жена… Вроде, её в народе называют Пригожая. Имени сейчас не припомню. Но знаю, повариха.

    - Ирина её зовут. Была по фамилии Татану, потом Замирова, теперь вот ещё, по документам, моя жена – Плешакова. А потом, Валентин Яковлевич, не знаю, кем она станет. Может, Кобылиной.

    - А ты на Петра Афанасьевича не сердись, солдат. Понимаешь, женщина, в принципе, ещё девочка, такой невиданной красоты и, говорят, что не глупая, любому может мозги запудрить. Но, похоже, что и от Кобылина она слиняла или совсем скоро уйдёт. Метущаяся душа. Роковая женщина… причина, надо сказать, многих неприятностей местного масштаба. Но прекрасная юная повариха. Ничего не скажешь. Если бы не драгёр Залихватов, который защищает её грудью, я бы эту девицу уж, как-нибудь, отправил отсюда, из посёлка. Но, возможно, и нет. На все проблемы глубже надо смотреть. Не всё так просто.

    - Я знаю. Но неужели Григорий Кузьмич…

    - Тебя как звать? Я подзабыл.

    - Фёдор.

    - Вот что, Федя, Гришу Залихватова я знаю с самой молодости. Это очень порядочный человек. Однолюб. Он свою Катю считает единственной и неповторимой. Кстати, и она его тоже. Понимаешь, просто Залихватов что-то понял, что-то разглядел в девочке-неудачнице, что нам с тобой, к примеру, не дано было увидеть. А ты вот, её законный муж, но пока ещё и не понял её. А вот он, старый работяга, увидел в ней нечто такое. Он мне ведь говорил, что Пригожая не виновата в своих бедах. Тут какая-то карма… что ли. Просто ищет она… своё. Но люди, признаться, от неё тоже страдают.

    - Я ведь, Валентин Яковлевич, ничего плохого ей не сделал, и ведь знаю Ирину очень давно.

     - Эх, закурил бы с тобой, да вот стараюсь избавиться от этой гнусной привычки.

А ты не тушуйся! Невест тут у нас хватает. Правда, не все хорошие. Есть такие оторвяги, что Пригожая, по сравнению с ними, ангел святой. Но ты уж смотри. Второй раз не вляпайся… по полной программе. Семь раз отмерь, и один – отрежь.

    - Не собираюсь я пока ни на ком жениться. Я попал с маху, как кетина во время нереста в сеть четырёхстенную. Но я не жалею о том, что произошло. При всём при том, что Ирина плохая, она и очень… хорошая.

    - Вот именно. Не всегда диаметрально противоположные по смыслу понятия  взаимно исключают друг друга. Очень часто даже дополняют. А про кету ты правильно сказал. Она не осторожна во время своего хода и нереста. Может быть, потому, что знает только одно: надо дать потомство, а потом – умереть. Не такова ли Пригожая? Возможно, она ищет себе настоящего партнёра, а потом… Впрочем, не обращай внимания на бред старика.

    Плешаков достал ещё две сигареты, протянул одну директору. Чиркнул зажигалкой. Оба закурили.

    - Совратитель ты, Федя,- Горчанов с большим удовольствием отправил в свои лёгкие порцию табачного дыма.- Таким образом, я никогда не брошу курить. Впрочем, есть вещи пострашнее, чем курево. Чванство и корысть! Некоторые чиновники всё делают для того, чтобы народу у нас поменьше в стране осталось. Явно. Не понимают, идиоты, что сами то они без работяг себя не прокормят. Ну, да  ладно, оставим обывательские разговоры. Как там у вас, на драге? Вроде, металл хороший пошёл?

    - Да. За последние три смены золота сняли почти в два с половиной раза больше, чем за три предыдущие. А ведь у нас и тогда было перевыполнение плана.

    - Это хорошо. Но планировать что-то определённое на золоте сложно. Гораздо проще сбить плевком вертолёт. Ну, я так, шучу, и не совсем прав. Во всяком случае, по пустой породе не гуляем. Однако, пока всё замечательно.    

    Они ещё долго сидели на камне, начальник и подчинённый, беседовали, как говориться, за жизнь.  Плешаков не скрывал, что в самые первые недели своей жизни он с Ириной чувствовал себя, как в раю. Правда, холодновата она к нему была почти с самого начала. Видать, такой характер. Но сыт, обут, накормлен вовремя и, как бы, любим. Правда, если это и можно считать раем, то весьма условным. Фёдор понимал, что Ирина его, всё-таки, не любила. Он понял постиг это не сразу, хотя она и не скрывала, говорила, что пока ещё… и всё в таком духе. Дескать, всё придёт. Так у многих случается. Может быть, раньше, во время их первых встреч и начала семейной жизни в ней и кипели страсти, то потом… Ирина потеряла к нему интерес даже, как к сексуальному партнёру.

     А он ведь любил и любит её безоглядно, потому и женился. Видимо, чувство под банальным названием «любовь» и его слабохарактерность и сыграли здесь определённую, не очень положительную, роль. Ведь говорили Плешакову многие, что Пригожая не надёжна, «влюбляется» очень часто и в кого попало. А он не верил, не желал… Но вот теперь, расхлёбывает им же заваренную горькую кашу большой ложкой. Но, если досконально разобраться, то его слабохарактерность тут не при чём.

    - Видно, в каждом человеке, как в почве, таится, если мало-мальски образно выразиться, «корешок» любви,- просто среагировал на откровения Фёдора Горчанов.- И он не спрашивает, когда ему пускать всходы, набирать силу и цвести. А уж цветёт растение, под названием «любовь», так, что спасения нет. От его, так сказать, благоухания даже порой окружающих… трясёт. Природа требует своё, и как-то ведь, на самом деле, должны сближаться индивиды разных полов.

     - Но всё ведь должно происходить тихо и… порядочно, без обмана.

     - Я в этом смысле Пригожую не приветствую и не понимаю. И согласен с тобой, Фёдор. Женские гениталии – не товар и не переводная картинка для импотентов, молокососов и пенсионеров, а детородный орган. Прежде всего.  Не стоит спариваться стихийно, как  поступают бездомные собаки, а чувствовать, любить не что-то, не кого-то, а…. конкретно, свою, так называемую, вторую половинку. Впрочем, легко говорить… с высоты своих, что называется, лет. Я ведь тоже не без греха, как и многие очень представительные дамы и господа, которым под сто лет. Теперь они считают себя святыми. Забыли о своих грехах, как будто нечего и не случалось с ними… такого, из ряда вон выходящего. Поэтому…

    - Поэтому я попытаюсь ещё раз понять её и переговорить с Ириной.

    - Ты уж сам решай, Федя. Я на этот счёт советов давать ни каких не стану. Не хочу нести ответственность потом за свои даже самые добрые наставления и пожелания. Одно скажу. Пригожая – очень красивая девушка, и стоит за неё побороться. Но, с другой стороны, она по закону и здравому смыслу должна быть только твоей, не чьей-то ещё женщиной. В противном случае, тебе нечего и жалеть того, что ты потерял.

     Горчанов посмотрел на часы и сказал:

     - Всё! Однако я пойду. У меня, сам знаешь, выходных нет. Часа через два в доме  моём начнут орать телефонные звонки, не исключены и визиты. Может быть, и на объект какой-нибудь придётся ехать.

     Директор прииска встал с камня, пожал Плешакову руку, прохлопал его по-отечески по плечу и пошёл дальше,  по своим делам, по берегу, вдоль реки. Вокруг уже было светло, потому что солнце достаточно высоко поднялось над горами. Утро наступило.

 

     Надежда в выходной день, из гостиницы посёлка Заметный, позвонила Кобылину. Оказывается,  она уже два дня находилась на прииске, а Пётр и не ведал про то. Она до этого занималась делами в районном центре. Ему обязательно надо было нанести визит вежливости, зайти к геологине в гости. Да и, возможно, как он в тайне рассчитывал, после встречи  с прекрасной девушкой его жизнь круто переменится. Всякое бывает. Правда, он больше верил в другое и очень рассчитывал, что Ирина к нему, всё-таки, вернётся окончательно, не будет больше никогда ночевать в своей избушке. Придёт к ней озарение. А эта молодая Надя Булгакова, геолог… он перед ней ни чем не обязан. Точнее, ни в чём не виноват.

    Но Кобылина смущало другое. Ведь она же приехала на работу после окончания своего технического университета именно сюда. Значит, получается, что к нему, к Петру Кобылину. Впрочем, не обязательно Надя порывалась увидеть именно его. Просто приехала, потому, что где-то  и кем-то надо начинать работать. Вот и всё. Не в городе же отираться геологу, тем более в наши-то времена. Сейчас потребности в геологах в мегаполисах особой нет, а вот на приисках – совсем другое дело. Что говорить, не очень то нужны и представители многих инженерных и рабочих специальностей. Время барыг и продуманных полудурков под началом «деловых» господ.

     Приведя свой внешний вид в полный порядок, надев чёрный костюм, белую рубашку с галстуком, насобирав большой букет самых разнообразных цветов в собственной оранжерее и упаковав их, как положено, в цветистый полиэтилен и обвязав ленточкой, он отправился навстречу с Булгаковой. 

     Он взял с собой и большой кейс. По дороге к гостинице, Пётр Афанасьевич зашёл в магазин, в котором купил бутылку шампанского и большую коробку шоколадных конфет. Аккуратно положил всё это в кейс.

    Проходя в номер Булгаковой, Пётр поздоровался с дежурной. Та, приученная ничему не удивляться, дружелюбно кивнула ему. Пётр прошёл по коридору, постучал в дверь, которая тут же отрылась. На пороге его встретила Надя, одетая в цветистое нарядное платье. Разумеется, она ждала его.

    Он вручил ей букет цветов. Надя, пропуская его в комнату, сказала:

    - Здравствуйте, Пётр Афанасьевич! А я в номере одна. Моя соседка вчера улетела к родственникам в Хабаровск.

    - Здравствуйте, Надя! Может быть, это и хорошо, что вы одна.

    Кобылин прошёл в комнату, расстегнул кейс и достал из него шампанское и коробку шоколадных конфет, положил всё это на стол. Хозяйка номера достала из небольшого шкафа два фужера и виноградный сок в бумажной упаковке. Налила себе. Она жестом показала, что спиртного, тем более с утра, не употребляет.

    Пожав плечами, Пётр сел за стол. Он осторожно открыл бутылку, оставив пробку в руке. Налил себе. Они сдвинули фужеры. Ничего, что Надя отказалась от спиртного, виноградный сок по цвету походил на шампанское.

    Они неторопливо начали вести беседу, как водиться, одновременно и за жизнь и ни о чём. Разумеется, она сообщила Петру Афанасьевичу, что, наконец-то, завершила своё обучение в своём техническом университете, и теперь имеет диплом о высшем образовании и уже почти что… геолог. Надежда в разговоре определённо заявила, что она уже почти совсем взрослая, и пришло время что-то решать… определённое. Вот она и приехала сюда. Понятно, что она имела в виду не только личную, в будущем, свою семейную жизнь, но и устройство на работу. Если геологи не очень-то окажутся нужными прииску «Вербинский», то она быстро переучится, то есть переквалифицируется. Оба старались быть непринуждённо культурными, но у них не совсем получалось, как говорят в народе, косить под дворян. И они одновременно улыбнулись, поняв, что надо бы вести себя попроще, ибо они ничего не должны друг другу.

     К его большому огорчению и сожалению, она пить шампанское отказалась, когда он намеревался во второй раз налить в Надин фужер немного, на его взгляд, прекрасного игристого полусладкого вина. Пришлось выпивать содержимое всей бутылки Кобылину и наблюдать за тем, как Наденька, всё же, уделяет некоторое внимание конфетам и виноградному соку.

    - Я, Пётр Афанасьевич, просто пока приехала сюда для того,- пояснила она,- чтобы посмотреть, что и как. Пока ещё не трудиться в поте лица. Надо окончательно всё решить. Завтра улетаю в Хабаровск. Подумаю немного, а там определюсь, куда мне и когда ехать на работу. Время терпит.

    - А я и не сомневаюсь, Надя, что выбор у вас великий. Похоже на то, извините, что в управлении у вас имеются, если не влиятельные родственники, то друзья.

    - Я же не виновата, что они имеются, Пётр. Конечно, мой родной дядька Валерий Павлович Комаров – главный инженер всего «Драгметалла». Он и пригласил меня тогда  к себе на банкет. А что тут криминального или противозаконного? У меня имеется на руках ещё пара приглашений на работу из других подобных объединений, где о моём существовании знают только по документам, по письмам, которые я написала им… Так что, время подумать имеется.

     Допивая шампанское в своём бокале, Кобылин улыбнулся и выразил предположение:

     - Значит, вы, Надя, как мне показалось, остановили свой выбор на нашем прииске, на «Вербинском»?

    - Возможно. Скорей всего, так. Здесь мне, на самом деле, нравится. И директор прииска Валентин Яковлевич - нормальный мужик. Я уже с ним встречалась. Накоротке. Может быть, он меня и не запомнил.

    - Вы ошибаетесь! У Горчанова, у мудрого старика – цепкая память. Он, за редким исключением, запоминает всё и всех. Некоторые так его за глаза и называют – «Дед». 

     Выражая свою внутреннюю благодарность девушке и наивно надеясь, рассчитывая на свою полную  победу над её чувствами, он, наконец-то, решился и обнял слегка сутуловатые девичьи плечи, прямо здесь, в её двухместном номере. А что особенного? Они были одни. Но Надежда посмотрела на него с таким упрёком и обидой, что он убрал руку с её плеч, и больше не пытался показаться нежным, ласковым и чересчур предупредительным кавалером. Всё понятно, ей уже доложили «добрые» и «отзывчивые» люди в районе, что Кобылин окончательно и бесповоротно отбил законную жену у Плешакова. Значит, Надя интересовалась жизнью его, Кобылина. Получается, что он не совсем безразличен молодой геологине. В противном случае Булгакова не стала, как бы, невзначай спрашивать у  всех встречных, где живёт Кобылин, конкретно; как ему работается и что у него там… на личном фронте. Сейчас же ему ничего не оставалось делать, как битый час рассказывать красивые легенды о происхождении минералов. Половину нелепых сказок Пётр на ходу, придумал сам. Так, для потехи и разнообразия.

     Булгакова с не скрытой иронией смотрела на него, прекрасно понимая, что он не экзаменует её, неопытную,  молодую. Кобылин просто несёт околесицу, ибо ему больше нечего сказать.  Да, он встречается с чужой женой. Ничего не поделаешь. Но, всё же, обидно. Мужик, даже парень, видный. А вот уходит. Но зачем он ей? Она никогда ещё ни кого не любила, да и не знала… близко.

    - Мы его теряем,- засмеялась она.- Так говорят хирурги, когда… Ну, вы сами понимаете, Пётр Афанасьевич.

    - Ничего ещё не ясно, Надя. Я понимаю, что вы имеете в виду Ирину. Но ведь я же не знал…

    - Да, это я так. К слову. Вы ведь полагаете, что совершенно больная на голову. Рассказываете мне какую-то чепуху о минералах. Прямо, как алхимик, или геолог с не традиционной профессиональной ориентацией.

    - Конечно, я шутил, когда говорил, что в каждом булыжнике скрывается по алмазу или… жемчужине. Хотел повеселить вас, Надя. Что же в этом плохого?

    - Нормально. Я поняла одно: вы романтик, мечтатель и фантазёр, Пётр. Здорово! Но я ведь сюда приехала не в погоне за сказкой или, конкретно, за вами. У меня совсем другая причина. Здесь, на территории района, кроме «Вербинского», находиться ещё два очень перспективных прииска. Но есть  сведения, что именно здесь, в окрестностях посёлка Заметный, будет разрабатываться и новое месторождение. Мне хочется быть в числе первых. Пусть сейчас это не так модно, но я тоже романтик и… мечтатель.

    - Я предполагал, что сведения о неразработанных месторождениях – военная или, во всяком случае, государственная тайна. А на худой конец – коммерческая. Но от тебя… от вас, Надя, ничего не скроешь. Но вот вы говорите, что «новое» месторождение… А ведь и там мы тоже пойдём по отвалам 1943 года.

    - Видать, так вели в те времена промывку, что весь драгоценный металл, по сути, в речках и остался.

    - Слава богу, за один промывочный сезон у нас два прииска дают более… тонны золота.

    - А вот тут, кстати, Пётр Афанасьевич, уже самая настоящая государственная тайна… Я ведь ещё у вас здесь не работаю и неизвестно…

     Наконец-то, Кобылин решил, что ему пора идти. Встал из-за стола, взял в руки кейс.

     - К чёрту все тайны! Кому надо, тот уже давно всё знает. Ну, ладно, Надя,-  почти бодрым голосом сказал он,- не поминай лихом. Я думаю, что ещё встретимся и не один раз. А жизнь…

     - … прожить – не поле перейти. Знаю не маленькая. Уже… взросленькая.

    Пётр вышел за дверь. Надежда даже не поднялась со стула, чтобы проводить Кобылина. Вот так они встретились, так вот и расстались. Да, в принципе, они и не связаны были ничем абсолютно: ни клятвами, ни признаниями в любви, ни близкими интимными отношениями… Да и сейчас время такое, что никто и ничего никому не должен. Как бы, никто и ни за что не отвечает. Но, всё же, это формально. Ответственность несут абсолютно все и за всё, правда, большинство людей не подозревает, что именно так в жизни и происходит.

 

     Он, Кобылин, неторопливо шёл по улицам посёлка, то и дело, здороваясь с прохожими, с односельчанами. Но Заметный не велик. Торопись – не торопись, всё равно, домой придёшь быстро. Так и получилось.  Пётр очень удивился тому, что дверь в его дом открыта. Он вошёл в горницу. Там его ждала Ирина, при полном параде в цветистой кофточке, красной юбке, на шее – то ли бижутерия, то ли – натуральный жемчуг… Неважно. Удивительно другое. После того, как Пригожая сказала ему «прощай», она, прочему-то вдруг решила вернуться к нему.

    - Чему ты удивляешься? Вот такая, получается, я не адекватная, не постоянная в своих чувствах и желаниях. – Упредила Пригожая его вопрос.- У меня же остались ключи от твоего дома. Или ты не рад, Петя, что я вернулась?

    Он, бросив кейс на пол, обнял её, и в глазах его не заблестели, а торжественно и ярко засветились слёзы. Как звёзды. Увы, Пригожая вертит им, как хочет, и он не знает, что делать, как поступить. Но великое счастье – быть рядом с ней. Надолго ли оно? Но будь, что будет.

    - Я приготовила завтрак, - сообщила она.- Жареная кета с луком.

    - Пойдёт. Правда, я не перевариваю рыбу. Но иногда…

    Она подошла к Кобылину, погладила его по плечу.

    - Ты не сердись, Петя,- Пригожая прижалась щекой к его груди,- я подумала… я много думала. Может быть, у нас, на самом деле, что-то получится.

    - Если на тебя не найдёт какая-нибудь новая тема… Не обязательно, Ира, что ты встретишь какого-нибудь мужика или пацана. Просто тебе может показаться, что вокруг тебя шпионы, и пора менять клиентуру.

    - Ты, как всегда, ёрничаешь и прикалываешься. Но я терплю твои колкие упрёки и приколы.

    - Впервые в жизни я вижу тебя растерянной. Я тоже надеюсь на самое лучшее. Давай, перекусим. Ты даже не спрашиваешь, почему я при параде.

     - Я ни о чём не хочу спрашивать, потому что я знаю…

    Кобылин помыл руки в умывальнике, вытер их полотенцем и сел за стол. Переодеться он решил потом. Пока решил посидеть немного и прийти в себя от происходящего.

 

     Ирина и Пётр проснулись рано. Ей надо было спешить на свою поварскую службу. Рабочий автобус уезжал на драгу «Ближняя» ни свет – ни заря. Впрочем, так и на все золотодобывающие объекты. А ему проще.  До управления прииска рукой продать. Но встал с постели и он, надо было тоже обстоятельно, не торопясь, собираться на работу.  От вчерашних событий у Кобылина просто голова раскалывалась. Конечно, в глубине души он готов был к тому, что Ирина вернётся к нему. Но не так быстро. Где же её гордость и характер? А может быть, на самом деле она его любит? Вряд ли. Да и Кобылин теперь не так уж и пылок по отношению к Пригожей, хотя оторваться от неё по собственной воле не в состоянии. Решительный и окончательный шаг, по его мнению, должна сделать она. И тогда Пётр Афанасьевич немного пострадает и снимет, что называется, с себя ответственность за произошедшее.

    Оба одевались молча, словно уже всё давным-давно высказали друг другу. Ирина, подкрашивая губы, глядя в зеркало трюмо, напомнила:

    - Петя завтрак на столе. Но ты сам разберёшься. Не маленький.

    - А ты хоть кофе кружку выпей. Пока ещё…

    - Уж до работы дотерплю как-нибудь. Да и на диету  мне садиться надо. Полнеть начинаю.

     - Я бы не сказал, что ты… толстая. Ты, Ирочка, как всегда прекрасна, на все сто процентов.

    Он прошёл на кухню. Отдаваясь своим размышлениям, включил электрочайник. Пётр всё прикидывал, оценивал ситуацию. На долго ли его счастье? Какое-то оно зыбкое и… периодическое. Такая ситуация возникла, что в любой момент может последовать эмоциональный взрыв – с любой из сторон. Мытарство душевное, одним словом.

    Вода в чайнике закипела быстро. Он налил горячей воды в большую фарфоровую кружку, насыпал туда ложкой растворимого кофе и сахара, достал из холодильника пару  мясных котлет.

    Конечно же, Кобылин  понимал, что рассуждает, как эгоист. Но ведь он человек, который не может… сказать ей «нет», как это запросто сделал Баринов. Но Ильюхе проще, потому что он никогда не состоял с Ириной ни в каких интимных отношениях, ни в каком таком «родстве».  И Пригожая, по  утверждению Ильи, не в его  вкусе. А теперь Ирина опять  в доме Кобылина, и он ещё старается эту вертихвостку удержать и воспитать. Теперь  уже Пётр снова не представлял своей жизни без неё.

    Ирина уже приводила в порядок свою прическу, расчёсывая густые и пышные волосы на голове большим гребнем.

    - Что-то ты, Пётр Афанасьевич, так сурово и загадочно молчишь?- Спросила она.- Так активно молчишь, как будто так много знаешь, но ни за что мне не скажешь, не поделишься полезной информацией. Даже под пытками.

     Кобылин пил кофе, заедая его котлетами, ещё обнаружился шмат докторской колбасы.

     - Твои приколы, Ирина, в некоторой степени пытка,- ответил он откровенно. - Ты остра на язык. А напрасно. Многие люди обижаются…

     - У них судьба такая, Петя, обижаться. Меня вот другое волнует. Я вижу и чувствую, что ты очень жалеешь…

     - О чём я жалею?

     - О том самом. О том, что я снова заявилась к тебе. По сути, помешала  построить личное счастье с какой-то там… Наденькой. Ну, не грусти. Может быть, через двадцать минут я тебя опять разлюблю.

    - Вот именно! Такой расклад меня настораживает и пугает. Впрочем, не пугает. Я уже ничего не боюсь. Знаешь, многое уже отгорело… в груди. Я уже начинаю остро понимать, что бесчестно поступил по отношению к Плешакову.

     - Мне очень нравиться, что ты так пылко начинаешь любить людей. Вроде бы, по-вашему, по-научному, таких господ называют филантропами. Видишь, я даже это знаю. Книг, конечно, прочитала гораздо больше, чем имела мужей и любовников. Не удивляйся, Петя. Это так. Я – человек эрудированный, хоть и недоучка… Ты теперь обижаешься на меня за свою загубленную жизнь. Но тут я иронизирую. И напрасно обижаешься. Ты ведь не очень-то хотел, чтобы я считалась твоей законной женой. Любить, пожалуйста, а вот насчёт женитьбы… Если и заводил на данную тему разговор, то как-то вяло и нерешительно, как будто у тебя вечное расстройство желудка. Какая-то, душевная диарея.

    - Ты не права, Ирина. Я был счастлив оттого, что ты со мной рядом. Я всегда хотел, чтобы ты стала моей женой.

    - Но не так активно ты желал узаконить наши добрые и светлые отношения. Что-то тебя напрягало. Я это видела, поэтому…И ты после всего считаешь, что Плешаков разрушил твоё счастье? Странно слышать такое. Ты – большой мальчик, но ещё окончательно не повзрослевший.

     - Мне сказать нечего. Ты всегда, Ирина, оказываешься права. Частенько достаёшь меня своим юмором и сатирой. Я не считаю, что именно Плешаков встал между нами со своим пожарным предложением тебе стать его законной супругой. Впрочем, многое завило и от тебя лично.

     - Если не всё!

    - Я повторяю! Он увёл тебя из-под самого моего носа. Причём, сделал это тогда, когда у нас с тобой всё шло пусть не к свадьбе, но к постоянному общению.  

    - Смешно, но я тебя тогда больше любила, чем ты меня. Ведь я тебе несколько раз говорила, что хочу быть твоей женой. А ты, Кобылин, не хотел жениться на мне, заупрямился. Тебя смущало, что у пригожей поварихи уж больно большой «послужной список». Много мужиков, из которых добрая половина к таковым отнесена быть не может. Смех,  да и только!

     - Возможно, я виноват в том, что ты преподнесла мне такой урок. Но ведь ты вернулась ко мне? Зачем?

    - Не знаю. Представь себе, Петя, не могу объяснить. Только не подумай, что я решила снова окрутить большого начальника. Я никогда не продавала свою душу и, представь себе, тело тоже. Я просто поступала так, как мне хотелось. А ты – симпатичный, молодой, главный геолог прииска. Ты не останешься один. Найдёшь своё счастье.

     Он закурил на кухне. Спорить с Пригожей Кобылину надоело. Он понимал, что даже если, каким-то образом, и склеится их семейное счастье, то оно будет тяжелым и не долговечным. Такой характер у Ирины, да и он сам тоже – не подарок.

    - Ты не доволен, что я опять к тебе пришла? Только скажи честно. Если не доволен, то я в любое время вернусь в свою избушку на курьих ножках.

     - Нет. Почему же, Ирина? Я счастлив. Я так долго ждал, когда ты что-то решишь для себя окончательно. Но понимаешь…

     Кобылин замялся, и лицо его даже порозовело. Он не лгал, что рад, что до сих пор беспредельно любит её, безоглядно, как мальчишка. Всё время, пока она была с Плешаковым, Кобылин злился на них, обоих, изо всех своих сил. При встрече он никогда не здоровался с ними. А как ещё должно было быть? Окружающие него господа и товарищи, и просто, граждане, не желают понимать  его душевного состояния. Одним словом, как царь – с нами, так и мы – с царём. Всё Двуногие ждут… понимания, иногда и требуют его. Каждый человек, чаще всего, считает, что только он и прав.

     Поэтому Пётр стал терпеливо объяснять сейчас Ирине то, что чего она не понимала или не желала понимать. Ведь он часто встречал их на улице счастливых и улыбчивых, супружескую чету Плешаковых. Но ведь Кобылин не верил их такой вот семейной… показухе.

    - Я знал, что ты не могла полюбить глупого большого пацана, пусть симпатичного,  но не похожего внешне на матёрого мужчину. Под названием «Федя Плешаков». Ты поступила так мне назло.

    - Может быть.

    Ирина уже стояла почти в дверях, собираясь уйти. Да и время уже пожимало, не терпело, исключало их долгие разговоры. Буквально, минут через  пятнадцать к продуктовому магазину подойдёт из рабочих автобус. 

     - Федя – не плохой парень,- сказал Кобылин. - Но он - великовозрастный ребёнок, и таким ведь он будет до глубокой старости. Не переделаешь, не перекуёшь… Он гораздо больше не самостоятелен, чем я.

     - Ты не прав, Петя. Очень многие женщины обожают иметь под рукой мужа-ребёнка. Его до поры – до времени можно опекать, активно воспитывать…

     - А потом выбросить… на помойку жизни, как надоевшую игрушку. Но тут ситуаций столько, сколько ходовых вариантов может предложить шахматная доска. Жизнь на жизнь не похожа, Ирочка. А ты просто начиталась в детстве любовных романов и стала, извини, очень эмансипированной, свободной в поступках и делах женщиной.

    - Беда только в том, Пётр Афанасьевич, что очень часто даже самая не реальная глупость, описанная в каком-нибудь средненьком любовном романчике, оказывается чистой правдой. Одним словом, жизнь сама выдаёт, что называется такие кренделя, что порой диву даёшься. Я в этом убедилась на собственной шкуре. Если бы я была очень целомудренной, то об меня давно уже вытерли ноги. Я знаю! И не спорь со мной!

    - Я так не считаю. Это спорно!

    - Некогда спорить, мой дорогой! Мне пора на работу. У нас будет время поговорить и, при обоюдном желании, расстаться на веки вечные.

     Ирина вышла за дверь, Кобылин так и остался сидеть за столом. Разговор у них не получился, точнее, он почти не сомневался, что после такой их «задушевной» беседы всё пойдёт наперекосяк. Он посмотрел на часы, налил себе в кружку крепкого чая. Отпил глоток. Задумался, и ведь было о чём. Пригожая спешила  к остановке, с небольшой сумочкой на плече. Настроение у неё с самого утро испорчено. Они оба думали сейчас об одном и том же, наверное, о том, что если можно склеить разбитую вазу, то это будет уже не совсем не то… Зачастую советы «психологов», как стать счастливым и богатым,  глупы по смысловой сущности и ничего не определяют. Они, наоборот, вводят не сведущих и самых… не решительных и робких в заблуждение. А ведь им и без того в жизни тошно. Но человек так устроен, что до самого конца верит только в самое хорошее. Каждый из нас напоминает чем-то лихого киношного американского десантника, который бодро думает во время падения вниз: «Парашют не раскрылся, но пока всё идёт хорошо».

     Конечно, Кобылин не стал бы убивать себя из-за несчастной любви, как тот мальчик Валера Абреков, на которого Пригожая просто не обратила внимания. Но сейчас Пётр находился в подавленном состоянии. Собираясь на работу, он думал только о ней… И ловил себя на том, что это же стало привычкой - думать только об Ирине. Больше ни о чём. Она, что называется, запросто растоптала его бычью гордость.    

     …Ирина ехала в автобусе, стараясь ни на кого из работяг не смотреть, а только в окно. Так время пройдёт не заметней и, хоть какой-то, груз свалиться с души. Цветущая благоухающая природа июня не только успокаивала её, но и настраивала на самый добрый лад. Жизнь надо воспринимать такой, какая она есть, и радоваться каждому прожитому дню, часу, мигу… Вот и вся жизненная философия. Другая, пока мы на Земле, не прокатит, ибо на нашей, условно прекрасной, Голубой Планете, не всё так уж справедливо и здорово.

 

    Вечером, после работы, она вернулась в дом к Кобылину. Пётр был дома и радостно встретил её, обнял на пороге.

    - Ирочка, - он радушно и нежно улыбался ей,- давай не будем ссориться, выяснять отношения, всё само собой наладится. Я хочу, чтобы так было…

     Она сняла пёструю ветровку, повесила её на крюк, в прихожей, сел за кухонный стол.

     - Давай-ка, Петя. Выпьем чайку,- сказала она.- Я тоже хочу, чтобы наша совместная жизнь протекала замечательно, чтобы не наблюдалось в ней не сучков, ни задоринок. Мы оба с тобой, какие-то, взрывные, не очень… нормальные. Мы просто… злопамятные. А значит, не очень чисты душою, грешны.

     - Кто не без греха, дорогая моя? Но мы будем пить чай и веселиться, как отпетые параноики. Вода в чайнике горячая. Тебе налить или ты сама?

     - Управлюсь.

     Он подсел к ней. Пододвинул большую коробку из фольги с растворимым кофе на центр стола, сотворенную трудолюбивыми гражданами Китая. Ирина сняла с плиты чайник, разлила воду по кружкам. Встала со стула, подошла к сумочке на вешалке, расстегнула её и достала оттуда с полкилограмма шоколадных конфет. Положила их на стол.

     - Пока побалуемся конфетами. Немного передохну – соображу ужин,- настроение у неё было не очень приподнятым.- Как  я устала! Ты и не представляешь.

     Он понимающе кивнул головой.

      За чашкой кофе они оба говорили о самых простых и посторонних вещах, стараясь не тонуть в безрадостной пучине воспоминаний, но ничего не получалось. Кобылин не мог многого забыть. Да и она, что называется, подливала масла в огонь. И все разборки начались заново. Ирина и Пётр, как говорится, опять стали переливать, что называется, из пустого в порожнее.     

     Разумеется, Кобылин без задней мысли вспомнил, как он смотрел на неё издали, когда она из Замировой медленно «превращалась» в Плешакову. Даже пришёл Петру на память не очень приятный случай, когда однажды он осмелился подойти к ней и наговорить всяких гадостей. Такое тоже было, что греха таить. Он тогда, после вечеринки с друзьями, под винными парами, просил, умолял, требовал, чтобы Пригожая вернулась к нему. Угрожал, что, если Ирина не начнёт встречаться с ним, с Кобылиным, пусть иногда, то он наделает глупостей… Может быть, даже и замочит, где-нибудь, в тёмном закоулке её Федю. Ведь Кобылин так и говорил. Нервы сдали.

     Тут же Ирина, во время их беседы заметила, что его, прошлом, такие действия – нелепость. Потому, что попытаться замочить Федю – всё равно, что сходить по большой нужде, в почтовый ящик. Плешаков, по природе своей здоровяк, и ему не нужен ни какой чёрный пояс и четвёртый дан в карате, чтобы усмирить пару-тройку таких вот бычков, как Кобылин. Понятное дело, Петра обидел, задели за живое такие слова. Он встал из-за стола и начал доказывать Ирине, что она не права, что он, Кобылин, тоже – лихой казак. Разумеется, Пётр от волнения закурил.

    Он ходил по кухне-горнице из угла в угол и объяснял ей, что, благодаря не мотивированным и не всегда понятным поступкам Ирины, с ним, да и не только с ним, происходят очень не приятные вещи. Что касается Плешаковой, то она, напомнила ему, что выбор делает женщина. Именно дама выбирает себе партнёра, сексуального, делового и всякого разного. Так везде и всегда было, только не все и не всегда такое понимают и принимают.

    Говорить, одним словом, и, на сей раз, им нашлось о чём. Логика у жизни железная. Пусть ты выйдешь победителем над своим соперником, но никогда не радуйся прекрасно сложившимся обстоятельствам. Не торопись примерять на себя лавры самого-пресамого! Твоя «любимая и дорогая» может выбрать имеенно того, кого ты унизил, уничтожил, в конце концов, избил. И он, твой, как бы, поверженный соперник, окажется абсолютно не причём. Не при делах. Его полюбили… пока, поэтому он, что называется, на коне. Но пешему всегда проще, у него больше перспективного выбора. Он ведь способен при желании и не реализованных возможностях сесть тоже на коня или за руль дорогой иномарки. А тот, кто на коне, на нём может и… остаться, а то и под конём. Так что, нет смысла в спешке и жизненной суете кому-либо и в чём-то завидовать, брать таким образом страшный грех на душу. Если бы не было зависти, то и убийства бы не существовало. Факт. Ярко и убедительно об этом говорит библейская история об Авеле и Каине.

     Но при всей своей уверенности в том, что Ирина, всё равно, когда-нибудь к нему вернётся, главный геолог прииска носил, что называется, в себе сомнения, которые не давали ему жить, работать, спокойно участвовать в промывке, добыче рассыпного золота. Он не был до конца уверен в том, что счастье с Пригожей вечно. Тем более, сейчас, во время их постоянных выяснений отношений и запоздалых разборок. Никчемных, можно сказать.

     Похоже, что Ирина и теперь даже и не стремилась к тому, чтобы, как-то, устроить свою жизнь. Потому и считали её Кобылин, окончательно и бесповоротно,  красивой разгильдяйкой, без царя в голове. Он просто разделил устоявшееся мнения подавляющего большинства жителей Заметного. Правда, в таком юном возрасте многие женщины в поведении своём чем-то похожи, но они совершают разные ошибки. Поэтому те мудрецы, которые утверждают, что люди счастливы и не счастливы… одинаково, очень заблуждаются. Или делают вид, что не в курсе существующей, неоспоримой и уже расхожей истины: нет в мире абсолютно одинаковых даже двух дождёвых капель. А что касается людей… Всё мы – разные. Абсолютно не похожи друг на друга, что зачастую многими из нас не учитывается.

    Кобылин, успокоившись на момент, сел за стол, потушил сигарету об дно пепельницы.  Взял конфету, торопливо, разворачивая её. Он думал, всё же, чем же достать и уесть, что называется, Ирину. Пётр не нашёл ничего лучшего и выпалил:

    - А ты знаешь, Ирина, какие у Нади, этой молодой геологини, глаза большие и красивые, цвета спелой голубики, светлые пышные волосы на голове да и…

    - Я почти уверена, что всё остальное ты рассмотреть не успел. Мало ли что там у неё может быть… большое. Ты хочешь меня позлить? Напрасно. Моя беда в том, что я всегда вижу, где правда, а где – ложь.

    - Я просто так сказал. Мы ведь не школьники. Надя мной заинтересовалась…

    - Как Машенька, которая пошла за грибами и, к своему счастью, обнаружила в кустах серого волка, занимающегося онанизмом и переполненного страстными желаниями.

     - Она мне сказала…

     - Она тебе сказала: «Честное слово, Пётр Афанасьевич, я приеду к вам, и мы сыграем с вами в карты, в подкидного дурака, на раздевание и постараюсь почти что не стесняться. Маме всё доложу – и обязательно нарисуюсь перед вами».

     - Не говори вздора, Ирина! Что она может такое страшное и необычное поведать своей маме? Ведь между нами ничего не было, даже… дежурного поцелуя. Одни попытки.

     - А тебе досадно? Любил ты Пригожую, а вот она тебя предала… Вот ты и подумал: «Сейчас назло ей и всем остальным оторвусь на Наденьке». Тебе даже в горячке показалось, что эта девочка чиста и наивна. Но ты плохо, Пётр Афанасьевич, знаешь современных полудевочек. Самые мудрые из них, если с кем-то и сближаются, то за очень хорошую сумму или за какие-нибудь другие пирожки… с маком. Запомни одно. Если они что-то и делают, то тихо, как ночные крысы и после пяти абортов и букетика венерических заболеваний выходят замуж… целомудренными. А когда они становятся замужними женщинами, понимая, что уже торжественно и с музыкой сдали свой половой орган в эксплуатацию, то тут уже они отрываются по полной программе. У них быстро, что называется, вырастают крылья. Но ты никогда не докажешь, что твоя жена тебе изменяет, ты можешь только догадываться об этом и с досадой грызть верхнюю пуговицу собственной рубашки.

    - Не думал, что в тебе, в такой молодой, столько пошлости!

    - Или житейской мудрости? Я очень многое вижу со стороны, а вот сама не научилась быть продуманной. Простодырая. Ничего не попишешь.

    - Давай, наконец, оставим такие вот, не очень приятные, разговоры. У нас с тобой жизнь только начинается.

    - Не я, Петя, а ты вдруг ударился в воспоминания, в которых ничего… нет. Пусто. Так ведь точно у тебя и на душе, потому  что ты любишь себя. Впрочем, я тоже иногда таким психическим заболеванием страдаю. Двух эгоистам не место на одном траходроме.

    - Я уже устал тебе говорить, что всё у нас с тобой хорошо. Я очень рад, что ты пришла ко мне.

    - Но я ведь, Пётр, вижу и чувствую, что ты чем-то не доволен. Может быть, тем, что загородила путь к личному счастью твоей Наде. Но не печалься, всё ещё поправимо.

    - Я доволен, вполне, доволен, повторяю. Оставайся со мной – не выдумывай всякой чепухи! Если на то пошло, то ты не его, этого дурня Плешакова, а моя! И я, слышишь, забираю своё! Мне ты принадлежишь, и никому больше. При случае начальству… ретивому и всем озадаченным гражданам я так всё и объясню. Но, конечно же, если появятся разговоры на эту тему.

     - Разговоров море, Петя. В частности, у нас  с тобой.  Но они совсем не о том, не о любви и счастье, а только о наших амбициях. Нет в наших словах основного – нас самих! Всё, получается, до фонаря… лично тебе, да и мне. Правда, я ведь никогда не думала, что моя личная жизнь с юных лет превратится в развлекательное шоу.   

     Она тяжело вздохнула и закрыла лицо ладонями, беззвучно заплакала.

     - Я ведь верила,- очень тихо прошептала Ирина, - что ты меня любишь. Ведь если бы ты был мне безразличен, то я не вернулась бы к тебе, в твой дом. Никогда!

     - Так всё и есть. Ты дорога мне, Иришка. Просто твой приход произошёл так внезапно…

     Он обнял её за плечи. Пригожая уткнулась лицом в его грудь:

     - Ведь ты же знал, что я, всё равно, вернусь к тебе.

     - Я только надеялся на это. Но знать я не мог. Я пойду на улицу, покурю. А ты приготовь ужин.

     - Да. Одним кофе и разговорами сыт не будешь.

     Ирина отстранилась от него. Кобылин взял со стола сигареты и зажигалку, встал со стула и вышел на улицу. Сел на скамеечку, не спеша, закурил. Рабочий день закончился, и ему не надо было никуда спешить. Но сейчас ему хотелось, куда глаза глядят уйти из собственного дома. Что-то сломалось в нём окончательно, да ведь Ирина тоже лгала себе и ему. Не любила она. Она хваталась, как утопающий за соломинку. Но почему? Может быть, не всё так просто, и она пока не может окончательно забыть о нём, о Кобылине.

     Он бросил сигарету в жестяную банку, стоящую на земле, рядом с завалинкой. Вернулся в дом. Ирина, погрузившись в себя, готовила плотный ужин. Что-то мясное. Она растопила печь, поэтому кастрюля и сковорода стояли не на электроплите. Кобылин прошел в одну из комнат, быстро переоделся в брезентовый костюм, взял телескопическую удочку, которая стояла тут же, в углу; рюкзак с рыбацкими принадлежностями. Кинул его на плечо.

     Вышел в горницу. Потом открыл холодильник, достал оттуда бутылку с минеральной водой, два бутерброда с колбасой  и сыром, положил их в целлофановый пакет. Расположив рюкзак на табуретке, стоящей возле печки, и развязывая его, он сообщил:

    - Пойду, Ира. Часика три с удочкой у воды посижу. Я не так долго у реки буду.

     Он положил всё необходимое в рюкзак, закинул его на плечи. Потом, не торопясь, надел кроссовки. Удочку сунул подмышку.

    - Сходи, конечно, Петя. Просвежись, - произнесла она отрешённо.- Я вот ужин, как раз, приготовлю и телевизор заодно посмотрю, какую-нибудь очередную страшную сказку.

     Кобылин криво ухмыльнулся и вышел за дверь.

     Он торопливо шагал в сторону берега реки Артуни, в то место, где бывал уже не раз. Петру хотелось побыть там, где есть только он и больше никого. Какое великое блаженство порой заключено в полном одиночестве! Когда человек один, он ни за кого не отвечает, ничего ему не мешает делать то, что он пожелает. А люди, которых ты, привязал к себе, очень часто сковывают твою свободу. Потому, именно, в данном случае, как раз, один – в поле и воин. Чем больше компания, тем хуже, тем сложнее. Откуда же у него такие мысли? Ведь это точка зрения какого-нибудь ветхого деда, даже, скорее, и не старика, а мизантропа, который беспричинно ненавидит всех - дальних и ближних своих. Он ненавидит их просто потому, что они напоминают ему самого себя… но в карикатурном варианте. Такой дяденька способен на всё, на, так называемый, внезапный, ни чем не мотивированный порыв, результатом которого может быть серьёзное преступление.

     До места он дошел быстро. Развязал рюкзак. Быстро приготовил к забросу удочку, наживил червей. Пётр закинул снасть в воду и некоторое время наблюдал за спокойно стоящим в воде поплавком. Закурил. Рыба пока и не собиралась ловиться. Да и нужна ли она ему была. Нет!

     Он, Пётр Кобылин,  пришёл сюда просто для того, чтобы без посторонних подумать  о своём житье-бытье. Ему страшно было оттого, что он понимал, что почти уже не любит Ирину. Или он просто поддался сиюминутному настроению? Пётр часто ставит себя перед Пригожей в неудобную ситуацию, капризничает, как ребёнок. Вот и сейчас, с долбанной рыбалкой... Ведь следовало никуда не ходить.  А не пора ли ему, уже давно взрослому человеку, попытаться жить  гораздо проще? Ведь, скорей всего, он просто вбил себе в голову, что не любит Ирину, а на самом деле… ещё всё не закончилось, а только начинается. Кто-то мудрый (или возомнивший себя таковым) не постеснялся ведь, заявил, что красивых женщин любить не возможно. Ими только пользуются, утешая себя и радуя тем, что владеешь чем-то особенным, можно сказать, неповторимым.

   

    В кабинете директора прииска Валентина Яковлевича Горчанова чаёв пока не распивали. Но самый главный человек на «Вербинском» прииске беседовал со своим заместителем Степаном Тимофеевичем Поливановым о делах насущных, и, как говорится, за жизнь. Что же тут не понятного? Люди, которые широко и давно шагнули за грань своего сорокалетия, склонны поговорить. Особенно те, кому совершенно нечего сказать. Но в данном случае, насущных и определённых, самых конкретных тем, имелось предостаточно, и они требовали обсуждения.

     Директор прииска от некоторого волнения привстал с кресла и опёрся ладонью на телефонный аппарат.

     - Все эти чудеса у нас потому происходят,- произнёс он, - что на самых ответственных участках  золотодобычи у нас находится молодёжь. А у них, юных, в голове – золотая пыль… Одни мечты, которые порой несут… Нет, не золотые яйца, а разрушения. Конечно же, я немного утрирую. Но вот у нас, у старой гвардии, достаточно опыта, чтобы помочь юношам и девушкам, идущим вслед за нами, не совершать роковых ошибок.

    - Сказано, Валентин Яковлевич, плакатно, но правильно. Согласен. Помогать, конечно, молодёжи наша святая обязанность. Но и она на «Вербинском» прииске, надо сказать, очень даже деловая и норовистая. Взять, к примеру, того же главного геолога прииска, Кобылина Петра Афанасьевича…

    - Вот о нём я хочу сказать. У него, заметь, Степан Тимофеевич, ответственная должность. Не такая уж и великая, правда, но, всё-таки… А вот Кобылин взял и увёл чужую жену… у хорошего,  работящего парня. Уже, представляешь, люди жаловались…

    - А чего люди-то жаловались? У них-то он, что, забрал последнее? Чушь! Украсть можно всё, Валентин Яковлевич, причём, у кого угодно. Сам же Плешаков жаловаться ни на кого не мог. По сути, это их ведь дело, молодое… и личное. К нам, старикам, они за помощью не станут обращаться.

     Лицо директора приняло лукавое выражение. 

      - За какой такой, Степан Тимофеевич, помощью? – Сказал Горчанов.- Свечку, что ли, нас держать попросят?

     - Но, вот видишь, сам же иронизируешь.

     Заместитель директора Поливанов прекрасно понимал, что Дед, так называли на прииске Горчанова, пригласил его к себе в кабинет не для обсуждения местных слухов, сплетен, да и событий, имеющих место быть. Скорей всего, разговор пойдёт о чём-то более конкретном. Но оба они нервничали, поочерёдно поглядывая на часы. Буквально через двадцать минут должна была начаться обычная ежедневная планёрка, где тоже будет очень много сказано и внесено предложения. А пока так… с глазу на глаз. Они приходили на работу очень рано. Так привыкли. Само собой, жили только своей работой, без преувеличения. Таких людей не так мало осталось, но они есть.

    - До планёрки у нас с тобой ещё минут двадцать имеется, а то и побольше,- сказал Горчанов.- Кое-что надо обговорить.

    - Ну, хорошо, Валентин Яковлевич, я поговорю, что называется, по-отечески с Кобылиным. Да и с тем же Плешаковым стоит. Что-то ведь он думает по этому поводу. У него же ведь жена ушла… Не от меня, в конце концов!

     - Да эта, красотка, пригожая повариха Замирова… Кажется, её у нас в посёлке Заметный так и называют - Пригожая. Кто с ней свяжется, получается, себе дороже… Но красивая, это факт. Тут, как говорится, есть, на что старые кости бросить. Но ведь парадокс в том, что многие об этой молодушке отзываются очень положительно. Работящая, умная, справедливая и всякое такое. Драгёр Гриша Залихватов в ней души не чает.

     - Если иные её хвалят, значит, есть за что. Но она, получается, Валентин, давно уже не Замирова, с позором ушедшего на тот свет. Плохо так о покойнике отзываться, конечно, но Алим Тахирович оказался полным негодяем. Я вот замечу, что Пригожая ещё состоит в законном браке с Плешаковым и носит его фамилию. Может быть, скоро станет Кобылиной. Как знать.

    - Не важно! Меня раздражает, что такая молодая, а вот всем мужикам на прииске головы мутит. Мало, что мутит, но ведь многое вокруг неё происходит такого. Этого подонка, ты же помнишь, Степан, замочили… Гракова. И не каких следов.  Потом старший сын нашего главного технолога Абрекова покончил с собой на почве не разделённой любви с Пригожей.

    - Я не очень жалею таких эгоистичных ребятишек. Тётя отказалась с мальчиком переспать, и он, в знак протеста, решил себя уничтожить. Я понимаю, что для Алексея Константиновича – это большая утрата. Он отец юного… страдальца. Но причём же здесь Ирина Плешакова? Что же если, к примеру, она мне откажет, старику, то я… Да чушь это!

     - Но факт остаётся фактом. Одни страдания со стороны мужчин по ней… сплошные. И выгнать её из наших мест, как будто, не за что. Работает хорошо. Славная повариха. Да и мой друг, чего скрывать, драгёр Залихватов, за неё стоит горой. Жалеет красотку. Ясно, у него не так давно дочь за границей погибла трагически. Альбина. Хорошая девочка была. Просто умница. И ничего не сделаешь. Демократия и свобода личности. Даже концов в этом долбанном Лондоне не нашли, да ведь и не искали. Сослались, что такое может случится в любой точке Земного Шара и с кем угодно. Ищут, мол… А на счёт Ирины Плешаковой, не могу же я ей сказать: ты этому давай, а вот этому – нет… он лодырь и прогульщик.

     Поливанов ничего не говорил, он лишь кивал головой, в знак полного согласия. Он тоже внутренне если не клял, то не понимал эту… сложную и не совсем предсказуемую женщину, носящую странноё, но оригинальное прозвище – Пригожая. Чего же не жилось с Плешаковым. Прекрасный парень – отличный кормовой машинист. Обязательно станет драгёром или техническим руководителем, в институт поступит. В институт собирается поступать… на заочное обучение. Тем более, квартиру ему выделили, с учётом того, что у него семья образовалась. Понятно, Кобылин тоже – не дурак. Но нельзя же мужиков менять, как перчатки. От волнения он начал теребить седые редкие пряди на своей голове. Ах, молодёжь, молодёжь! Ну, чего им спокойно не живётся?

     Директор начал нервничать. Привстал из-за стола, начал ходить по комнате. Высокий, с длинным лицом, с тускло-коричневыми глазами, узким подбородком, он был совершенной противоположностью Поливанов, своего заместителя и по внешнему виду, и по характеру. Горчанов вдруг резко перебил словами мысли своего заместителя.

     - Степан, ты не обижайся, - ухмыльнулся он,- но ты походишь на медведя…

     - А ты на старый осиновый кол. Что за этим ты меня призвал сюда, чтобы сообщить чёрт знает, что?

     - Да, тьфу на тебя! Не об этом же я. Я тебя умышленно одёргиваю. Медведем тебя называю потому, понимаешь, к тому, чтобы тему разговора сменить. А уже и пора. Я к тому, что люди, подобные тебе, с твоей энергией и силой душевной, да и физической, горы способны своротить и сворачивают. Понял?

     - Что-что, а в рекламе, я не нуждаюсь, Яковлевич. Что ты хотел сказать-то?

     - План по добыче золота мы выполним. Вот, что я хотел сказать. И драги, и гидравлики начали сезон здорово. Я сглазить не боюсь, у нас имеется хороший задел. Старательские артели пока не топчутся на месте. Но я уверен, что скоро они выйдут на металл. Золото есть и на Картоке, и на Туе. Это богатые речки. Даже если судить по картам дореволюционного периода. Наши работяги, промывщики, всё сделают, чтобы… Но, сам понимаешь, Стёпа, бывает всякое. Вот поэтому…

     - Поэтому мы введём в работу внеплановую гидравлику «Араго». Это нам поможет перекрыть плановое задание. Но не с лихвой… Я всё знаю. Ты мне это, Валентин, пятый раз уже говоришь. Я в курсе и полностью с тобой согласен. Уже каждый пацан в посёлке об то ведает.

    - Не надо утрировать. Не каждый пацан, а через одного. А кому надо, тот не только в курсе событий, а уже ведёт планировку на этом участке.

    - Да ползает там бульдозер. А что же произойдёт дальше? Гидравлику ведь надо людьми укомплектовывать. Там народу много не потребуется, но, всё же… И, прежде всего, там необходим очень серьёзный и ответственный начальник.

    - Сейчас только июнь начался. До начала зимы и заморозков времени – вагон. Мы запустим этот золотодобывающий объект в самое ближайшее время. Вот я и предлагаю Петра Афанасьевича Кобылина назначить начальником гидравлики «Араго».

    - За что же, Валентин, ему такая немилость? Это же…

    - Ты только пойми, Степан, я не собираюсь понижать его в должности. Хотя, формально… Я думаю, что он поймёт.

    - Такое твоё решение равносильно тому, к примеру,  когда директора бани делают обычным… банщиком. Но я-то всё понимаю. Там, на «Араго», нужен надёжный человек. А ведь Пётр – человек мнительный, он может иначе растолковать такие фокусы с нашей стороны. Скажет попросту: «Если я не нужен на этом прииске, то подамся на другой». А он-то без работы не останется…

    - Надо же, какие мы все… впечатлительные! Но если на то пошло, то он пригожую повариху увёл от Плешакова.  Пусть почувствует моральную ответственность… Впрочем, ерунда! Нам нужен на гидравлике самый надёжный человек. Я понимаю, что он толковый, понятливый, усердный. Но должность главного геолога – тоже не малина. Человек – на побегушках. А придёт время – Петя Кобылин моё место займёт. Я не сомневаюсь.

    - А Тихомиров, главный инженер?

    - Тот уже давно лыжи навострил из нашей глухомани в какой-нибудь большой город. Работник славный, но по широкой жизни скучает.

    Поливанов достал пачку сигарет и закурил. Он сказал отрешённо:

    - Боюсь, что все, такие вот, перестановки превратно поймут окружающие. Понимаешь, Валентин, палка, что называется о двух концах.

    Директор прииска Горчанов тоже закурил, прошёлся по кабинету:

   - Я тоже знаю только одну палку, у которой один конец. И если наш прииск не справится с плановым заданием, то этот самый конец нас всех и посадят. Реально и конкретно!

    - Только не стоит суетиться под клиентом, Валентин Яковлевич! Я полностью с тобой согласен. Кандидатура Кобылина подойдёт. Он сразу же на гидравлике наведёт порядок.

    - На обывателей и злопыхателей мне плевать, если не больше,- Горчанов был настроен решительно. - А кто не дурак, тот поймёт. Объект совершенно новый!

    - А мысль твоя, Валя, правильна и гениальна. Я без юмора говорю и всяких там приколов.

     Директор никак не среагировал на комплимент своего друга и заместителя. В серых глазах Поливанова плясало пылкое мальчишеское вдохновение, они засияли, каким-то, неукротимым огнём. Явно, его захватила мысль, не бесспорная, но добрая идея Валентина Яковлевича. В деловые качества Кобылина он свято верил, и парень доказал многое на деле. Пусть он будет одновременно там и мастером, и сполостчиком. Не переводить же кого-нибудь сюда с гидравлики «Огочён». Там дела идут нормально. Пусть так и происходит.

    - При всей своей скромности,- сказал Степан Тимофеевич,- Кобылин малость занозистый и даже, может некоторым показаться, с гонором.

    - Ну и что? У него просто… такая манера поведения. А многие считают, что он… этакий нигилист и карьерист. Не это совсем не так. А бригадиром кого бы ты взял?

    - Кого, кого… А чем плох Плешаков? Совсем молодой парень, но старательный и уже авторитетный, правда, замученный любовью… не понятной. Любой бы на его месте с ума сошёл. Но он-то всю душу золоту отдаст. Не пожалеет.

    - Плешаков, понятное дело, подходящий человек. По всем статьям.  Но как бы у них с Кобылиным смены на «Араго» мордобитием не заканчивались?

     - Наша молодёжь гораздо серьёзнее, чем мы о ней думаем, Валентин Яковлевич. Ты же, в своё время, у меня тоже увёл мою жену Нону. Я же тебя не пристрелил, как последнюю со… Я вас понял обоих, и до сих пор понимаю. Так вот и получилось. Ни с того и ни с сего, стала Нона Евгеньевна твоей.

    - Ничего. Ты быстро нашёл себе другую, и поныне не бедствуешь, и детей, и внуков столько, что всю Россию заполнили. Одни Поливановы кругом. Так что, не надо мне тут вспоминать дореволюционные времена. У тебя, Стёпа, всё замечательно сложилось. А у меня ни детей, ни внуков…. А я с Ноной гораздо раньше тебя был знаком… Всё, казалось бы, у нас хорошо с ней шло. Но рано умерла. В больнице. Забыть невозможно. Ты же помнишь?

    - Да. Помню. Сердечный приступ. Тяжело умирала. Да ведь ты мне об этом часто говоришь, Валя. А что сделаешь? Глупо и смешно терзать себя и уповать на худую жизнь. Как есть, так и есть. Тут Господь поступает, как ему надо. Не щадит ни плохих, ни хороших. Нона Евгеньевна была добрым и открытым человеком, и прекрасным геологом.

    - Какое слово не хорошее «была». Беда ведь ещё и в том, что Бог нам с ней детей не дал, и теперь я – один, как пугало на большом огороде. Есть, что оставить в наследство, да, представь себе, Стёпа, абсолютно некому.

    - Всегда есть, кому. К примеру, Валя, сиротским домам или тем, кто ещё не наворовался, кому ещё мало краденных миллионов… Деньги ведь к деньгам идут. Но мы отвлеклись от темы. Скажу честно, я с твоим предложением, на счёт Плешакова, я согласен.

    - Вот и лады, Стёпа. А про Нону свою больше постараюсь не вспоминать,- сказал директор и распахнул окно.- Тем более, её уже давным-давно в живых нет. Скоро и меня не станет. Так всё просто и, согласись, страшно. Впрочем, нет ни какого страха. Так… волнения, как у Наташи Ростовой перед первым балом.

     Оба тяжело вздохнули. Вспомнили мысленно облик прелестной и энергичной женщины Ноны Евгеньевны. Ничего не поделаешь, одни уходят из этого мира, другие в нём появляются. Устойчивый и неповторимый аромат хвои и таёжных цветов ворвался в кабинет вместе с щебетом птиц.

 

    Давно уже Плешаков не ездил по этой дороге, с год, наверное, а то и больше. Что ездить? Драга, на которой он работал, стояла под самым посёлком Заметным. Обязанности свои он чётко знал. А сейчас пока ещё ничего не ведал и ехал на мощном бульдозере «Интер», курил и вёл беседу с Вениамином Сергеевичем Козиным, опытным машинистом и механиком. Он и сидел за рычагами. Тут, на прииске, многим приходилось часто пенять место работы, поэтому почти на каждого мужика, в среднем приходилось, по три-четыре смежных специальности. Но фактически получалось больше. Никто ведь в учёт не брал заготовку дров на зиму, где многим приходилось становиться вальщиком, трелёвщиком или сучкорубом.

    - Новое дело всегда трудное,- заметил Козин.- Не знаю основательно, что там показала геологоразведка, но интуицией чувствую, что промышленное золото на  ключе Араго имеется. И в достатке.

    - Да всё вы знаете, Вениамин Сергеевич. А если, что-то вам не известно, в чём я сомневаюсь, то предчувствия ваши полностью совпадают с расчётами и взятыми здесь пробами. Но вот я чувствую, что мне здесь нелегко будет в шкуре бригадира. Не думаю, что так быстро освоюсь.

     - Быстро, Федя, только по нужде бегают. У меня, извини, и высшее образование есть, и опыт кое-какой… А вот меня попросили на время поработать здесь бульдозеристом. Новоиспечённых, местных и приезжих, кто за рычагами сидел и сидит, до чёртовой бабушки.

    - Тогда зачем им понадобились вы?

    - Руководство считает, что никто лучше и быстрее меня не сможет произвести на «Араго» качественную планировку. Да и когда сама гидравлика включится – тут только успевай подгребать грунт под промывочные шланги.

    - Понятно.

    - Ну, и хорошо, что ты такой понятливый. Но мне старому чудиле не совсем понятно, как ты будешь работать здесь под руководством Кобылина.

    - А что такого? Кобылин как Кобылин. Людей с такой фамилией по России столько развелось, что плюнуть некуда.

    - Вот видишь, как ты о нём пренебрежительно отзываешься. А что дальше будет? Он у тебя жену увёл, а ты ему будешь… рапортовать, как мастеру и начальнику одновременно о… производственных успехах.

     - Заткнулся бы ты, Вениамин. Вы меня уже все достали! Что мне стреляться теперь, что ли, если так получилось?

    - Вот именно, стреляться. А ты знаешь, Фёдор, сколько из-за этой Пригожей людей работу потеряли, медленно спились, на зоновские нары отправились, а то и жизни лишились?

     - Не знаю, не считал. Но мне лично такая радость не грозит. Я уверен. И молчи, господин механик в чине бульдозериста. Предупреждаю – за воротник закладывать будешь, то поедешь отсюда, с прииска, куда-нибудь… подальше, хоть в столицу-матушку. Там дыши на всех спиртным перегаром.

     - А ты меня не стращай шибко-то. Я постарше тебя и поопытней. Нигде не пропаду. Но я вот, по-человечески, желаю совет тебе дать. А ты вот сразу в бутылку лезешь.

    - Хорошо, давай свой совет.

    - Не надо иронизировать. Я просто хочу, чтобы ты никогда и ни за какие коврижки, если вдруг эта, извини, дружище, самая пригожая соизволит вернуться к тебе, не шёл на это. От такой бабы надо бежать, куда глаза глядят.

     - Ты наслушался, Веня, всяких страшных сказок, и даёшь мне тупые советы.

     - Эти сказки вышли мне боком.

     Козин остановил бульдозер. Видимо, решил передохнуть. Резонно. Дорога тяжёлая и нелёгкая. В основном, серпантин, идёт по горам. «Араго» расположена не так уж и близко от Заметного. Механик протёр глаза и сказал:

     - Как начинаю нервничать, всё в глазах рябит. Перепады давления страшные. В голове гудит. Давай три минуты постоим. Время есть.

     - Да, в принципе, можно и выйти, поразмять ноги. Заодно и перекурить.

     Оба выбрались из кабины мощного «Интера», присели на камни прямо у обочины дороги, проходящей над самой пропастью. Закурили. Козин закашлялся. Вероятно, и на самом деле здоровье его пошаливало.

     - Так вот,- продолжил свою исповедь Козин.- Ни одна душа живая не знает. Но сейчас можно рассказать, потому что прахом всё пошло… Как только Ирина Татану, наша пригожая повариха, ставшая потом Замировой и, прошу пардон, Плешаковой, а сейчас вот… не знаю, кем она будет. Но договорю, хотя духу не хватает. Одним словом, чёрт меня угораздил связаться с ней, когда она ещё – роковая утеха для мужчин – работала в механической мастерской. Я тебе о том времени говорю, когда у неё всё шло к разрыву с этим балбесом, покойным Граковым. Я влюбился в неё, как пацан.

    - Для меня открываются всё новые и новые подробности и тайны. Но ведь она клялась и божилась, что никогда не изменяла ни Гракову, ни Замирову. Выть от тоски хочется! Моя, фактически, бывшая жена, получается, – Плешаков, явно, расстроился и удивился.- Не баба, а просто Асмодей какой-то! Ведь не скажешь, что она – проститутка. На таком деле деньги не зарабатывает. Распутная женщина? Но почему? По её внешнему виду  такое даже и предположить невозможно. Рассказывай дальше. Не молчи!

    -  Внешность обманчива. Ведь некоторые так и считают, что Пригожая – сама невинность, сто просто не везёт ей. Да и она сама себя в этом убедила. Чего мне особо рассказывать? Пару раз я с ней сблизился, прямо в механической мастерской. Раскатал губу. Думаю, ну, всё – любовь начнётся… обоюдная. Жене своей рассказал, что мол, так и так, собираюсь круто менять свою жизнь. Понятно, у моёй супруги сердечный приступ. Я, как-то, набрался смелости и говорю Пригожей: «Давай, родная, как-то, повторять наши тесные… контакты. А там и поженимся».

     - И что же она?

     - Она? Дико всё! Твоя Ирина… назвала меня вульгарным, невоспитанным человеком. Меня-то? За что? Она мне сказала, что у нас не имеется никакого совместного повода даже по грибы вместе с ней ходить, что она безумно любит своего Гракова, и всё… в таком духе. И вот тогда я начал пить. Но чаще я стал заглядывать в бутылку, когда она вышла замуж за Замирова, продуманного татарина, преступника. Царство ему небесное! Не такой уж он и дрянной был. Мне думается, что Ирина натолкнула его на мысль… преступную.

     Над тайгой кружили горные орлы. Совсем рядом, в противоположно стороне от  ущелья,  медведица не спешно пробиралась по бурелому в горный отлог. Почти рядом с ней, недалеко от мамки, семенили лапами два медвежонка. Соболь, схватив зубами мышь, забрался на ветку высокого кедра. Тайга жила своей жизнью.

     По опасной дороге, осторожно объезжая, бульдозер, на самой тихой скорости проехал «Зил». Порой здесь очень трудно разъехаться. Но водитель грузовика довольно легко и просто умудрился обогнуть бульдозер. При этом он дружески помахал рукой Луговому и Козину. Несколько раз даже просигналил. Звуковое приветствие, которое ещё с давних врёмен прижилось в тех захолустных местах России, где почти не ступала нога сотрудника ГИБДД, а ранее – ГАИ, здесь шофера предпочитали любому другому. Так поступил и водитель грузовика. Не мог же нарушить добрую традицию. Они тоже ответили водителю взмахами рук.

    - Но ещё сильней я начал пить и проклинать жизнь свою… поганую, когда умерла моя жена… Софьюшка. Сердечный приступ,- продолжал Козин.- Может быть, и мои выкрутасы помогли, как говорят, ей сойти в могилу. Но, в принципе, сердчишко у неё всегда пошаливало. А там Ирина, о которой весь район говорил, что она взялась за ум и очень верна своему Замирову, в тайне связалась и с моим сыном Лёвкой. Да ты его знаешь, точнее, знал. Он на подстанции электриком работал. У неё получилось с Пригожей то же самое, примерно, что и со мной. Но покруче. Пацан ушёл в тайгу… поохотиться на тетеревов и сгинул.

    - Я знаю об этом, Вениамин. Сочувствую тебе. Держись! Я в курсе того, что твоего сына не нашли. Может быть, жив. Хотя… А причём же здесь Ирина?

    - Да при том! Лёвка, уходя в тайгу, оставил мне записку, в которой сообщил, что не вернётся назад. Он прямо написал, что найдёт способ покончить с собой так, что его труп никто и нигде не найдёт. В тайге есть тысячи мест, где можно так спрятать свои кости, что даже ни медведь, ни птицы-стервятники не отыщут.

    - Надо было бы тебе сразу обращаться в милицию.

    - Искал я его. Не один, а друзьями. А на счёт милиции… Зачем этот шум? Да и смысл какой? Я и записку его не стал никому показывать. Уничтожил. Если человек решил свести счёты с жизнью из-за какой-то… шлюхи, то хоть он и сын мне…

    Плешаков резко соскочил с места, сжал кулаки.

    - Ты бы выбирал выражения, старый пень! – Крикнул он.- Не ищи себе приключений на задницу! Ты кого сейчас шлюхой назвал?

     Козин тоже встал на ноги: 

     - Кого положено, того и назвал. Пустое занятие - мне угрожать, паренёк! Дохлое дело. Я уже ничего не боюсь… Когда человеку всё до фонаря, не стоит его пугать. Нет смысла. Я уже самой жизнью пуганный и зашуганный. А твою бывшую зазнобу шоколадками угощать не собираюсь.

    - Кстати, и твою тоже… Так ведь получается, если Ирина с тобой… была.

    - Так вот… Впрочем, поехали.

    Они оба направились к бульдозеру. Сели в кабину. Плешаков предупредил:

    - Если с ней, с Ириной, что-нибудь случится, я тоже в милицию не пойду. Сам разберусь… Боишься ты чего-нибудь или нет, мне без разницы.

    - Ты здесь пришлый и… ушлый! Даже стрелять толком не умеешь, а туда же. Я знаю. А на счёт её, успокойся. Руки не хочу о всякую падаль марать и грех брать на душу. Очень рассчитываю, что сам Господь Бог с ней разберётся. Таких он наказывает.

    Козин сосредоточился за рычагами. Мгновение – и бульдозер сдвинулся с места, и медленно пополз по горной дороге-серпантину вверх. Потом будит спуск и широкий отлог, где и бежит таёжная речка Араго. Так и драга называется.

     - Ты понимаешь, Вениамин Сергеевич, мне кажется, если уж быть мужиком, то не периодически, а всегда,- серьёзно заметил Плешаков.- Она порадовала в своё время тебя, а потом и сына твоего, как могла. Так у вас у обоих взыграло самолюбие и обострилось желание обладать… женщиной.

    - Заткнись! Не доводи до греха!

    - Нет, уж слушай, так сказать, Соколиный Глаз местного значения! Получается, что папа, когда ему не обломилось, пить начал, а сын… назло кондуктору, что ли, решил или в какой-нибудь пещере сгинуть или, просто, ушёл из этих краёв… навсегда. Обида, понимаешь! Отобрали красивую игрушку…

    Отпустив рычаги бульдозера, Козин вцепился в горло Фёдора. Тот, с большим удовольствием, врезал механику кулаком в переносицу. Удар получился крепкий, поэтому Вениамин Сергеевич на мгновение отключился. А тяжёлая машина на гусеницах чуть было не упала в ущелье. Но помог ей остановиться большой валун, который не дал возможности бульдозеру перемахнуть через преграду и упасть вниз, туда, где бы, без преувеличения, он превратился в груду металла. О людях и говорить нечего. Их тела высота падения и сила удара превратила бы в отдельные фрагменты.

     Механик Козин пришёл в себя. Пощупав рукой переносицу, он только скривился и ничего не произнёс. Ясно, затаил зло. Бульдозер медленно задним ходом вернулся на дорогу и пополз дальше.

     А путь по горам и по долам, на самом, деле очень тяжёл. Здесь часто, если не «разувалась» техника на гусеничном ходу, то падала вниз, в пропасть. Случалось, что и люди не успевали выпрыгивать из кабины. Да, что только тут не происходило. Козин улыбнулся, словно ничего не произошло.

     - Прикинь, Фёдя, а я знал во времена совдепии одного чудака, который по горам до посёлка на бульдозере за водкой ездил, - с наигранной улыбкой сообщил Козин.- И не с Араго, а с ключа Тихоня. Расстояние под семьдесят километров получается. Весёлые были времена и очень… демократичные. Не какая-нибудь липа или там… рабовладельческий строй. Прикинь, людей превратили в рабов, и он ещё гордятся таким вот своим, скотским состоянием.

     - Про какую ты страну говоришь?

     - Да не про какую, а так, к примеру. О том, говорю, что могло, допустим, где-нибудь и когда-нибудь произойти. А ты что подумал?

     На дурашливый контрвопрос Козина Плешаков не среагировал, промолчал.  Фёдор уже почти успокоился, взял себя в руки. Ему даже не очень ловко было за то, что он несколько минут назад оказал вспыльчивому механику активное и очень умелое сопротивление. Чушь какая-то! Чего они делят? Что выясняют?

     Он постепенно ушёл в свои мысли и с интересом разглядывал всё, что встречалось на их пути. В принципе, ничего, кроме высоких кедров и сосен. Изредка – другие деревья. Нет! Ещё и цветы. Множество самых разных пёстрых цветов.  Может быть, насобирал бы он букет на обратном пути, но некому его дарить.

     Именно в этих местах Плешаков не бывал никогда. По тайге, конечно, побродил, будучи охотником. Но вот не встречалось ему почему-то такое количество красных и белых диких маков, сараны-лилии, да и других, самых замысловатых цветущих трав и растений. Впрочем, возможно, он раньше просто не обращал на них внимания. Ничего удивительного. Другие были дела, думы, заботы, да и возраст не то. Сейчас Фёдор, всё же, постарше. Но кроме мыслей об Ирине есть и работа, иногда рыбалка и охота… Но не здесь, а гораздо ближе к посёлку. Не стоит хандрить. Всё можно и нужно пережить. Главное – есть крыша над головой и дело, которым он занят, и неплохая заработная плата. В наше время, так сказать,  демократическое время – это очень много, ибо в противном случае можно даже и… не выжить. Ничего шутейного и ни какой гиперболы в данной аксиоме нет. Много нынче стало богатых господ, которых вносят в земной рай на паланкинах те, кого они обобрали дочиста. А ему, Фёдору, нет смысла искать за горизонтом фартовых мест, даже грибных и ягодных. Тут выжить можно, ведь тайга кругом, она и согреет, и напоит, и накормит.

    Матушка тайга навалилась на посёлок, что никогда не скажешь и не подумаешь, что он и, на самом деле такой и есть - заметный. Название не отображает реальности, настоящей действительности. Нескончаемая гряда высоких гор, покрытых кедрами, соснами  да елями. Получается, что посёлок Заметный - мелкий фрагмент, людской «муравейник» в огромном мире.

     Конечно, можно было бы образно сказать, что здесь, иных местах, не ступала нога человека. Но это не так. Неправда. Ещё как ступала. Доказательством того, что тут давно уже освоились двуногие разумные (и не очень) существа, была та же, к примеру, горная дорога, сотворённая в спешке и как попало. Да и деревянные столбы, с линией электропередач и других проводов, которые уныло стояли вдоль пути по пересечённой местности, напоминали о том, что человек тут заправляет всем. Его присутствие здесь ощущалось, и было неоспоримым. Линия электропередач шла туда, под гору, в долину, точнее, в небольшой распадок, где уже стояла, но пока ещё активно не действовала гидравлика «Араго».

    Июнь складывался на редкость прохладным и даже холодным. Солнечные лучи северного горного края ещё, как следует, не прогревали таёжную землю. Поэтому растительность кое-где была чахлой. Но только в тех местах, где не хватало тепла. Там уже не наблюдалось шикарных пёстрых цветов, а лишь уныло смотрелись побеги травы, величиной со спичку. Но буквально через сто метров, почти рядом, как это не странно, благоухала высокая сарана, если точнее, красная и оранжевая лилия. Да и деревья стояли разные. Особенно много ольхи. Её хватает в тайге. Не зря же называют промысловики ольху царь-деревом, растущим везде и всюду. Но одни лиственные деревья и кусты  зелены, высоки и стройны, другие уже почти потеряли, обронили на землю  листву… Как бы, безвременно угасали, потому что стволы их высыхали и, получается, что умирали. Концы их ещё не опавших листьев скручивались и желтели.

     Бульдозер «Интер» лихо обогнала машина районной прокуратуры, видавший виды потрёпанный «газик», как говорится, «времён очаковских и покоренья Крыма». Плешаков проводил машину взглядом унылого и скучающего человека. Он заметил:

    - Всем сейчас дело до гидравлики «Араго». Даже начальство из краевого центра уже, говорят, здесь побывало. Журналистов тоже хватает всяких мастей, но в основном, из местной районной газеты.

    - Нас, Фёдор, обогнал прокурорский «газик». У них имеется машина и получше. Иномарка. А на этой вот рассекают… следователи. Интересно, что они, там забыли, на «Араго»?

     - У каждого свои дела. А вот эту молодую женщину из следственного отдела я знаю.

     - Кто же её не знает. Анна Георгиевна Новицкая. Молодая, а уже её стараниями многие за решётку отправлены. Получается, что и на «Араго» что-то нащупала. А ведь ещё и работать не начали. Но я знаю…

    - Что ты знаешь, Вениамин Сергеевич?

    - Я знаю, что их «газик» там, внизу застрянет. Он не пройдёт по грязищи и отвалам. Придётся сыщику в штанишках джинсовых топать ножками… по самую её лохматую штучку в глине.

     Плешаков никак не среагировал на шутку механика. Фёдора уже тяготило его общество. Но ехать до «Араго» надо, а лучше бульдозера, здесь транспорта не подберёшь. Но это пока… Потом всё устроится. Появятся, более или менее, нормальные подъездные пути. Разумеется, Новицкую Плешаков запомнил хорошо. Ведь она же пыталась убедить Фёдора, что именно он замочил Гракова. Впрочем, скорей всего, не пыталась, а старалась, как-то, отработать задний ход. В нелепой беседе пыталась исправить не обоснованные версии и предположения следствия, которое так и не дало результатов. А ведь её талантом сыщика тут восторгаются многие. Возможно, что она чего-то и стоит, как следователь. Но Фёдор не верил такому вот устоявшемуся мнению.

     Их гусеничная машина медленно спускалась к искусственным земельным барханам, образованным ещё после осенней вскрыши прошлого года. Тогда гидравлику, в конце сезона, не было смысла и запускать. Но опробовали. Да, промышленный драгметалл здесь имелся. Процентное содержание золота на определённый объём грунта не очень высокое, но и не такое уж и низкое. Да и начальные, предварительные анализы зачастую бывают не совсем точными. В процессе добычи, то есть промывки, может быть и пусто, и густо. Здесь фарт имеет очень большое значение, поэтому все золотодобытчики верят в Бога. Кто – явно, кто – тайно, не афишируя свою религиозность.  

    «Интер» обошёл следовательскую машину, водитель которой не рискнул ехать дальше. Непролазная грязь. В сторону недавно установленных промприборов с любопытством и с тревогой смотрела Анна Новицкая, молодой сотрудник следственного отдела местной прокуратуры. Факт, что в лакированных туфлях её на гидравлике делать нечего.

     - Остановись-ка, Вениамин Сергеевич,- сказал Плешаков.- Нам надо бы представителя прокуратуры к гидравлике переправить.

     Бульдозер притормозил рядом с Новицкой. Она поняла добрые намерения тех, кто сидел в «Интере» и улыбнулась.

     - Девушка, товарищ из прокуратуры! А вспомнил! Анна Георгиевна, - Плешаков сделал вид, что не сразу узнал её,- идите сюда!

     Следователь, не ожидая вторичного приглашения, подбежала к бульдозеру. В тонком вязаном свитере оранжевого цвета, потёртых джинсах фирмы «Бизон», в кроссовках, с короткой причёской, такими же чёрными, как и волосы, глазами; с маленькими, слегка полноватыми губами, она немного походила на подростка.

     Плешаков молча протянул ей руку, ни о чём не спрашивая. Гул мотора их «Интера» и ещё двух подошедших «Т-130» не дал бы этого сделать всё равно. Бульдозер, пересекая ключ с грязно-коричневой водой от песка и глины, почти вплотную подполз к одному из промышленных приборов гидравлики. На «Араго» уже собралось почти всё приисковое начальство.

 

     По своим делам Надя Булгакова ездила в районный центр, и вот решила вернуться назад, в Заметный не на автобусе, а на самолёте. Так быстрее. Правда, пришлось лететь на «кукурузнике», видавшем виды «Ан-2». Ничего не поделаешь, комфортабельный «Супер-Джест-100»  делал свои рейсы из Хабаровска и Комсомольска-на-Амуре, и то, не в Заметный, а в районный центр. Но она уже имела возможность оценить комфорт современного лайнера. Несколько раз в эти края ей приходилось добираться именно на нём.

    Надо отдать должное магнату Нестерову, да и местному руководству. На взлётно-посадочную полосу здешнего районного аэропорта успешно  приземлялись большие самолёты и пассажирские вертолёты тоже. Но сейчас она добиралась до посёлка Заметный, считай, почти уже к себе домой, на «Вербинский» прииск. Поэтому пришлось ей довольствоваться услугами обычного «Ан-2». Надёжный самолетик, проверенный временем и зарекомендовавший себя с самой лучшей стороны. Правда, во время полёта иногда в нём так трясёт, словно не летишь, а едешь по ухабистой дороге.

    В прямом смысле слова фанерный аэроплан сделал круг над Заметным и пошёл на снижение. Прошло несколько минут, и вот он уже соприкоснулся с бетонной полосой, новой и относительно ухоженной, уже способной принимать самолёты такого типа. Правда местами она была основательно размыто водой, но это не так страшно.

     Самолёт подрулил к маленькому деревянному домику, на крыше которого выстроились фанерные буквы – А Э Р О П О Р Т.  Лётчик лично открыл входную дверь и спустил на землю трап.

     Прошло совсем немного времени – и сонные пассажиры выбрались по нему из «брюха аннушки» на разжиженную грязь площадки. Они махали руками знакомым людям и тем, кто их ждал, стоял чуть выше деревянного здания аэровокзала, на бугре. Можно было подумать, что те и другие не виделись целую вечность. Впрочем, для некоторых и двое суток – почти целая жизнь. В общем, мало ли кто и зачем прилетает сюда. Но, в принципе, Булгакова здесь была уже почти своя.

     Конечно же, Надю Булгакову никто не приветствовал ни кивком, ни жестом, ни отрывистым «здрасте». На неё местные граждане, в основном, пока ещё смотрели с удивлением и любопытством, дескать, «это кто». Но теперь она окончательно сделала свой выбор. В руках у неё была обычная большая хозяйственная дерматиновая сумка.  Сделал в районе кое-какие покупки. Она прошла через вокзал на площадь, где останавливался всякого рода  автомобильный транспорт.

    - Всё-таки, здесь  глушь основательная,- вслух произнесла она.- А чудило Кобылин расписал мне так, как будто здесь Сан-Франциско. Но я уже давно ему не верю.

     Водители частных авто всяких мастей и марок, разумеется, не обращали на неё ни какого внимания. Кто она для них? Да и приехала она сюда не развлекаться, даже не личное счастье строить, а работать. Как знать, может быть, со временем понравится ей здесь. Скорей всего, так и произойдёт. Места тут не плохие, да и люди тоже. Ведь с чего-то же ей надо начинать свою трудовую карьеру. Не и кабинетов управления в большом городе. В них не решается судьбы страны. Если кто-то так считает, то заблуждается.

     Надежда обратилась к первому встречному, молодому чернявому парню, который сидел на небольшой скамеечке и лузгал семечки.

    - Вы не знаете, в посёлок автобус скоро пойдёт? - Спросила она.- Можно туда как-нибудь ещё добраться?

    - Автобус совсем не пойдёт. Сломался.  Да здесь, девушка, всё рядом, - он засмеялся.- Вам же до гостиницы? Я знаю. Я вас запомнил. Вы уже, можно сказать, местная. Ну, вот.

     - Я в посёлок из аэропорта никогда не добиралась. Я только на автобусе… из райцентра сюда и ездила. Поэтому…

     - Проще простого.  Когда в посёлок войдёте, всё вспомните. Там есть дом такой большой, с синей крышей. В нём наш главный геолог Кобылин… ну, вы его не знаете, со своей супружницей живёт. Не баба, а цирк. Это я не про вас. Это я про неё. Почти рядом, ну, чуть подальше – гостиница. Вспомнили? Ну, вот и лады.

    - Да всё уже и про всех здесь знаю,– чистосердечно призналась незнакомцу Надя. – В курсе я на счёт личных связей и привязанностей Петра Афанасьевича. Но увлёкся он… какой-то женщиной. Живой человек. А как же иначе? Правда, он мне говорил, что не женат.

    - Совсем, может быть, и не женат. Но живёт с бабой Плешакова. Есть такой пацан нормальный, но увалень и спокойный, как танк, если его не заводить. Он на ближней драге кормовой машинист. Но у нас всё меняется, сегодня на одном месте работает, завтра – на другом. А совсем, конечно же, Кобылину наша Пригожая не жена. Но… сожительница. Точно говорю. Но ничего у них не получится. Люди говорят, что там ничего не состоится.

     Она улыбнулась. Ей уже давным-давно было абсолютно всё равно, что там у них «состоится» или нет. Да и Кобылин уже держал перед ней своеобразный отчёт в её номере и пил шампанское. Почти что, интеллигент. Поначалу она надеялась, что Кобылин, что называется, перебесится. Но ведь и не ясно, на что Булгакова рассчитывала. Он её не предал, он просто, по сути, не знал Надю. Кобылин ввёл наивную, грубо сказать, лопоухую девушку ввёл заблуждение. Если и давал ей какие-то обещания, то просто так… С её стороны – величайший эгоизм надеяться. Да и с какой стати? Не имеет же она ни какого права на внимание человека, который… Одним словом, она приехала сюда работать, а не брать, как говориться, чужое. Не ей ведь хватать быка за рога, ибо ещё не имеется у неё, практически, ни какого жизненного опыта. Булгакова размышляла о своём, как бы, рухнувшем счастье, и её становилось весело. Как она ещё глупа и наивна. Чуть не вляпалась в непонятную историю. Ведь как прекрасно, что всё сложилось именно так, а не иначе, потому что Кобылин ей, всего лишь, понравился на какой-то момент… А что было бы потом? Ведь она не любит его абсолютно и не знает, как человеку. Есть на свете Бог, он уберёг, спас её от опрометчивого шага, точнее, не дал возможности его совершить.

     Парень, словно прочитал её мысли, понимающе кивнул головой. Она в раздумье присела на скамеечку, поставив у ног свою большую сумку.

    - А меня звать Гера, фамилия – Мухин,- представился он.- Я тоже не так давно сюда приехал. Поздновато. Промывочный сезон уже вовсю здесь шёл. Но меня на работу взяли… Пока я – на подхвате. Но обещали, что скоро буду золото мыть. Как все.

    - Кто и зачем здесь, честно говоря, меня мало интересует. Вы меня извините. Мойте золото, я ведь не против. Но спасибо вам за информацию. Теперь гостиницу найду.  Я вспомнила, где, что и как располагается.

     Парень совсем не обиделся на её слова. Он только пожал плечами и продолжил заниматься лузганьем семечек. Он пояснил:

    - Да, я просто так. Я ничего такого не хотел… Просто… поговорить.

    - Вы меня извините, Герман. Я устала. Капитально утомилась. Перелёт сюда получился у меня тяжёлым и утомительным. Всю трясёт.

    - Понятное дело. На «аннушке» сюда хоть и не долго лететь, но не великое удовольствие.

     Парень резко встал с места и направился в сторону только что подъехавшего старенького «Москвича». Махнул рукой молодому рыжебородому водителю за рулём развалюхи.

     - Хочешь – не хочешь, а в посёлок идти надо,- сказала она себе.- Я же не старая бабка, в конце концов. Как-нибудь добреду.

     Булгакова встала со скамейки, взяла в правую руку сумку. Не так уж и далеко находится посёлок от аэропорта. Придётся идти, потому что к кому-нибудь из автолюбителей постеснялась… Да и не то расстояние до посёлка, чтобы паниковать. Она направилась в сторону скопления маленьких деревянных домиков. Но Надю тут же догнал старый «Москвич», в котором сидел бородатый водитель и недавний случайный её собеседник. Они молча, но любезно, улыбаясь, погрузили её чемодан в багажник машины. Булгакова села на заднее сидение салона. Настроение её поднялось.  Молодые парни, водитель и пассажир, были ей симпатичны. Даже усталость как рукой сняло.

 

                            В свободном падении        

 

     На «Араго» народу собралось немало. Хоть и гидравлика - невесть какой важный золотодобывающий объект в масштабах края, тем более, страны. Но для района начало её ввода в строй действующих – это событие. Директор что-то терпеливо и долго рассказывал собравшимся вокруг него. Он не умело хотел казаться приятным и растягивал тонкую длинную улыбку на худом лице. Тут среди других находился главный технолог прииска Абреков, в одном лице начальник и мастер драги «Араго» Кобылин, чернявая и высокорослая корреспондентка местной районной газеты «Заря» Тонеева…

    - Вот, пожалуйста, товарищи, - обратился директор ко всем присутствующим,-  познакомьтесь, кто не знает! Это бригадир гидравлики «Араго». Уже здесь, приехал! Привыкайте к новой  обстановке, Фёдор Филиппович! М-да.

    - Алексеевич, - поправил директора Плешаков. – Моего отца Алексеем звали.

     Горчанов доброжелательно рассмеялся, давая понять окружающим, что у него не имелось злого умысла перевирать отчество нового и пока не очень опытного бригадира.

    - Хорошо, хорошо, - Валентин Яковлевич очень быстро исправил, как мог, свою ошибку.- Тогда все познакомьтесь, кто не знает, не с Фёдором Филипповичем, а вот… Алексеевичем Плешаковым. Но нашу следователя из прокуратуры Анну Георгиевну Новицкую все знают… Ей тоже надо, видно, побывать на новом золотодобывающем объекте.

    - Да, надо бы,- подтвердила Новицкая.- Я потом вам, Валентин Яковлевич, всё объясню. Расскажу, почему я здесь, в ваших владениях.

     Она отошла в сторону, оглядывая местность. Что её здесь интересовало, один Бог ведал. Директору показалось, что сейчас, представляя окружающим Плешакова, он довольно удачно отшутился, поэтому, на всякий случай, ещё раз засмеялся. Но никто не понял горчановского юмора. Улыбнулись лишь те, кто, как говорится, всегда находился с директором рядом в трудную минуту. Лучше всех удалось это сделать Абрекову, Алексею Константиновичу, главному технологу прииска. Он тоже засмеялся. Не зря работяги, да и многие служащие, итеээровцы, видимо, заслуженно считали Абрекова тенью Горчанова. Некоторые уверяли, что через год-два при таком подходе к делу и его старании всегда казаться приятным и полезным начальнику, именно, Алексей Константинович займёт место директора. Не секрет, что Горчанову  совсем скоро уходить на заслуженный отдых, на пенсию. Все знали, что, при самой великой любви к своему делу и креслу, Валентин Яковлевич ни одного лишнего дня не станет работать. Есть у него рыбалка, охота, небольшой огород…

    Почему-то, оглядываясь на Абрекова, Горчанов напомнил собравшимся:                           

    - Предварительная проверка взятой пробы, расчёты, показали, я это подчёркиваю, что здесь имеются значительные россыпи золота. «Араго» в первые же месяцы должна дать не плохой металл, даже при минимальной переработке  кубажа, то есть кубатуры. Может, кто-нибудь, к сказанному мной что добавит?

    Кобылин размял в руках потухшую сигарету.

    - Я добавлю, - Пётр Афанасьевич находился не в очень приподнятом настроении. - Но сначала скажу, что, когда меня назначили начальником гидравлики, то не освободили и от обязанностей главного геолога прииска… На двух стульях, даже, считайте, на трёх сидеть…

    - Мы решили, Пётр Афанасьевич, что вы справитесь и там, и тут,- пояснил Горчанов. – Такая оказия. Народу, вроде бы, много. Но нам пока некого на должность главного геолога поставить. Потерпите!

    - Я совсем не об этом говорю,- продолжал Кобылин.- У меня есть претензии к тому, как подготовлена к работе гидравлика и весь участок. Я, как геолог, вижу недочёты, да и теперь уже и как начальник всего коллектива гидравлики.

    - Не понимаю! – Возмутился Абреков.- Какие могут быть претензии? Тебе дали… работу, Пётр Афанасьевич, вот и трудись.

    - Тебе тоже дали работу, Алексей Константинович,- вступил с ним в спор Кобылин.- Но ты, как бы, решил за неё не отвечать. Многое не подготовлено на данном участке добычи металла. Разве не бросается в глаза то, что вскрыша породы здесь произведена безобразно.

    - Ну, знаешь! – Возмутился Абреков.- Сказать сейчас такое! Да ты что? У меня слов нет. Что ты говоришь, Петя?

    - Я тоже возражаю против слов Кобылина,- подал голос начальник бульдозерного парка Амеев.- Мы сюда самые лучшие силы бросили. Вон, пожалуйста, механика механического участка Вениамина Сергеевича Козина бульдозеристом сделали. А для чего? Чтобы ваше… не понятное «Араго» было в норме и техника здесь работала, находилась в нормальном состоянии. Чем ты, Кобылин, не доволен?

    - Многим, Александр Александрович,- Кобылин слегка разволновался, поэтому закурил.- Все знают, что вы, господин, Амеев, отвечали за этот пусковой объект, как начальник бульдозерного парка, ещё в прошлом году…

    - И что тебе мало глубины вскрыши?- Стоял на своём Амеев.- На полтора метра вскрыли. Так было положено по технологии.

    - Вы что, оба на меня, хотите всю вину спихнуть? – Абреков понимал, что перед Горчановым ему надо выглядеть чистым, поэтому защищал свою шкуру.- Я что виноват в том, в чём не виноват? Если, где-нибудь, в Африке наводнение, то я тоже виноват? Да? Если наша Ирина Плешакова, к примеру, Пригожая, не всем ещё дала в районе, тут тоже моя вина? Увольте, господа!

     Не желая того, просто от волнения, в запарке Амеев, что называется, перегнул палку – ни к селу – ни к городу приплёл сюда повариху Ирину. Зачем? Чтобы уязвить Кобылина? Вряд ли. Просто при всей своей расчётливости и дальновидности, глуповат. Как говорят в народе, у таких даже вода в заднице не держится. Кобылин и Плешаков с большим трудом сдержались, чтобы прямо здесь, на месте, не растерзать подхалимного, но тупого по всем параметрам технолога Абрекова. Но не та ситуация, чтобы принародно об него свои кулаки ломать. Но, всё же, Кобылин, не удержался сказал:

     - Я понимаю ваши переживания, Алексей Константинович, и разделяю горечь не такой давней утраты… для вас. Но к вопросу об Ирине Плешаковой мы с вами обязательно очень скоро с вами вернёмся, но только в приватной беседе.

     - У меня тоже будут к вам на этот счёт вопросы, Алексей Константинович,- лицо Плешаков раскраснелось. – Мне не очень приятно, что сейчас из ваших уст не очень здорово прозвучала моя фамилия.

    - Бросьте вы мужики! – Абреков теперь уже старался сгладить назревающий конфликт, как-то погасить его.- Мы тут дела производственные решаем, а вы из-за какой-то…

    - Вы уже ничего здесь не решаете, Алексей Константинович,- хмуро, почти сквозь зубы, сказал Горчанов. – Абсолютно ничего! И не потому, что ты не мужик, а жалкая баба, которая сплетни обожает, как парную баню. Причина в другом. Ты – слабый технолог. Ты уже всех достал своими… выкрутасами. Надоело!

    - Ну, знаешь, Яковлевич,- Абреков сменил роль подхалима на крутого защитника собственной личности, - я не посмотрю, что ты директор…

    - Всё! Садись вон к Трофимовичу в «Судзуки»,- распорядился директор,- и мотай в управление! А там я посмотрю, что с тобой делать.

    - Не много ли ты на себя берёшь?- Осмелел до предела Абреков.- Видал я таких директоров, знаешь, на чём…

    - Но ты подписал себе приговор, Лёша, - Горчанов был непоколебим и не очень отходчив, когда его пытались принародно оскорбить.- Я ещё, прости уж, и совладелец  прииска «Вербинский»… акционер, мягко сказать, активный. Иди с моих глазах долой к развитной в половом смысле бабушке. К долбанной бабке, иди! Понял?

    - Но я только хотел объяснить,- промямлил Абреков, понимая, что по глупости своей нагадил себе же в карман.- Давайте, Валентин Яковлевич, разберёмся во всём, как цивилизованные люди.

     Директор сделал нервозную отмашку рукой, давая понять, что с ним, с Абрековым, разговора на производственные темы больше не предвидится. Пётр Кобылин молча взял под руку главного технолога и почти насильно провёл его к  грузовой машине «Судзуки». Он кивком головы показал ему на кабину и вернулся ко всей компании.

     - Вы что тут все, очумели?- Возмутился, наконец-то, маленький, но очень представительный мужик при галстуке.- Надо вопросы решать, а не личные обиды друг на друге вымещать. Может быть, вам помощь какая нужна от краевого депутатского блока нашей партии?

    - Вы нам очень поможете, Виктор Григорьевич,- сказал Горчанов,- если не будете, извините, давать свои советы и рекомендации там, где, мягко сказать, ни хрена не соображаете. А перед собравшимися извиняюсь за небольшую заминку. И так… к делу!  Вам, кажется, Пётр Афанасьевич, не дали договорить?

    - Я только хотел всем объяснить, что пока мы ещё на полметра не произведём вскрышные работы,- Кобылин нервно сжал правую руку в кулак,- то к промывке и приступать не стоит. Здесь металл залегает глубже. Причина в том, что старое русло речки из-за колебаний почвы за последние годы опустилось на двадцать-тридцать сантиметров. Тут дураку ясно.

    - Это одному дураку ясно, - Амеев, всё же, держал сторону поверженного Абрекова, - а другому, чуть поумнее, как день понятно, что на вечной мерзлоте мы технику поизуродовали так, что… и говорить не хочется. Стальные рыхлители, и те ломаются. В копеечку нам обойдётся металл, которого практически ещё нет. Он только пока на бумаге, в перспективных отчётах числится. Курочка в гнезде, а яичко – в её… заднице. Так вот!

     Директор посмотрел на Амеева, как на нерадивого школяра и оборвал его эмоциональную речь:

    -  Не болтаёте вздора, Александр Александрович. Благо, что наша внезапная дискуссия началась без посторонних людей и представителей управления объединения. А то бы здесь никому не поздоровилось. Пока я здесь начальник, поэтому не намерен тут выслушивать нелепые оправдания. Слав богу, тут все свои. Надеюсь, никто сор из избы не вынесет.

   - У нас даже в сливном бачке унитаза – свои люди,- пошутил Козин.- Разве господа из объединения нам не свои?

    - Не совсем так, и не надо ёрничать. Я здешним товарищам из «Драгметалла» доверяю. Но есть там, в Хабаровске, да и в столице-матушке, пара-тройка паркетных генералов, которые пороха не нюхали. Давайте все успокоимся и будем решать проблемы. Не надо говорить лишнего! Здесь каждое дерево имеет уши! Не дай бог здесь металл не пойдёт! Тогда некоторые наши слова, сказанные сейчас, иные чиновники в золотые рамки внесут. Повесят их на канцелярские стены и будут ими любоваться! Каждый из себя ничего не значащий клерк всегда радуется неудачам тех, кто что-то пытается делать… в такой сложной экономической обстановке. Сейчас стране нужно золото, как никогда!  Оно здесь, на речке-ключе Араго, есть! Я это знаю! А довскрышу произвести немедленно! Трёх суток вам хватит?

     - Сделаем,- кивнул головой Козин,- нам достаточно и двое суток. В три бульдозера пройдёмся. Основное-то уже произведено. Напрасно тут Петя Кобылин негодовал.

    - Хорошо, Вениамин Сергеевич,- почти успокоился директор.- Как только вся эта чиновничья свора отсюда уберется – приступайте! Но не забывай, Вениамин, что Кобылин для тебя не совсем Петя, а твой начальник – Пётр Афанасьевич.

     - Мне всё равно, пусть буду Петя,- улыбнулся Кобылин,- хоть чёрт из кочегарки. Лишь бы грунт подняли, довскрыли нормально и технику не вывели из строя. Ну, я думаю, Козин – опытный механик. Если где-то траки полетят, разберётся. Всегда быстро их заменим.

     Директор досадливо махнул рукой, давая понять, что всё уже понял. Но сам он хотел сказать ещё что-то о важности открытия данного объекта, но передумал. Взгляд  его остановился на чернявой и высокорослой Тонеевой. Она уже давно приехала в районный центр, но Горчанов с ней встречался не так часто. Не довелось. Да и правильно. Настоящий журналист тусуется не в кабинетах сильных мира сего, а находится среди народа… в гуще событий.

    - Кстати, я был не совсем прав,- смутился директор,- вот здесь у нас присутствует товарищ из объединения, госпожа из краевого центра. Она подтвердит там, в «Драгметалл - Северо-востоке», что здесь  люди не сидят, сложа руки. Извините, пожалуйста, слона-то я не приметил. Это я про вас. Простите. Как вас звать и величать?

     Корреспондентка замахала руками, засмеялась. Она дала понять, что опасения директора напрасны, что тут сейчас,  рядом с промприбором «Араго», собрались только все свои.

    - Нет, нет! – Успокоила она директора.- Я не из краевого центра. Вы что, Валентин Яковлевич, меня не узнали? На вас не похоже. Я – корреспондент районной газеты «Заря». Зовут меня Елена Тонеева, Елена Васильевна. Хочу репортаж написать о подготовке к открытию нового золотодобывающего объекта, о настроении людей.

     - Да как же вас узнать, Леночка? Вы хорошеете с каждым днём. Скоро самой Пригожей до вас далеко будет.

     Тонеева, конечно же, смутилась от такого комплимента:

     - Вы всегда преувеличиваете, Валентин Яковлевич. Всё совсем не так. Но одно знаю, что я не уродина… окончательная. 

     - Вы, Леночка, прекрасны. Но к делу! Это правильно, это надо, Елена Васильевна. Писать о людях труда, да ещё на таком объекте… важно, просто необходимо,- сказал Горчанов. – Пусть весь  район знает, мы настроены по-боевому, почти так же, как… при коммунистах. Я-то старый, и при них пару орденов даже… поимел. Впрочем, что это я разболтался. Нервы, Лена. Сама видишь, не всё гладко у нас тут - и на производстве, и в личных отношениях. Но ты уж, голубушка, про такие страсти-мордасти не пиши. Не стоит. Ведь мы тоже люди, есть и у нас грехи. Как и у каждого человека, даже у такого, у которого… крылья на месте лопаток начинают расти.

    - Не у кого не растут, Валентин Яковлевич. Я ещё не такая взрослая, как вы, но знаю,- сказала журналистка.

    - Ты, Леночка, Хотела сказать не «взрослая», а «старая», но пожалела моё самолюбие. А писать у нас есть, о ком. Правда, особо пока хвастаться нечем. Но вот, к примеру, даже бульдозеристы-трактористы под командованием самого начальника парка, замечательного человека и прекрасного специалиста, но временами вздорного… Александра Александровича Амеева. Мы его зовём «Три «А». Фамилия, имя и отчество – всё с одной буквы. Здесь у каждого, на прииске, своё прозвище, погремуха, как бы… Ну, вы об этом знаете.

    - Знаю, конечно. Меня, например, Цаплей зовут. А Вас…

    - Дедом кличут. Но не так обидно. Так вот, наши бульдозеристы по рекомендации Кобылина малость перестрахуются – займутся довскрышей. Будут делать то, что должны были… сработать прошлой осенью, перед заморозками. Вот так, по-ударному, и теряем полезное и ценное время. А тут каждая минута, в буквальном смысле слова, на вес золота.

     Горчанов выразительно посмотрел на Амеева, тот, в свою очередь, молча развёл руками. А Тонеева посмотрела на обоих с нескрываемым уважением, но без молодого задора и телячьего восторга. У неё уже имелся кое-какой опыт в журналистской практике.

     - Значит, я напишу о бульдозеристах, - решила она.- Хорошо, что я сапоги резиновые надела. А то вот так…

     - Да. Иначе бы ты, Лена, стояла в сторонке, как сейчас делает следователь прокуратуры Новицкая,- заметил Горчанов.- Ну, занимайтесь. А мне надо подойти на минутку к Анне Георгиевне.

     В это время следователь Новицкая умудрилась отойти от «Араго» на приличное расстояние и подняться метров на сто вверх, на самую ближайшую гору. Здесь почти не произрастало больших деревьев, потому что когда-то местный леспромхоз всё стоящее сбрил, что называется, своими лесоповальными машинами, типа  ВП-4, все окрестные  холмы, сопки и даже не очень высокие горы оголил. Но совсем скоро здесь появится новый лес. Подрост уже давал о себе знать.

     Анна уже спустилась вниз, завершив свои короткие исследования местности. Она увидела, что Горчанов шёл ей навстречу. Директор прииска не сомневался в том, что,  если сюда в пожарном порядке приехала Новицкая, не надев даже резиновых сапог, значит, в районе места будущей добычи золота, произошло или произойдёт преступление.

     - А вас какие дела привели в такую глушь? – Спросил он у Новицкой.- Видимо, кто-то здесь начал заниматься не санкционированным, старательским трудом.

    - Это было бы полбеды, Валентин Яковлевич. Золото и так втихаря моют. За кражей подобного рода трудно уследить. Весь район на драгоценном металле стоит.

    - Что-то более серьёзное произошло, Анна Георгиевна? Впрочем, ты для меня, Аня, ребёнок. Я ещё твоего покойного батю знал. Славный был вальщик в Рудницком леспромхозе.

     - Да, придавило отца лесиной. Я тогда совсем маленькой была. Да уж и давно всё произошло, Валентин Яковлевич. А вот здесь дело случилось кровавое.

     - Надо же! Всё! Молчу, молчу, Анна. Знаю, что тайна следствия – превыше всего…

     - Вам то я могу кое-что рассказать, дядя Валя. Ведь скоро всё тайное станет явным. Три дня назад на горе, вон в том леске,  где я только что немного прошлась, нашли уже почти разложившийся труп молодого человека. Мне сейчас срочно надо было кое-что посмотреть, причём так, чтобы об этом, по-возможности, никто не знал. Даже в милиции. Охотник Тимохин, случайно сюда забрёл, всё и увидел. Я имею в виду труп. Сразу же нам сообщил.

     - Но когда вы ездили сюда, Анна, то наверняка всё сфотографировали, нашли кое-какие улики.

     - Да. Кое-что нашли. Но вот сегодня я чувствовала, что надо опять ехать сюда, я обнаружила совершенно в стороне от того места, где был найден труп, вот этот медальон с цепочкой.

     Она протянула Горчанову находку. Тот осторожно взял в руки кулончик.  Раскрыл его. Внутри украшения с тайничком находилась миниатюрная цветная фотография улыбающейся Ирины Плешаковой, самой красивой женщины, пожалуй, не только на прииске, но и в районе. Да, это была она. Без сомнений.

     Директор прииска, который уже опять баловался табачком, но не так часто, вздохнул и полез в карман за сигаретами. Жестом он показал ей на старый, уже практически трухлявый ствол дерева. Предложил присесть. Видимо, Горчанову было, что поведать.

    Она выбрала место почище, присела. Директор пристроился рядом и доверительно сообщил:

    - Я хочу вот, что сказать, Анна… Георгиевна. Аня, по очень большому секрету механик Козин очень многим поведал, что перед тем, как уйти в тайгу, его сын Лёва, написал записку, что не хочет больше жить… без этой Ирины. Ну, ты знаешь, кого я имею в виду, пригожую повариху с близкой драги. Вот её, которая на маленьком фото, что в кулоне лежит. Адское Золотце ещё Пригожую называют.

    - Знаю. Роковая женщина. Да какая там женщина! Девочка ещё. На много младше меня.  Не так уж и мало от неё мужчин и мальчиков пострадало. Столько неприятностей вокруг Ирины Плешаковой. Но с её стороны ни какого состава преступления, я думаю, не наблюдается. Она свободна, как птица, и вольна любить того, кого захочет. А если мужчины такие впечатлительные…

    - Конечно, я понимаю. Но если вами найден труп молодого человека, а не так далеко сейчас ты, Анна, обнаружила кулон с фотографией Ирины Плешаковой. Значит…

    - Абсолютно не верно, Валентин Яковлевич. Кулон, конечно же, мог обронить и Лев Козин. Но специальная краевая криминалистическая лаборатория провела все анализы. Там сравнили всё полученное, как говорится, с имеющимся. Труп, найденный здесь охотником Тимохиным, не принадлежит Льву Вениаминовичу Козину. Нам уже сообщили.

    - Кто-то другой, получается, покончил здесь жизнь самоубийством, и, выходит, из-за несчастной любви к Ирине… А я уже все её фамилии знаю. Татану, Замирова, Плешакова. Вот так Пригожая! Какое-то адское и дьявольское золотце!

    - Есть у этой женщины слабости, - стояла на своём Новицкая.- Но она абсолютно не при чём. Всё, что происходит вокруг неё, не она совершает, да и делается это, не с её подачи, как говорится. Я тоже, Валентин Яковлевич, закурю. Иногда балуюсь.

    - Это ты зря.

   Она пожала плечами, достала из сумочки зажигалку и сигареты. Достала из пачки одну их. Закурила.

    - Дело в том, что здесь не самоубийство, сказала она.- Выстрелить из обычного охотничьего ружья шестнадцатого калибра себе в затылок, категорически, не возможно. Убили этого человека, возраст которого 25-27 лет, пулёй-жаканом. Не в упор, но с близкого расстояния.

    - Вот тебе и штучки-дрючки! Значит, подозреваемый, получается, без вести пропавший, Лев Козин. Ведь кулон, явно его.

     - Извините, если мыслить так, как вы, то под подозрение можно взять и меня, и вас, и бог знает кого… У меня к вам большая просьба, Валентин Яковлевич. Причём убедительная.

     - Говори, для тебя я всё сделаю, Анна. Впрочем, это даже не тебе надо, а правосудию.

     - Да. Но и мне тоже. Пожалуйста, в течение двух недель не увольняйте ни кого с приисков. Под любым предлогом. Пусть все остаются на местах.

     - А я хотел, как раз, распроститься с главным технологом Абрековым.

     - Его, тем более, ни в коем случае нельзя увольнять.

     - Вот даже как! Интересно.

     Они почти одновременно встали с поваленного бревна.

     Над тайгой летали стаи бекасов, с огромной скоростью проносясь в высоком небе. Со стороны можно было подумать, что птицы занимаются высшим пилотажем. Но они, всего лишь, ловили насекомых, которые в ясную солнечную погоду поднимаются довольно высоко в небо. А перед дождём «жмутся» к земле. Вот и вся тайна одной из народных примет.

    

     Вечером, после работы, состоялся очередной разговор Кобылина с Ириной.  Они уже стали привыкать к тому, что их совместная жизнь состоит из постоянных претензий, разбирательств, копаний в прошлом. Каждый уже не только подсознательно начинал понимать, что такие отношения превращает их жизнь в подобие ада, но и ощущал это собственной кожей. Сердцем и разумом тоже. Поэтому у обоих назревала необходимость освобождаться от вредной, так сказать, привычки… быть вместе.

     Ирина убирала посуду со стола и монотонно говорила всё о том же, всегда для неё, наболевшем. По мнению Ирины, Пётр уже не любил её, а просто терпел присутствие, можно сказать, посторонней женщины в собственном доме.

     - Ты, Пётр, относишься ко мне, как к вещи,- с грустью она.- А ведь я - женщина. Даже не только женщина, но ведь я – человек.

     - Поэтому ты решила, что мир существует только для тебя. Все люди, знакомые и не очень, только за тем и явились на белый свет, чтобы думать и заботиться только о тебе.  Почему же ты такая? Кто тебе вбил в голову, что ты лучше всех?

    - Я лучше многих, и поэтому ты должен относиться ко мне, как…

    - Как к божеству! Знаешь, моя дорогая, мне эта комедия уже поднадоела  порядком! Всё ведь у тебя есть! Всё, что ты пожелала, то и получила, по крайней мере, от меня! Если ты хочешь, то мы напряжёмся – и купим лично для тебя самую лучшую японскую иномарку. Новую, а не машину с чужого… плеча.

    - Ты покупаешь меня уже… в двадцатый раз. И ты не первый, и не последний такой! А мне хочется тёплых человеческих отношений.

    - Ты, поистине, роковая женщина! Я ведь понимаю, что означает «тёплых».  Это значит – быть твоим бессловесным рабом. Но ведь и так… И так ведь отношения получаются очень «тёплыми». Надо мной уже смеётся весь посёлок, весь мир! Я не просто подкаблучник! Я – активный рогоносец, благородный олень, который делает вид, что ничего не происходит. Я понимаю, чего ты хочешь! Не просто иметь любовников, но и сделать их друзьями нашего дома, нашего семейного очага. Ты – чудовище! Ты не понимаешь, что творишь. Ты ведь не вечно будешь молодой и… неотразимой. Пройдёт, каких-нибудь пять – семь лет…

    - Замолчи! Я не монашка, и если куда-то иногда хожу в гости, то это… не так страшно. Если не хочешь иногда побыть, посидеть один, то…

    - Но ведь даже к твоим, извини, любовникам мы, вполне, могли бы иногда… ходить вместе.

    - Какие мои любовники? Что ты говоришь. А ходить куда-нибудь с тобой невозможно. Ты на всех смотришь волком, каждого готов растерзать. А я обожаю весёлых людей, и, кстати, не так ревнива, как ты.

    - Пьяных и развратных идиотов ты обожаешь! Для тебя не существует ни семьи, ни морали, ни желания создать нормальную семью… Кроме явного распутства или желания вернуться к нему, ты ещё, как бы, страдаешь по Плешакову. Постоянно говоришь о нём. Зачем? Чтобы досадить мне? Но ведь ты и так сделала всё, чтобы моя жизнь не казалась мне малиной.

    - Какой ты глупый, Петя.

    - Ты замучила, истерзала душу мою! Изрядно! Жалеешь, что ушла от него, да? Но причём здесь я?

    - Не жалею я не о чём. Просто я никогда не думала, что ты будешь со мной таким… холодным и молчаливым.

    - Я тебе, понимаешь, не грелка! Я ведь знаю, что даже в гостиницу, к командировочным бегаешь… греться! Позор!

     - Обычное общение с интересными людьми. Не больше. Они душевные господа, тёплые…

     - Знаю. Очень душевные. Их на планете Земля миллионы таких, душевных. Мне сейчас о работе думать надо, о гидравлике, об «Араго»!

     - Брось прикрываться  какими-то гидравликами! Просто я тебе надоела, Петя.

     - Понимаешь, Ира, я хочу, чтобы ты была только моей, а не принадлежала всем и… никому. Ведь вся тобой организованная канитель, поверь мне, плохо кончится.

     - Ты убьёшь меня?

     - Ты сама себя убьёшь, и ведь скажешь, что зло над тобой совершили другие. Это будут последние твои слова.

     Убрав посуду и сгрузив её умывальник, она хлопнула дверью и ушла в соседнюю комнату. Там Кобылин не видел, не мог видеть её слёз. Он не должен знать, что её тоже может что-то огорчать. Впрочем, иногда надо показать, что и она слаба, беззащитна и… не любима. Последнее было абсолютной не правдой. Кого – кого, но Пригожую любили очень многие мужчины, правда, каждый по-своему. Женщины, естественно, её ненавидели. Для одних она являлась соперницей, для других – просто… грязным похотливым животным. Не больше – не меньше. Ведь вопросы морали и нравственности никогда не снимались, что называется, с повестки дня. Причём, ни в одной стране Мира.

    Время ночных, дневных и кочующих… бабочек пройдёт, и останется многим их них, под старость лет, воспитывать молодёжь. Стыдить их, умалчивая о своей «бурной» молодости, проведённой в корейских, турецких и прочих забугорных притонах.

     Ирина присела на пол, на ковёр, заткнув уши руками. Она уже устала слушать его громкие крики, в которых только и слышалось из горницы: «До каких пор я буду рабом? Зачем мне всё это надо? Сколько же можно терпеть все эти выходки и постоянные воспоминания о кобелях?». И всё в таком же духе.

     Накричавшись вдоволь, Кобылин внезапно умолк. Выражение его лица приняло обиженный вид. Как будто он – мальчишка и стянул у прабабушки банку с клубничным вареньем. Или ещё что-либо в подобном роде, из рассказов для детей совдеповских времён. Конечно же, можно было сейчас наговорить ей кучу не приятных слов, поднять пыль, как говорится, до потолка. Но Ирина ничего не понимала, не желала понимать.

     Она встала с ковра, вышла с улыбкой из соседней комнаты и сказала твёрдо:

     - Ты знаешь, Петя, мы так с тобой заигрались, что сделали всё для того, чтобы наши чувства отгорели. Они превратились в золу, прахом стали! Я прямо чуть не заснула на ковре, на полу. Я устала. Я никому не хочу больше мешать.     

     -  Ладно, извини, Ирочка. Погорячился. Это пройдёт. Всё у нас наладится.

    Кобылин обнял её за плечи. Она вырвалась из его крепких рук. Закрыла лицо руками.

    - Как же я не умно поступила,- всхлипнула она.- Почему я ушла от Плешакова? А ведь он меня любил и сейчас… любит.

    - Я никому тебя не отдам, Ира! Никому! Ты – моя!

    - У тебя семь пятниц на неделе. Ты говоришь то одно, то другое. А сейчас ты пытаешься убедить меня в том, что я – вещь, частная собственность. Но ты ничего не понял, Петя! Я никогда не была ни чьей содержанкой. Всегда зарабатывала деньги сама. Причём, неплохие. Или ты будешь спорить со мной?

    - Я никогда не спорил с тобой. Прости! Я виноват. Делай, что хочешь, что пожелаешь… Но, прошу тебя, будь всегда рядом.

    - Всё вы так… А чувств настоящих нет.

    Кобылину стало больно и тяжко от всего этого, и он не удержался и сказал:

    - Зачем ты сравниваешь меня с какими-то… «всеми»? Я сам по себе. Ты, всё-таки, эгоистична, Ирочка. Но как я люблю тебя, чёрт возьми!

    Ирина промолчала. Понимала, что сейчас ничего не надо говорить, а просто стоит наслаждаться, пусть маленькой, но очередной своей победой. Пётр подошёл к столу, налил себе в кружку горячего чая. Но пить его не стал. Он снова приблизился к своей любимой женщине, провёл ладонью правой руки по её глазам.

    - Ты пойми меня, - признался он.- Ведь мне не так легко. Тем более, я встречаюсь с Плешаковым каждый день.

     Ирина отошла от него на шаг. В её глазах блестели искры не прикрытого женского честолюбия, убеждённости в своей обаятельности, полного превосходства над всем миром мужчин. Адский золотой огонь в холодных глазах.

    - И что же Федя обо мне спрашивает?- Спросила Ирина.

    - Он ничего и никогда не спрашивал о тебе.

    - Этого не может быть. Ты говоришь не правду!

    Ирина не притворялась, она, на самом деле, удивилась, что Плешаков не интересуется её жизнью, не желает знать, хорошо или плохо ей без него. Кобылин, наконец-то, решил выпить свой чай. Взял кружку, устроился за столом. Ирина тоже присела рядом, пододвигая  к нему поближе вазочку с печеньем.

     - Не верю я тебе. Ты просто хочешь, Петя, сделать мне больно,- продолжала она пытать Кобылина.- А зачем? Неужели Фёдор не интересовался моей судьбой? Если так, тогда я совершенно ничего не понимаю. Я отказываюсь понимать!

     - Боже мой! Как ты любишь себя! Как ты уверена в своей неотразимости! Он спросил, много ли я трачу дров и угля на отопление своего огромного дома. Ведь июнь такой холодный. Вот и всё, что его интересовало.

     - Я не верю в то, что вы с ним совсем с ним не говорите обо мне.

     - Мне приходится с ним общаться. Он ведь сменный бригадир, а я – его начальник. Но все наши разговоры, в основном, только о металле, о промывке. О чём ещё говорить?

     Ирина вышла в соседнюю комнату, где располагалась их спальня, и там же стояло большое трюмо, на столике которого лежала её богатая, можно сказать, шикарная косметика. Она не торопливо начала подкрашивать себе брови толстым чёрным карандашом, потом вход пошла пудра, помада… Ведь надо было не только сделать губы пунцово-яркими, но и щёки – розовыми. Пригожая, глядя, в широкое зеркало, явно, любовалась собой.

     Потом она стала переодеваться в синий джинсовый костюм. Не забыла при этом выбрать несколько золотых колец, надела их на пальцы. Цепочка, серьги… Она не могла сидеть дома.

     Кобылин сидел и курил на кухне, уныло уставившись глазами в какую-то газету двухнедельной давности. Ирина вышла к нему, как говорится, при полном параде.

     - Ещё до вечера далеко,- как бы, между прочим, сообщила она.- Схожу в гости к подруге, к Люське Гончаровой. Ну, ты знаешь её. Она живёт на самом краю посёлка.

     - Нет у тебя ни каких подруг. Зачем же ты мне лжёшь? А твоя Люська – любительница шалманов и острых ощущений. Такая же… Ведь можно было нам с тобой прямо сейчас сходить на рыбалку, на берегу посидеть,- предложил Кобылин.- Или, давай, просто посмотрим телевизор. Там сериал идёт о любви…

     - Всё одно и то же показывают. А мне, Петя, дома просто надоело торчать.

     - Я понимаю... Но если честно, то я ничего не понимаю. Ты бы посидела дома. Завтра нам обоим на работу. А тебе, вообще, рано вставать.

     - Я не собираюсь там у неё рассиживаться долго. Может быть, ещё к кому-нибудь забегу.

     Он с любовью и нежностью посмотрел ей в глаза.

    - Ты не обижаешься на меня, да, Иришка? Не надо. А то нахохлилась, как куропатка. Не обижайся! Я в последнее время очень устаю. Ты - моё золотце. Но не адское,  как считают некоторые, а самое настоящее, - райское.

     Кобылин встал со стула только затем, чтобы обнять её. Но она отпрянула от него:

     - Как ты думаешь, если бы я захотела, то Феденька принял бы меня назад?

     - Ты же знаешь, что нет такого мужика или пацана, который смог бы равнодушно глядеть на твой образ, Ира. Я не собираюсь тебя ему отдавать и никому другому. Слышишь? Ты ведь шутишь, пугаешь меня? Лучше бы ты сейчас никуда не ходила.

    Он снова попытался её обнять. Но Ирина не проявила к нему ни какого интереса.

      - Ещё чего не хватало,- она капризно повела плечом,- сейчас все дела брошу и займусь с тобой сексом. Всё одно и то же. Как мы не интересно живём, Пётр Афанасьевич!

    Не реагируя уже никак на её слова, он, всё-таки, снова обнял её.

    - Да, отвяжись ты, липучка! – Сказала она.- Я скоро приду.

    Тело Кобылина обмякло, настроение упало, испортилось. Она, поправив, сумочку на левом плече и махнув ему на прощанье рукой, вышла из дому. Он снова достал сигарету и закурил.

 

    Следователь Анна Новицкая поздно вечером подъехала на «газике», принадлежащей городской прокуратуре, прямо к драге «Ближняя». Она поднялась вверх по трапу. Прямо на палубе коротко переговорив  Залихватовым, она спустилась вниз,  на камбуз, где готовила ужин Ирина Плешакова.

    Она сама вышла навстречу  к Новицкой. О юной поварихе, белом халате и колпаке, можно было сказать словами классика: «И во всех ты, душечка, нарядах хороша». Новицкая достала из сумочки служебное удостоверение, раскрыла перед ней, спрятала назад и сказала:

    - Я не займу у вас много времени, Ирина Тарасовна. Давайте присядем.

    - Хорошо. Можно прямо здесь, в столовой, переговорить. Зачем вы показываете мне свои документы, Анна Георгиевна? Я вас помню и так. Трудно забыть…

    - На всякий случай. Я обязана предъявить своё служебное удостоверение.

    Они сели за один из столов, и Новицкая сказала с некоторой нерешительностью:

     - Извините, я вынуждена задать не очень для вас приятный вопрос. Вы находились в интимных связях с без вести пропавшим молодым человеком электриком Львом Козиным?

     - Да. Неделю и не больше. От скуки. Но мой покойный Замиров об этом не догадывался.

     - А не слишком ли много вокруг вас, Ирина Тарасовна покойников?

     - Я никого из них не убивала, Анна Георгиевна. А уж покойников считайте вы и преступников ищите. Как я понимаю, тот, кто убил Гракова, до сих пор гуляет на свободе?

     - Не долго ещё преступнику гулять. Так ему и передайте…

     - Честно говоря, у меня нет особого желания разговаривать с вами и кому-то и что-то передавать. Можете считать меня распутной бабой, но убийцей… Я не смогла бы никогда и никого отправить на тот свет. Да ведь и если бы смогла бы, то зачем мне кого-то лишать жизни? Психически я, вроде, нормальная, мотивов у меня для совершения убийства никаких нет…

    Новицкая не стала спорить с Пригожей, расстегнула сумочку и достала оттуда найденный рядом с трупом близ «Араго» кулон с миниатюрной цветной фотографией Плешаковой. Показала и его, и то, что содержалась внутри украшения.

    - Вам знакома эта вещица, Ирина Тарасовна?- Спросила следователь.-  Разумеется, и фотография тоже.

    - Ещё как. У меня её украл тот самый, который без вести пропал, Лёва Козин.

    - А вы сами не дарили кулон со своим фото ему?

    - Нет. Извините, велика честь.

    - Почему вы считаете, что он его украл его у вас? Может быть, вы подарили Козину кулон или потеряли его?

    - Он сам признался мне в том, что умыкнул его у меня, и показал даже кулон, и сказал, что никогда мне его не вернёт.

    - И вы как на это среагировали?

    - Очень просто. Не драться же мне с ним. Я ему разрешила оставить кулон себе… вместе с фотографией. После этого случая я с ним больше никогда не встречалась. Не понимаю наглых идиотов.

    - Значит, у вас возникли к гражданину Козину неприязненные отношения?

    - На столько неприязненные, что потом я ударила его лопатой по голове и закопала в лесу или у себя в огороде. Представьте себе, вдруг он ещё был живой, когда я его закапывала, ещё дышал. Ведь смешно! Если вы пошутили, так и смейтесь сами над такой шуткой, как юморист Задорнов. Только юмора здесь не наблюдается.

     - Мне, Ирина Тарасовна, надо взвесить все «за» и «против». И не стоит юродствовать.

     - Вот и не делайте этого, Анна Георгиевна.

     - А вы хоть и молодая, но не глупая женщина.

     - Не думайте, что я сейчас скажу тоже самое о вас. Вы ведь даже ничего мне не сообщили о случившимся, а сразу начали, с места в карьер, стали прижимать меня к стенке.

     - Пожалуй, скажу. В районе гидравлики «Араго» найдён разложившийся труп мужчины, а на земле, почти рядом с ним, вот этот самый кулон с вашим фото внутри.

     Ирина зажмурила глаза, не смогла сдержать слёз:

     - Не очень он хорошим человеком был, а всё равно, жалко. Мне всегда жаль людей… Какие бы ни были, всё одно – люди.

     - Может быть, это и не он, не Лев Козин. Даже скажу больше, труп, найденный нами не далеко от гидравлики «Араго», принадлежит не Льву Вениаминовичу Козину. Но кулон мог обронить, как раз, убийца, свидетель или просто проходящий мимо человек. Но дерьмовый человек, если всё  произошло именно так,  потому что любой бы на его месте сообщил о том, что увидел… Ну, ладно. Если понадобитесь, то я вас найду. До свидания!

    - Всего доброго! Не обижайтесь. Я ведь не знала, что найден чей-то труп. Предполагала, что опять какие-то сплетни вокруг меня идут. А тут дело серьёзное. Мне всех людей жалко. Не люблю я смерти, боюсь её.

    - Кто же ё любит.

    Новицкая кивнула на прощание головой и даже сдержанно улыбнулась. Направилась к выходу. 

 

    В поселковой гостинице Надежде Булгаковой жилось не очень-то и уютно, и она сняла комнату в большом доме-пятистенке. Её пригласила к себе довольно ещё крепкая и бодрая женщина пожилого возраста, которая посменно работала в гостинице и дежурной, и одновременно директором. Наде у Елизаветы Васильевны Телятьевой понравилась. Но, всё же, чувствовала она себя здесь не так раскованно, как в местной гостинице. Может быть, во многом потому, что старушка не просто была говорлива и, часто повторяясь, давала не однозначные оценки всему происходящему в Заметном. Телятьева стремилась к тому, чтобы  квартиросъёмщица разделяла бы только её мнение и, по-возможности, не выражала бы своего.

    Но дом Телятьевой был хорош. Он выгодно отличался от многих других в посёлке золотодобытчиков. Его многие местные жители называли теремом. Определение, можно сказать, почти точное. Резные ворота, ставни на окнах и даже верхняя часть двухэтажного дома в витиеватых узорах, умело и со вкусом сотворенных человеческими руками и богатым воображением. На крыше, на самом верху, как водится, на башенке - ярко-красный фанерный петух-флюгер. Да и сад имелся, какой ни какой. Яблони и груши. Сухощавая, с добрым и светлым лицом, Елизавета Васильевна, в принципе, была незлобивой женщиной. Просто, любила немного позаниматься дидактикой, проще говоря, воспитывать всех тех, кто попадался ей подругу, считать нравоучения и навязывать свою точку зрения. Как основополагающую. Премьер-министр, которому, в принципе, нечего сказать, но умеющим говорить, из неё бы пусть хреновый, но получился. Талант софиста, как и другие способности человечески, зачастую не приобретенное качество, а данное самим Господом с рождения того или иного господина. Но сейчас в народе, который лишён всего, такие говоруны особо не ценятся. А бабке можно посудачить о том да о сём, лишь бы только не утомляла.

    Надя сидела с хозяйкой дома во дворе, в небольшой беседке. Они пили чай из самого настоящего деревенского самовара и закусывали свежее испечёнными пряниками. Телятьева сама их только что напекла. Хозяйка рассказала о своём житье-бытье:

    - Был у меня и муж. Добрый, заботливый, мастеровой. Да вот уже, как лет пятнадцать тому назад сбежал с какой-то молодушкой в город. Не понятно, чего ему тут не хватало. Чем я ему не угодила?

    - В жизни по-разному бывает, Елизавета Васильевна.

    - Оно понятно. Но я вот о себе тебе много могу рассказывать. Я здесь, в посёлке, долгое время дояркой работала. Особенно, когда в стране порядок наблюдался.  А на счёт личного счастья, то тут у большинства не лады. Со стороны кажется всё здорово, а если вдуматься, то у каждого проблем окажется столько, что озадачишься и затылок почешешь. Одним словом, в чужих руках морковка и толще, и слаще. Ты вот тоже, за каким чёртом в нашу глушь приехала?

    - Здесь нормально, Елизавета Васильевна. Но, получается, что сначала я была, как дура набитая,- призналась Надя.- Приехала сюда к человеку, с которым даже… Да, я, вообще, с ним ни каких отношений не имела. С Петром Афанасьевичем Кобылиным. Чего попёрлась? Сама не знаю. Он мне столько лапши на уши навесил. Я и поверила, что у него ко мне любовь с первого взгляда. Именно, сюда, на этот прииск я и заявилась. Нарисовалась. Зравствуйте, пожалуйста.

    - Ничего страшного. Это, Надюша, обычное любопытство девичье. И Бога благодари, что всё получилось именно так, а не иначе. Ведь всё просто. Обживёшься. У нас тут все быстро на ноги становятся.

    - Места здесь красивые, живописные.

    - Мало сказать, что красивые. Это ничего не сказать. Главное, что мужики у нас, в основном, хорошие и работящие. Мне думается, нормальные. Правда, есть и те, которые без царя в голове, и водку попивают, и перед такими, как Ирка, наша Пригожая, готовы расстелиться… Ничего не понимаю. Ну, симпатичная, эта… стерва, прости господи. Так и что же? Чем она их берёт? Не так, что ли, устроена в… бабьем плане? Ноги, что ли, умеет высоко задирать… во время соития. Так тут мы все почти на подобные штуки горазды.

    - Хорошо, что я встретила вас, Елизавета Васильевна. Честно говоря, я не представляю, как бы там обитала, в вашей гостинице.

    - Ни как бы не обитала. Мучение одно. Народ к нам приезжает порой интересный, а иногда – дерьмо какое-то. Потусуется – и назад. Кому они нужны… такие-то люди!

    - А с Кобылиным у меня, наоборот, всё получилось, как нельзя лучше. Точнее, здорово, что ничего не получилось. Представьте себе, сунула бы я голову я в это семейное счастье и… неизвестно, чтобы у него на ум взбрело.

     - Но ведь от такого случая, Надюша, не всегда и уйдёшь. Я не про Кобылина, зазнайку нашего, приискового. Я про то, что у кого нет ни семьи, ни детей, тот никчемный человек, прямо сказать, богом обиженный. Мои-то девки повырастали. Уехали на Запад России. Замуж вышли. Пишут порой. Иногда звонят. Твоё время тоже придёт. Куда же оно денется?

    - Я поняла, что Пётр Афанасьевич мне абсолютно безразличен. Я никого и никогда не любила. Это я поняла чётко. Просто, наверное, пришло время – и хочется быть чьей-то, вернее, с кем-то.

     - Но, милая, ни за кем же попало быть замужем. Ты ещё молода, поэтому не знаешь, как следует, ни белых, ни чёрных сторон кошмарной жизни. Ты думаешь, я вот не понимаю нашу красотку Ирину Плешакову. Понимаю в чём-то. Но не совсем. Первый блин у неё пошёл комом тут с одним приезжим… коммерсантом. Кажется, Граков. Говорят, приговорил его к смерти какой-то добрый и отзывчивый человек. Честно сказать, покойничек Гера Граков был таким дерьмом, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Мне кажется, что Иркины заступники помогли ему на тот свет отправиться. Но тут, как говорится, концы в воду.  Помучил он её крепко. Она у него в рабынях ходила, самых настоящих.

     - Почти что, Изаура. Был такой очень старый фильм.

     - Ну, вы скажете… прямо Изаура. Видела я тоже этот фильм. Изаура классно жила. Я была совсем маленькая и помню, что каждая вторая тётка мечтала стать рабыней Изуарой.

     - Бог с ней, с  Изаурой. То, понятное дело, сказка иностранная. Я а продолжу про Ирку. Видать, любила она своего Гракова Геру. Но кого там любить, Надя? Любой орангутанг с банановой пальмы красавец по сравнению с ним. Прости Господи, что я так вот о покойнике. Но правда есть правда. Так вот – он, Граков, Пригожую отверг. Представляешь, дешёвое чмо - и такую красотку ни во что поставил. Другие у неё в ногах валялись. А он… Но ведь, если бы такого не случилось, то всё у них могло произойти совсем иначе. Впрочем, вряд ли.

    - Говорят, что от судьбы не уйдёшь.

    - Кто его знает. Но ведь и тоже ведь, на бога надёйся, но и сам не плошай. Вот у Ирины и покатилось всё наперекосяк. Пошла она по рукам. А ведь сама-то она так не считает. Пригожая уверена, что повелевает мужицкими сердцами. Не только сердцами, но и, скажу прямо, их половыми органами. А всё не так. Совсем по-другому. Она, понимаешь, Надя, как ночная бабочка полетела на первый же светящийся огонёк… и крылышки-то обожгла. Живой осталась – и к любому огню стремится теперь. Не ведает, что творит. Думает, что счастье своё ищет. Везде, как молодёжь выражается, происходит для неё полный облом. Ну, ладно. Пора нам в дом идти. Уже дело к вечеру и холодает. У нас тут не Чёрное море. Я беру самовар, а ты – всё остальное.

     Они встали, убрали со стола и направились в горницу. Собака, помесь лайки с овчаркой, чёрно-белая сука Мырка виляла хвостом, провожая в дом обоих. Она быстро привыкла к новой квартирантке. Можно сказать, моментально. Тут почти никто и никогда ни собакам, ни людям ничего плохого не делал. Все друг друга знают. Но случается, что и залетит в эти таёжные края какой-нибудь двуногий дятел, так и дел напортачит. Впрочем, местные ребята – парни справедливые, из любого самого пёстрого дятла запросто чучело сделают. А так в посёлке спокойно.

     Хозяйка дома сразу же села на кухне в небольшое кресло-качалку и принялась вязать свитер. Вероятно, на заказ кому-нибудь из ребятишек посёлка. Тут же, рядом, присела на табуретке и Надя. Они продолжали вести беседу, то и дело перекидываясь словами.

 

     Над тайгой опускались не то, чтобы сумерки, но какая-то мгла, характерная только для  горных мест. Сверху, с небесных высот проникал сюда звук мотора летящего вертолёта. Да и видно было не вооружённым глазом винтокрылую машину. Она спешила, куда-то летела по своим делам. В реке, ещё сияющей холодным огнём от лучей заходящего солнца, играла, плескалась рыба. Крупные верхогляды выпрыгивали вверх, показывая свои серебряные бока земному миру. На улицах бегали дети, играли в войну. Собаки бродили стаями, но не грызлись друг с другом и никого не задирали.

    На золотодобывающие объекты на специальных оборудованных будками машинах приезжали рабочие. Промывка продолжалась. А те, кто уже отработал свою положенную смену, на этих же, специально оборудованных «Зилах» для перевозки людей, возвращались в Заметный. Среди них был и Фёдор Плешаков, задумчивый, ушедший в себя. Он, не обращая внимания на оживлённые разговоры мужиков в будке на колёсах, думал о чём-то своём. Наверное, о том, что придёт сейчас в пустую квартиру, где никто его не ждёт. Как же никто? А кот? Его надо будет накормить, и Фёдор улыбнулся.

 

    Надя, слушая хозяйку дома и наблюдая за тем, как она быстро и споро вяжет, машинально разглядывала старый номер журнала «Пчеловодство».

    - Тебе повезло, что меня встретила. С квартирами у нас худо. Пока дадут, выделят жильё,- покачала головой хозяйка,- много времени может пройти. Хотя хватает здесь и заброшенных домов. Нашёлся бы настоящий хозяин всем разрушающимся домам. При желании, многие из них ещё восстановить можно.

    - Иногда дешевле новый дом поставить, чем старый… вернуть к жизни. Так я и не поняла, сколько я буду вам платить за жильё, Елизавета Васильевна.

    - Может быть, что-то и будешь платить, а может – и ничего совсем. Иногда по хозяйству поможешь – и на том спасибо.  Совсем забыла спросить. Ты в управлении была? Так что тебе там сказали?

     - Была. Но Горчанова я не застала. Пока отдыхаю. Но я с ним уже несколько раз встречалась, неделю назад. Он заверил, что всё будет нормально. Думаю, меня здесь не потеряют. Я же вам обо всём говорила, Елизавета Васильевна. Вы забыли.

     - Точно, говорила. Я теперь вспомнила.

     - А сегодня утром секретарша сказала, что все на новой гидравлике. Мне-то директор нужен. Завтра с утра пойду. Елизавета Васильевна, а что, в ваших местах пчёл люди разводят? Смотрю, у вас тут лежат журналы по пчеловодству.

    - Тут иногда людей разводят… по-крупному. А пчёл – никогда. Что ты такое говоришь? Смех один. Пчёлы ведь не умалишённые, чтобы здесь обитать. Условий на нашей земле для них нет. Солнце мало. Да и цветы все – в горах находятся.

    - А журнал «Пчеловодство» чей?

    - Дурень один у меня хату снимал. Шофёр. С фантазиями всякими в башне. Профессор, ты погляди на него. Все думали, что деловой и работящий. А он тут, на прииске, от алиментов прятался.

    Такая отрывочная, порой не связанная беседа с хозяйкой резного дома познакомила заочно Надю с очень многими жителями Заметного. Складывалось впечатление, что все, в целом, не плохие люди. Однако же, у каждого, по мнению Телятьевой, в голове пуля имелась, то есть, получалось, нормальных людей в Заметном, вообще, не наблюдалось. Да, пожалуй, что и на всём белом свете так. Но, конечно же, весь окружающий мир не может быть абсолютно хорошим.

    - Есть в посёлке всякие люди,- продолжала говорить хозяйка.- Но грех жаловаться. В основном, народ не такой уж и скверный. Правда, хамовистый, придурковатый и распутный. А так – ничего. Но если там один подхалим по жизни, другой появился на свет с большим животом, третья – неизвестно, от кого родила… То тут, Надюша, одно имеется слово; одна, как говорят умные люди, единая определенность – это жизнь.

    - Вы извините, Елизавета Васильевна. Уже поздно. Я, наверное, спать завалюсь.

    - Завались, милая, поспи. Устала за день-то. С перелётами дальними умаяться – не проблема. Ты по ночам-то книжки-то не шибко читай.

    - Что вы?  Не волнуйтесь, у меня зрение - сто процентов.

    - Не о твоём зрении я говорю. Электричество жечь без толку не надо бы.

    Надя кивнула головой, словно соглашаясь с убедительным доводом, и вошла в комнатушку, отведенную ей. Здесь было довольно уютно, даже платяной шкаф имелся. Она неторопливо разделась, посмотрела на себя в зеркало и подумала:

     «Ничего девушка. Очень даже красивая. Не намного хуже самой Пригожей. Всё здорово, но только нельзя книжки читать, гостей в избу водить, поздно с работы возвращаться! Ужас! Но ничего, сносно. Просто, хозяйка хочет показать, что она – хозяйка. По её глубокому убеждению, всё люди в посёлке замечательные, но… сволочи.  А так… классная тётка».

     Надежда выключила свет и с большим удовольствием забралась под тёплое стёганное одеяло.

 

     За окном  послышался звук гармошки и пропал вдалеке. Потом раздались громкие голоса. Это Пригожая возвращалась домой после случки со своим очередным хахалем. По-другому не скажешь. Оба навеселе. У него расстегнута ширинка. Да и она выглядела не самым лучшим образом. Растрёпанная, но… весёлая.

    Бородатый и молодой Юрик проводил её до самого дома. Очень долго с ней  прощался, прижимая к забору. За всей неприглядной картиной молча наблюдал в окно Кобылин. Он курил, сжав плотно зубы. Большого труда ему стоило не выйти и не разобраться, как следует, в ситуации. Вот такая… семейная жизнь. У всех она протекает по-разному.

   

    Директор прииска находился в бодром расположении духа. Расхаживал по кабинету, мурлыча себе под нос мелодию одной, уже давно забытой, бульварной песенки:

         - В тёмном переулке

        Встретились две урки.

        Одному из них должна быть смерть!

    Он самостоятельно полил цветы на окнах. С большим глиняным кувшином в руках он вышел из кабинета, подал его секретарше. Она открыла шкаф, поставила посудину на одну из полок. Потом села на своё место.

     - Варя, голубушка! – Восторженно заметил он. - Первые сводки с наших приисковых драг и гидравлик обнадёживают. Ты знаешь, сердце прямо поёт!

     Секретарша разглядывала своё лицо в маленькое зеркальце, поправляя пальцами прядь рыжих волос на голове.

    - Ну, и что, Валентин Яковлевич, что они обнадёживают,- она любовалась свои отражением в зеркальце, гримасничала.- Я знаю, что новости не дурные. У нас всегда так было.

    - Не всегда, Варенька! Но часто. Я вчера только узнал. Мне позвонили. Нет, я, разумеется, знал и ведал об этом раньше других. Но мне важно было получить подтверждение их края, из объединения. Точнее, не подтверждение, а благословление.

    - Зато наши старатели идут по пустой породе. Лучше бы бросили свою дурную затею и организовали в посёлке две футбольные команды. Толку больше бы наблюдалось. Я очень люблю футбол. Прямо вся дрожу, когда вижу, как по мячу пацаны пинают.

    - Чего дрожать-то, Варенька? Не тебя же пинают, а мяч. Но вот о старателях наших не надо так плохо отзываться. Не стоит их в футболисты записывать. Люди… стараются. И они тоже скоро выйдут на хороший металл. Кобылин лично эти места изучал. Да и до него прогнозы имелись не такие уж и плохие.

    - Пётр Афанасьевич больше по санитарным делам специалист…

    - Как это, Варя, по санитарным? Не совсем понял. Это твой намёк на то, что он очищает общество от всякой… Я понял, ты имеешь в виду Пригожую. Почему тебя данный вопрос волнует, Варя?

    - Меня он не волнует, Валентин Яковлевич, и даже не колышет.

    - Нет, волнует, Варя, и потому, что Пётр Афанасьевич не замечал, не замечает и не будет тебя замечать даже я упор. Я резок с тобой по той простой причине, что ты суёшь свой нос, куда кобель… Одним словом, ты меня поняла.

     Секретарь-референт открыла стол и в сердцах бросила туда зеркальце. Явно, что она обиделась на своего шефа. Ну, конечно же, Кобылин – красивый и здоровый мужик, а вляпался в такую вот скверную историю. Влюбился, понимаешь в красотку, в Пригожую.

     - Такая она у вас всех золотая, ваша Ирина Плешакова, - обиделась Варвара.- Ну, такая прямо… аж пробы некуда ставить.

    - Мы отвлеклись от производственной темы. Но вот, а ты, как, Варенька, считаешь, на ключе Араго пойдёт промышленный металл?

    - Металл? Какой металл? На Араго… Конечно, пойдёт. Золото там находили всегда, даже те, кто его не искал. Мне ещё мой дед про то говорил.

    - Вот именно!

    Директор в довольно приподнятом настроении вошёл в свой кабинет. Тихо, но плотно закрыл за собой дверь.

 

    В это время на гидравлике «Араго» промывка шла полным ходом. Бульдозер подгребал к промышленному прибору породу. Мощные водяные струи, её размывающие и уносящие прочь, делали своё дело. На специальных резиновых ковриках с небольшими ячейками оседали крупицы россыпного золота.

    В стороне стояла сполостчица в сплошном резиновом костюме. К месту промывки подошёл Кобылин. Его кирзовые сапоги практически были бурыми от глины. Он махнул рукой – вся работа остановилась.

    - Все на месте? Контролёр здесь? – Спросил Пётр Афанасьевич.

    - Всё готово! – Ответил Плешаков.

    - Тогда начинаем съём золота!

    Двоё рабочих подняли специальную решётку промышленного прибора и вытянули наружу массивный резиновый коврик. Сполостчица наклонилась к нему, аккуратно выбирая маленькой ложечкой крупицы драгоценного металла. Помогал ей, под неусыпным оком охранников и свидетелей процесса, рабочих, контролёр. Золото собиралась в маленький резиновый мешочек.

    - Не густо, - определил на глаз Кобылин.- Вижу, что полный мизер.

    - Надо брать бурильные установки, «УБээСэРы»,- подал идею бульдозерист, он же механик Козин,- и дырявить грунт чуть ниже, по ключу, да и по всему старому руслу речки.

    - Но ведь и данный участок мы тоже должны, просто обязаны, пройти,- возразил Кобылин.- Мы не имеем право его оставлять.

    - Да. Но ведь и людей без заработка мы тоже оставлять не имеем права,- выразил своё мнение Плешаков. – Надо долбить там, где… надо долбить.

    - А Пётр Афанасьевич там и долбит,- с явным приколом  сказал один из молодых рабочих, - где это надо.

    Кобылину стало самому смешно от  двусмысленных слов парня, и он сказал:

    - Там и до нас уже бурили и бурили.

    Плешаков отошёл в сторону. Ему, явно, не нравились всякие грязные намёки. Явно, что они в адрес Ирины.

    Контролёр опечатал мешочек с золотом, украсив его на голышке специальной пломбой, висящей на двух проволочках. Двое охранников проводили мелкого усатого мужичка с маленьким мешочком до бронированного «Форда»-внедорожника. Пропустили его вперёд, на место, рядом с шофёром. Сами устроились во втором отсеке салона. К ним подсёл и Кобылин, предварительно очистив щепкой свои кирзовые сапоги. Автомобиль, пережёвывая колёсами грязь, тронулся с места.

 

    Горчаков вышел из кабинета и обратился к секретарше:

    - Между прочим, Варенька, о богатстве ключа, да и в целом речки, Араго ещё при царе-горохе ходили легенды. Никто не сомневается, что оно там есть. Настоящее, промышленное, не убыточное…

    - Но ведь и я не сомневаюсь. Я же вам сказала, Валентин Яковлевич. А вот на счёт старателей, так у них не работа, а игра в догонялки. Так было и в прошлом сезоне.

    - Найдут они металл! Я не сомневаюсь.  Ты мне расскажи, вчера ещё что-нибудь… знаменательного в стране случилось.

    - Случилось, Валентин Яковлевич.

    - И что же?

    - Бульдозерист Пашка Пурешевич с женой подрался. Их соседка приходила и сказала мне, чтобы я всё это довела до вашего сведения.

     - Довела?

     - Ну, получается, что сейчас и довела.

     - Вот и молодец. А Пурешевичи пусть дерутся. Дело молодоё. Они любят друг друга. У них очень крепкая семья. Но согласись, Варенька, что потасовка в уютном гнёздышке Пуришевичей – событие не такой уж большой государственной важности.

    - Значит, ничего интересного ни в стране, ни в крае не произошло. Ничегошеньки!

    - Отсутствие плохих новостей – уже прекрасная новость. Но мы-то плановое золото добудем. Я чувствую!

     - Далось вам это золото, Валентин Яковлевич. Неужели больше и поговорить не о чем? В мире столько интересного, а вы – про золото.

     Горчанов удивлённо и растерянно пожал плечами. Действительно, чего он тут размечтался и раздухарился? Постояв немного в приёмной кабинета, точнее, в предбаннике деревянного барака, он уже было собрался вернуться в свой кабинет и приступить к директорским делам. Но тут вошла в приёмную Надя Булгакова. Она обратилась к секретарю-референту Варваре:

    - Скажите, пожалуйста, директор у себя?

    - Это я и есть,- сказал Горчанов.

    - Я вас узнала, Валентин Яковлевич. Я насчёт работы… Вы меня помните? Я вам звонила несколько раз. А после мы даже встречались с вами… два раза. Но вы были заняты.

    - Конечно, я помню, что вы пока отдыхаете. И правильно! Ещё наработаетесь! Проходите ко мне в кабинет! – Он открыл перед ней дверь.- Я о вас уже очень многим в управлении прииска все уши прожужжал.

    Директор пропустил её вперёд, указал рукой на кресло, рядом со своим столом. Сел сам и сказал:

     - Но, всё равно, сейчас говорите мне обо всём с самого начала. Я ведь мог кое-что подзабыть. Ну, так я вас слушаю.

     Надежда достала из сумочки диплом об окончании технического университета и паспорт. Положила на стол.

     - Я в нынешнем году завершила обучение,- напомнила она Горчанову.- Я – геолог, по образованию.

     Он взял в руки диплом, внимательно рассмотрел его, положил на стол:   

     - Я всё окончательно вспомнил, и, признаться, перепутал вас с другим человеком. Это же здорово, прекрасно, Надежда Михайловна, что вы к нам приехали, точнее, прилетели! Вы попали в самую точку. Наше Открытое Акционерное Общество «Драгметалл – Северо-восток» на столько стабильное и с прибылью работает, что нам, очень важный факт, ни какие экономические кризисы не страшны. Тем более, вы знаете, что мы специализируемся на россыпном, а не рудном золоте. Немного пытаемся заниматься полиметаллами. В перспективе у нас и рудное золото. На наш век, Надя, работы хватит и внукам ещё останется. А конкретно наш прииск «Вербинский» - один из лучших в объединении. Я даже в курсе, что у вас там, Надежда Михайловна,  очень влиятельный родственник. Но это к делу не относится. Славно, что вы приехали именно туда, где делаются конкретные дела, а не бумажки переписываются и носятся из кабинета в кабинет. Кем бы вы хотели работать? С чего бы начали свою карьеру?

    - Не знаю. Но хотелось бы… по специальности.

    - Но, как говорится, по чистой… геологической специальности у нас может быть… Впрочем, посмотрим. У нас тут на счёт вас уже имеются большие планы. Есть место участкового геолога и даже главного. Но у вас опыта, так сказать, маловато. Тут никуда не попрёшь. Но прикинем и посмотрим окончательно Самостоятельность, уверенность решительность, знания  дадут, при старании, свои результаты.

    Надежда слушала, кивала головой, соглашалась. Она заранее, авансом была благодарна этому человеку. Ведь приехала она сюда наудачу. Честно говоря, её особо никто на прииск не приглашал. Только так, в приватной беседе. А Кобылин не считается. Он ведь и пальцем о палец не ударил, чтобы напомнить о её существовании Горчанову.

    - У нас тут хозяйство не малое. Вот сами прикиньте, Надежда Михайловна. На прииске, не считая трёх старательских артелей, на сегодняшний день четыре действующих драги и семь гидравлик,- Горчанов неустанно расхваливал «Вербинский», как будто собирался его продавать за выгодную цену.- Мы намерены осваивать и дальше эту землю. Поэтому нам остро необходим маркшейдер.

    - Но геодезические съёмки – не совсем то, чем я хотела бы заниматься…

    - Надя, сдаётся мне, что вы узко понимаете суть данной профессии. Но тут не вы виноваты в своём, скажем, незнании сути вопроса, а те, кто вам, в вашем техническом университете, основательно не объяснил, что в обязанности маркшейдера входит, прежде всего, организация и непосредственно разработка новых россыпных месторождений. Я говорю только про наш прииск. Здесь мы, как таковым, рудным золотом не занимаемся.

     - Мне всё понятно, Валентин Яковлевич. Это уже лучше и ближе к теме.

     Директор встал с кресла, подошёл к сейфу, набрал нужный код на панели. Потом он открыл бронированный «шкаф», извлёк оттуда небольшую стопу карт в контурном исполнении. Он положил их перед Булгаковой и торжественно, даже с придыханием, сообщил:

    - Вот данные карты – наша завтрашняя жизнь, и тебе, Надюша, придётся с ними работать. Не только с ними. На новой гидравлике «Араго» придётся кое-что изучить, проверить,  тщательней исследовать.

    Она внимательно рассмотрела все карты поочерёдно и сказала с удивлением:

    - Но ведь здесь секретные материалы государственной важности. Тут обозначены местонахождения всех новых перспективных золотых россыпей. Причём, очень подробные карты.

    - Вот вам, Надежда Михайловна, и придётся заниматься вопросами государственной, подчёркиваю, стратегической важности. Сейчас стране, как никогда, необходимо золото. Именно наше – россыпное, потому что оно - самое высокопробное. Надеюсь, что с вашей помощью и вашими усилиями мы будем знать ещё кое-что об этих речках и ключах.

     Он собрал все карты со стола и положил их обратно, в сейф, который не забыл закрыть. Потом вернулся, сел на своё место. Горчанов внимательно смотрел на задумчивую девушку.  Директор прииска понимал, что сейчас Булгакова осмысливала то, что сообщил ей Валентин Яковлевич. Быть маркшейдером на золотоносном прииске – очень высокая ответственность. Человек такого рода – настоящая звезда, образно говоря, и не районного или краевого уровня.

    - Не дрейфь, Надя,- подбодрил девушку Горчанов.- Не боги горшки обжигали. А если и боги, то руками и стараниями человека.

    - Я согласна. Понятно. Буду стараться.

    - Ну, вот и ладно. А если не справишься, ничего страшного. Переведём тебя в участковые геологи. Но я думаю, что у тебя, Надежда Михайловна, всё пойдёт, как по маслу. Я всегда чувствую человека, вижу… специалиста. Но пока ты, не обижайся, Надя, специалист только… в перспективе.

    - Конечно, я ещё толком даже посёлок не знаю. Что уж говорить о месторождениях россыпного золота.

    - Вот что, товарищ Булгакова, Надежда Михайловна,- на лице директора она запросто прочитала некоторую озабоченность. – С жильём у нас на прииске дело швах. Плохо, одним словом. Но месяца через три-четыре мы должны сдать четырёхквартирный домик, и, конечно, для вас, в первую очередь… угол найдётся. Но так… за счёт переселения, потому что вы, Надя, пока холостячка. Вам большие хоромы не нужны. Всё придёт со временем.

    - Я понимаю, Валентин Яковлевич.

    - А пока можем предложить вам место в гостинице, где вы уже проживаете, или в общежитии. Не малина, разумеется, но… Расходы, само собой, разумеется, возьмём на себя. Вот такие вот дела. Кстати, в гостинице вам удобно?

    - Я перебралась в дом к Елизавете Васильевне… Фамилию её точно сейчас не помню. От волнения забыла.

    - А чего тут волноваться? Всё нормально. А фамилия у неё - Телятьева. В тереме поселковом живёте. Что ж, прекрасно. Но долго вы у неё не продержитесь. Я вас уверяю. Нудноватая старушка и любит лезть со своим уставом в чужой монастырь. Вообще, она ничего, как человек. Только бы о людях поменьше лишнего за глаза говорила. Но, в принципе, работящая. Она совсем недавно ушла, уволилась из подсобного хозяйства. Дояркой классной считалась. Теперь вот на пенсии и в гостинице работает, на вахте сидит. Она там ещё и, как бы, директор. Денежный приварок к пенсии солидный получается.

    - Может быть, мне эти месяцы у неё и пожить? Вроде, всё не так уж и плохо. Ведь ждать мне, получается, не долго… Ведь вы же обещаете выделить жильё.

    - Моё слово – железобетон, золотое слово. Три-четыре месяца – и у вас будет крыша над головой. Думаю, можно вам пока, Надя, не дёргаться и не суетиться. Поживите пока у Елизаветы  Васильевны, под своеобразным добрым… домашним арестом.  А пока оформляйтесь. Завтра можете выходить на работу. Зайдёте ко мне утром. Я познакомлю вас с главным геологом. Он сейчас, как белка в колесе. Одновременно и начальник новой гидравлики «Араго» и мастер. Но всё временно. А пока… Одним словом, там должен заправлять только… мужик. Сами понимаете, контингент особый. А вы берите свои документы, и начинайте с отдела кадров. Там и заявление напишите.

     Она забрала со стола диплом и паспорт, положила их в сумочку. Потом встала из-за стола и вышла за дверь. Секретарша Варя приветливо кивнула ей вслед, понимая, что эта девушка на прииске уже, почти что, свой человек.

    Булгакова начала обходить все кабинеты, начиная с отдела кадров. Там крепко упитанная женщина Римма Семёновна Татаринова подала ей несколько бланков, усадила её за столик. Заполнение документов требовало определённого времени. Потом – и другие кабинеты. За всё надо было расписаться, получить инструктаж по технике производственной и пожарной безопасности.

    Выходя из здания управления прииска, Булгакова лицом к лицу столкнулась с Кобылиным, только что прибывшим с речки и ключа Араго. Он чуть было не проскочил мимо её, озабоченный, в пыльной штормовке, в грязных кирзовых сапогах. Но вдруг оглянулся, и вернулся назад, во двор здания управления. Он сказал не без удивления:

    - Надя, ты…уже устраиваешься?

    - Сколько ж можно любоваться местной природой, Пётр Афанасьевич?

    - Надя, ты… это… извини, я тебе должен был сказать…

    - Пётр Афанасьевич, но вы уже мне в гостинице почти всё и сказали. Я поняла. Да и люди добрые на счёт вас такой полный инструктаж выдали, что я просто в восторге, что всё так… получилось.

    - Но я вот так и живу, Надя… Пока так. Совсем скоро я буду свободен.

    - Ну, вы прямо, считаете себя таким популярным и неотразимым, как Дима Билан.

     Он явно обиделся на эти слова:

    - Не знаю ни какого Билана, Надежда Михайловна.  У нас, на прииске «Вербинском», таких не числиться. А вы вот решили у нас поработать. Если нужна моя поддержка, Надя, то я…

    - Благодарю вас, Пётр Афанасьевич. Всё уже решено. А на счёт наших с вами перспективных личных взаимоотношений, то вы напрасно волнуетесь. Такая глупость! У меня нет ни какой обиды и разочарования. То, что могло произойти, дикость… несусветная.

     Кобылин хотел, для приличия, не прикинуться обиженным, а подчеркнуть своим угрюмым видом, что она его напрасно обижает словесно. Но у него ничего не получилось. Всё же, радостная, непроизвольная улыбка выдала его с ног до головы. Кобылин был доволен исходом не состоявшихся близких личных взаимоотношений с Булгаковой. Она просто сказала:

    - Так что, начинаю дышать воздухом свободы и поной самостоятельности.

    - И правильно. Это по-деловому.

    На том они и расстались. Он даже и не поинтересовался, в качестве кого её приняли на работу, на прииск. Но Надежде было всё равно, она окончательно и бесповоротно поняла, что этот не интересный человек, загруженный проблемами всякого рода, ей безразличен.

 

    Над посёлком стояло ослепительное солнце. Наконец-то, лето, в третьей половине июля, дало о себе знать. Душный воздух, как никогда, наполнился стойким, густым ароматом сосновой хвои и высокогорных цветов. Лишь внизу, в карьере, где раньше, лет пять тому назад, всё цвело и зеленело, пролегал путь, к ближайшей к посёлку Заметный, драги. Несколько кустов молочая «заблудились» на рыжих отвалах. Они своим присутствием подтверждали, что и здесь владычицей в весенние и летние месяцы года была, когда-то, яркая

растительность. Эрозия овладела глинистой почвой. Земля отдала людям золото, не получив взамен ничего.

    Но сверху видно всё. Районы активной золотодобычи – это язвы Земли. Много бед идёт от Человека. Убивает он Голубую Планету, гадит в том самом месте, где живёт, и себя уничтожает. Возможно, не в таком уж и далеком будущем станут люди реликтовыми животными. И конец света не понадобиться. Но что делать? Как говориться, жить-то надо. Особенно тем, кто… не работает. Им очень необходимо лихо промчаться по земному раю на чужих хребтах.

     В районе гидравлики «Араго» вскрышные и промывочные работы тоже дали о себе знать: погубленная растительность, уничтоженный гумус; некогда чистые родники и ручьи, превращённыё в грязные канавы… Наверное, об этом и о многом другом думал заместитель директора прииска «Вербинский» Поливанов, он стоял в стороне от всех и наблюдал за тем, как идёт промывка рассыпного золота на «Араго».   

    Вся минувшая неделя выдалась у Степана Тимофеевича тяжёлой. Некоторым бульдозеристам с недавно запущенной гидравлики прямо на пальцах приходилось объяснять, что такое хорошо, а что – плохо. Два бульдозера, что называется, «разулись». И даже не в «пальцах» было дело. Сами траки  булыжниками разбило. Один только «Т-130» и работал мало-мало. А Козин упёрся на своём и прямо так и заявил:

    - Нет запасных частей для техники, Степан Тимофеевич. А мы их не рожаем! Не умеем, знаешь ли.

    - Не надо острословить, Вениамин Сергеевич. Тут мне ещё комиков Задорновых не хватало или Петросянов… каких-нибудь, - проворчал Поливанов.- Я тоже, знаешь ли, запасные части и всякие там комплектующие детали не рожаю. Понятно?  Ведь бережливей надо…

    - Чего там, бережливей, Степан Тимофеевич, - сказал молодой бульдозерист Пурешевич.- На кой хрен здесь, вообще, техника? Один промприбор уже вовсю пашет, а золота на  ключе с гулькин нос. Вот вам и «Араго»!

     - Эй, там, подождите! – Крикнул откуда-то, издалека, горный мастер Сизых.- Не уезжайте!

     Громкий окрик отвлёк Степана Тимофеевича от разговора с рабочими гидравлики. Торопливо с отвала к нему спускался Сизых, не так давно назначенный на эту должность. Малоопытный, но грамотный молодой специалист. Поливанов выразил своё недовольство таким вот, панибратским, отношением к нему. Он возмутился:

    - Что вы кричите, Николай Андреевич, как будто в вас камнями пуляют? Подойдите ко мне поближе и скажите то, что надумали словесно выразить. А я вам не собачка Жучка, а заместитель директора прииска. Или вы за короткий срок своего пребывания здесь про данный факт начисто позабыли?

     Горный мастер задыхался от быстрой ходьбы и от волнения.

    - А вам доложу, Степан Тимофеевич, - Сизых говорил быстро, сбивчиво и громко. - Вы, блин, акционеры и собственники, не о людях думаете, а только о баксах! О собственном кармане заботитесь! Вся здешняя густо заваренная каша не очень вкусно пахнет. А Кобылин, разведчик наш, сидит на двух стульях! И там, в управлении – главный геолог, и здесь не последний человек! Какой дурак сказал ему, что здесь есть золото?

     - Один из этих дураков – лично я,- огрызнулся Поливанов.- А вам чужие деньги, Николай Андреевич, рановато считать! С моё поработайте! Я здесь проходчиком начинал, когда вас, простите, ещё и в проекте не значилось. А в целом, неприятно. Ты, Коля, спасовал перед первым серьёзным самостоятельным шагом. Вот такой ты, получается, горный мастер!

     - На кой чёрт тут горный мастер?- Сизых распалял себя больше и больше, зарабатывал дешёвый авторитет.- Гайки на гидравлике считать или лопатой под струю подгребать пустую породу? Да и не слишком ли много тут почти у каждого лихих и самостоятельных шагов? Где запасные части?

     - А то вы не знаете. Ваш бригадир Плешаков на механической базе, в районном центре, лично за ними поехал? Но вижу, что вы тут, даже в качестве консультанта совершенно не нужны, Николай Андреевич.

     - Вот Федя Плешаков нужен,- горный мастер касался самому себе очень остроумным.- Да тут от его бывшей жены Пригожей больше проку было бы, чем от него самого. Народ бы веселила. А он пока во всех  делах на ключе Араго – ни уха - ни рыла.

    - Ты бы съездил в Москву, Коля, и сделал себе операцию по смене пола, - почти серьёзно посоветовал ему  Поливанов.- Ты же – натуральная баба, а не мужик.

     - Да я не посмотрю, что ты начальник и старше меня,- завопил Сизых, - лицо тебе по полной программе умою…

    Сизых так и решил сделать, как сказал. Распалившись, он почти вплотную подошёл к заместителю директора, но получил от него мощный удар кулаком в лоб. Разумеется, горный мастер упал навзничь. Встал на ноги, стирая грязной рукой кровь с подбородка.

    - Отойди отсюда в сторонку! – Порекомендовал ему Поливанов.- Иди и кури свой… бамбук. Потом лично решу, что с тобой делать.

     Махнув рукой, Сизых убрался отсюда по добру – по здорову. Почему-то опять пошёл в сторону горы. Там, у подножья лежало бревно, на котором можно было посидеть, перекурить и что-то обдумать. Вокруг Поливанова собрались работяги.

<< НАЗАД  ¨¨ ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]

Страница:  [3]