приключенческий исторический роман - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключенческий исторический роман

Лекомцев Александр  -  "Сотни голов - за одну"


Драгоценности анархистов

На поиски сокровищ

Под пулями – к удаче

Уходящие навсегда

Вечные разлуки

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]

Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru

    В основу повествования легли реальные исторические события. Не изменены географические названия городов, посёлков, стойбищ, рек, озёр и т.д. Имена и фамилии персонажей киноповествования вымышлены, в силу этических и морально-нравственных соображений.

    Упоминаются фамилии основоположников, теоретиков и практиков анархистского движения в России – Толстой, Бакунин, Кропоткин, Махно, Тряпицын и т.д.

    Пока клады анархистов Дальнего Востока России не найдены. Но вот, к примеру, один из них находится, предположительно, в пещере горного массива (напоминающую по внутренней форме небольшую комнату), лежащего между посёлками (Хабаровский край) Весёлая Горка и Ясный (Восточный участок Байкало-Амурской магистрали).  Отличительная его черта в том, что среди драгоценностей клада должна быть золотая статуя, изображающая обнажённую женщину, до полутора метров высотой. Но таких кладов, по утверждению старожилов (точнее, уже  внуков и правнуков тех, кто что-то об этом знал) на территории Хабаровского края немало. Именно здесь, что называется, приложила в начале двадцатых годов минувшего века свою руку к строительству «земного рая для народа», в числе других политических сил, и анархия. Но было бы не верным сказать, что многие творили «коммунизм» лично для себя. Немало представителей самых разных партий, группировок, союзов, конфедераций верили в святость и торжество «великих» идей. Правда, даже самые «праведные» из них тоже пролили немало людской крови.

    В романе же идёт речь о поисках совсем другого клада, не того, что до сих пор скрыт от людских глаз в одной из пещер… Впрочем, автор повествования выше уже указывал то место, где он должен находиться. Да и есть ведь предположение, что нет бесценнее того клада, который скрыт в Душе Человеческой, даже той, что заблуждается. Господь, конечно же, простит тех, кто не ведает, что творит. Но с теми, кто ведает, дела обстоят сложнее…  

 

--------------------------------------------

 

             Драгоценности анархистов

 

     На российском Дальнем Востоке только началось цветущее и знойное лето 1922 года, теряя сразу же свои быстротечные дни. Резкий надрывный крик кедровки смешался с настойчивыми обещаниями кукушки, которая всем, слышащим её, сулила долгие лета.   Но в своих пророчествах она явно заблуждалась или умышленно шла на обман. Впрочем, птица тут не при чём, ибо только человек человека подводит к бездонной пропасти лживыми посулами. Один меткий винтовочный выстрел – и убитая кукушка падает с ветки высокого кедра в густую траву. Неужели человек поверил в то, что птица способна обмануть его, Человека? Поэтому он отомстил ей за все свои беды и невзгоды. Нет! Дело совсем в другом. Человек голоден, и он убил эту птицу только для того, чтобы съесть. Для того он и отделился от небольшого конного отряда. Не о себе он заботится, о своих раненных товарищах. А кукушка тоже сгодится в пищу. Это большая птица, можно сказать, летающая курица.

     По таёжной дороге двигался большой конный отряд. Всадники были вооружены неплохо, но одеты – кто во что горазд – гимнастёрки, тельняшки, холщовые рубахи. Около полутораста человек. Это анархисты атамана Павла Плотова, по сути, остатки большого воинского подразделения известного красного партизанского командира, анархиста Якова Тряпицына. Буквально месяц назад, в 21 час 45 минут 9 июля 1920 года, недалеко отсюда, в селе Керби (Кербь) был осуждён и расстрелян атаман Тряпицын, начальник штаба (по сути, его жена и боевая подруга) Нина Лебедева-Кияшко, их соратники. Их похоронили на окраине села, часть анархистов была помилована. Потом произошло их перезахоронение. Но где находятся ныне их могилы, тайна покрытая мраком. Их судили 103 человека из выборных, судьба многих из которых до сих пор неизвестна. По всей вероятности, кто-то тоже был расстрелян, а кто-то пал жертвой кровавого мщения со стороны анархистов и, так называемых, левых коммунистов.

     По сей день идут долгие споры о том, кто же такие Тряпицын и Лебедева: ангелы истинной народной свободы или палачи народа. Об этих личностях написано у нас, России и за рубежом, столько объёмных томов документальной и художественной литературы, что, пожалуй, их посмертной славе позавидовал бы любой не только нынешний гламурный герой, но и любой политический деятель… всех времён и народов. Но до сих пор никто не знает, где правда, а где ложь. Вряд ли для руководящей кремлёвской кучки было глубокой тайной то, что творили анархисты Тряпицын и Лебедева на берегах Тихого Океана. Тут была замешана большая политика. Никак нельзя было отдавать Николаевск-на-Амуре и Владивосток японцам и дать возможность укрепиться здесь белогвардейцам. Вот причина жестокой и кровопролитной войны в Низовьях Амура. Тут цель оправдывала средства. А виновные были нужны, прежде всего, для того, чтобы «кремлёвским мечтателям» показаться перед зарубежными друзьями и врагами относительно чистенькими.

     Разумеется, святыми Тряпицын и Лебедева со своим многочисленным отрядом не считались. Буквально почти за год до их казни они уже, по сути, вели войну на Дальнем Востоке с белогвардейцами, японцами и… красноармейцами, теми, которые окончательно приняли сторону большевиков. Здесь произошло примерно тоже, что с войском Нестора Петровича Махно, который очень большой кровью взял Перекоп. Большевики выждали момент, и спокойно расправились с остатками махновцев. Многих из них, кстати, тоже пощадили. Сумел и Махно бежать за границу. А ещё раньше, обманутые большевиками матросы-анархисты затеяли в Кронштадте бунт против существующей, в принципе, антинародной власти. Кончилось это тоже трагически. Под невским льдом осталось множество братков в тельняшках, именно, тех, кто и принимал самое активное участие в Октябрьском перевороте 1917 года. Подобное предательство коммунистов произошло и в конце восьмидесятых годов минувшего века. Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв, не учитывая мнения народного референдума о сохранении Советского Союза в существующих рамках, сдал мощное государство на откуп заокеанским политикам и монополиям. Часть политиков не таких уж и давних событий умело «перекрасилась», перестроилась и на хребтах российских мужиков и баб въехала в очередной земной рай, превратив страну в Большую Кормушку для… избранных. Разумеется, не народом.

     Не за такое вот «светлое» будущее гибли анархисты Плотова, да того же, Тряпицына. Не за такое… Но верили, надеялись, порою ошибались. Что ж поделаешь, становились порой и невольными убийцами невинных людей. Разве же иной раз в такой кровавой мясорубке разберёшь, где свой, а где – чужой. Конечно же, занимались и экспроприацией…  экспроприаторов. Но разве ж только они? Мало ли вывезли за границу добра представители семьи Романовых, всяких и разных царедворцев и обычных белогвардейцев, бандитов, а-ля красных и прочих.

     Но то, что Яков Тряпицын и Нина Лебедева-Кияшко  награбили две баржи добра, по утверждению некоторых нынешних, как бы, историков, мягко сказать, ложь. Неправда заключается не в том, что они не отбирали у богатых нечестно нажитое. Крамола кроется в другом. Якобы, «красные» руководящие анархисты собирались бежать со всем награбленным за границу, в частности, в Америку. Они-то, как раз не собирались, в отличие от тех, кто это сделал и… делает. Тряпицын и Лебедева были патриотами своей страны. Возможно, что-то неверно понимали и потому вершили кровавые дела. Точнее, их руками они творились сверху, до поры-до времени. Когда стало понятно, что товарищи по, так называемому, политическому левому крылу их подставили… к стенке, то было уже поздно.  Самое-то ведь интересное и страшное заключается в том, что эти жуткие сказки о Тряпицыне и начальнике штаба его отряда Лебедевой-Кияшко ныне выгодны не только тем, кто страдает по минувшему «справедливому» строю, но и другим, кто уже построил (для себя и своих близких) свой раёк (чужими руками). Они теперь, грея свои косточки на Майорке и Хургаде на пляжах при личных дворцах говорят: «Вот видите, как всё не хорошо было задумано В.И. Ульяновым-Лениным». Одним словом, у Егорки – на всё отговорки.

     Если бы знал тот же атаман Плотов, что не обретёт российский народ счастья, равенства и братства даже ценой великих потерь, разве стал бы он сражаться и японскими интервентами, белыми и… красными ни на жизнь, а на смерть. Он знал, что сейчас ведёт остатки своего отряда к гибели, в то место, где уже месяц назад, 3 июля 1920 года, была установлена Советская Власть. Павел знал, что большинство его анархистов ждёт участь Тряпицына и его подруги Лебедевой.

     Почти в конце его отряда двигалось несколько тачанок, обоз  с походной кухней, ранеными, боеприпасами, кое-каким фуражом. А впереди колонны развивалось чёрное знамя анархистов. Края его изодраны в клочья. Местами штандарт, видавший виды, прострелен пулями, в пожогах… Но в центре полотнища знамени, всё же, угадывался мутно-белый череп с костями под ним…  крест на крест.

     На одной из повозок-телег полулежали раненые. Бородатый мужик с повреждённым бедром играл на гармони, задушевно выводил «Калинку». Правда, зачастую сбивался и фальшивил, ибо наверняка музыкальную грамоту познавал не в консерваториях. А интересовался, что и как, про гармонь у таких же самородков или, может быть, полных неучей, как и сам. Странное существо человек. Ведь даже в явный момент приближения собственной смерти он выкраивает минуту на то, чтобы, если не повеселиться, то посмеяться, пошутить, позубоскалить, в крайнем случае, улыбнуться.

     Во главе отряда на гнедом коне ехал сам, совсем ещё молодой командир, Павел Плотов, в трофейной гимнастёрке цвета хаки, галифе такой же окраски и дымчатой папахе. Чёрные глаза, такой же, смоляной, вьющийся и слегка кудрявый волос на голове… до плеч, удлиненное лицо. Если не красавец, то заметный парень. Юный атаман пришёл в революцию из Питерских железнодорожных мастерских. Сначала воевал на стороне большевиков, потом выбрал свой путь. Он посчитал окончательно и бесповоротно, что только Анархия даст российскому народу истинную свободу, приведет человека к настоящему братству и равенству. Плотов был уверен, что со временем, так произойдёт во всем Земном Мире.

     Рядом с ним начальник штаба отряда, на белой молодой кобылице, юная Юлия Фокина. В расстегнутой кожанке и маленькой серой кубанке. Белокурая, синеглазая со счастьем и одновременно с едва заметной печалью во взоре. Оба при портупеях, с маузерами в деревянных кобурах и шашками на ремнях. Романтика революции захлестнула и её. Вероятно, философия Великого писателя и анархиста, со своей человеческой и христианской моралью, Льва Николаевича Толстого сделала своё дело.            И Юлия всей душой и трепетным сердцем приняла революцию, приехав сюда, на Дальний Восток, из относительного питерского благополучия бороться за счастье народа. Правда, она, как и представители других политических партий и группировок, не интересовалась у крестьян, рабочих и разночинцев, нужна ли им такая кровавая «забота» о них. Но тот, кто верит, тот и на коне.

     Да, этот отряд был небольшой частью того,  довольно многочисленного воинского соединения, которым командовал незабвенный анархический атаман Яков Тряпицын, которого расстреляли красные на огородах села Керби (ныне и уже давно посёлок имени прославленной лётчицы Полины Осипенко).  Конечно же, Тряпицын был не из тех, кто заседал в Губкомах и прочих советских учреждениях, грозящим вскоре в большом количестве появиться и Дальнем Востоке России. Яков воевал за «свободу народа» и «крестьянское счастье».  

    Разумеется, что понятие «счастье» он трактовал по-своему. По-разному относились и относятся к его личности, характеру, революционной миссии наши отечественные (да и зарубежные) историки и литераторы. Одним словом, что было, то было, и пусть многое покрыто мраком… возможно, так лучше, во всяком случае, выгоднее для нашей российской летописи – не знать… не понимать.         

     Правой рукой Юлия Фолина, сидящая верхом на белой кобылице, держала поводья, а левой поглаживала густую гриву своей белой кобылицы, боевой подруги, как говориться, о четырёх ногах. Юлия нежно и с любовью глядела на Плотова. 

    - На западе России, да и в Сибири, Пашенька, гражданская война давно закончилась, - сказала она задумчиво - а тут, на Дальнем Востоке конца и края её не видно. Вот такой нынче у нас 1920 год.

    - Славная моя, Юленька, как ни крути, в одну постель мы с тобой ляжем. В одну! Вслед за нашим славным атаманом Тряпицыным. Эта постель могилой называется. Скоре всего и могилы-то не будет. Зароют нас большевики, как собак, в какой-нибудь таёжной канаве – и всё! Совсем скоро, через часа четыре, на приисках будем, в селе Керби. Там нас уже краснопузые ждут. Вот так-то, моя дорогая, начальница штаба уже не многочисленного анархистского отряда, а жалких его остатков.

     - Как я их ненавижу, большевиков этих!

     - А мы ведь с тобой, Юлька, меньше года тому назад в красных ходили. Да ведь и по бумагам в них  и ныне числимся, как и покойный наш атаман Яков Тряпицын. Царство ему небесное. Но теперь ты их ненавидишь.  Ах, Юлька, Юлька! Ненавидеть надо врага с его дьявольской идей. Обидно очень, что там ведь, среди комуняк, сотни наших товарищей осталось. Не разобрались в ситуации, а может, решили по лёгкой стезе пойти. Но судить их за это стоит. Предатели! В большинстве своём.

     - Не по головке же их гладить за то, что они против народа пошли. А он, народ российский, ничего и не понял, и всё ещё верит тем, кто уничтожает его, кто не даёт ему ни каких шансов и возможностей быть свободным и счастливым. Да и детям детей наших не будет радости от этой чёрной и не простой власти.

     - Как всегда, ты права, Юля. Я в данном случае поддерживаю лозунг коммунистов «Кто не с нами, тот против нас». Они теперь, оставшиеся в рядах самого Дьявола, не только наши идеологические враги, но и рода человеческого. И щадить их не стоит! Тот, кто хоть однажды молился на эту «красную тряпку», будет поклоняться и другой. При любой власти эти сволочи останутся на плаву, одеты, обуты, при деньгах и власти. Это нелюди! Будем драться до последней капли крови с ними за слёзы народа, за люд ограбленный, униженный и оскорблённый. 

     - Мы прозрели, Пашенька, люди наши прозрели. Был же Кронштадт, да многое, что было! Сколько они людей-то угробили невинных. Куда делся Нестор Петрович? Куда? Не его ли руками Перекоп был взят?

    - Понятное дело. Раньше им народ свято верил, а теперь их боится. Русский человек слишком прост и… доверчив. Не все спасутся. А Махно, свет славянской анархии, мне верный человек передал, сейчас то ли в Мюнхене, то ли в Париже. Жива анархия –

истинная свобода – и жить будет!       

     Один Бог знал, верил ли в то, что сам-то говорил, Плотов. Но, как водится, заваренную кашу надо было кому-то расхлёбывать. Это выпало на долю левых эсеров и анархистов, именно тех людей, которые боролись за счастье и свободу народа, не щадя живота своего.  А всё было бы совсем по-иному, если бы один господин, не объявил себя «товагищем», не заявил бы, что «Владивосток дагеко, но гогод-то нашенский…» Если бы не это, то и ныне, существовавшая ранее, Дальневосточная Республика, процветала. Но не дано России Дальней ни радости, ни счастья, и сейчас её доят, что смирённую коровушку, до кровушки в сосцах. До каких же пор один мужик двух генералов будет кормить, до какого-такого исторического момента жить будем по чёрному принципу: «Один с сошкой – семеро с ложкой». Если таятся в недрах нашей земли несметные клады, если богата Россия лесами и прочим, если сохранились и действуют мало-мало какие-то заводы и фабрики, то ведь не выкормышам бывших комуняк и уголовных элементов всё это принадлежит, не клановой группировке, которая прикрывается чумной вывеской «государство», не губернатору, не депутату, а народу. И если, господа, вы распродаете ту землю, на которой родились многие миллионы добрых трудолюбивых людей, и всё, что под ней и на ней, не забывайте, что о том, что сбываете по-дешёвке отнятое и ворованное у тех, кто кормит не только вас, но ваших «особенных» папаш и мамаш, дедушек и бабушек. 

    - Но как бы там не было,- взгляд Павла стал суровым,- есть, Юлия, истинный Божий Суд. Он пострашней будет даже самых кровавых революций и репрессий. Все мироеды за злодеяния свои ответят. Придёт тот час, когда жажда будет их мучить вечная, но не придётся извергам не напиться ни крови, ни воды.

    - Погоди! Настанет, Паша, время, когда дети их детей преобразятся, станут новыми князьями и боярами и забудут начисто о том, что даже их гнусные пращуры вышли из народа. Это сейчас новые господа бога хают, порождая свое крамольной идеологией тупых и беспощадных идолов, но придёт время, когда строить они храмы, подобные божьим, и попы продажные будут освещать кадилом своим пивные и дома терпимости, совершать крёстные ходы вокруг частной собственности.

    - И беда их, этой чёрной своры в том, - и дьяволов с кадилами, и тех, кто посчитали, что со всем награбленным уйдут в ад свой кромешный, ибо рая им не дано,- что ведают они то, что творят. А Яшка Тряпицын не ведал, он просто верил… Не ведомо нынешним красным боярам, что всё добро, имеющееся  в Обители Земной, дано всем людям в равных долях и на временное пользование. А свинья в золотой карете таковой и останется, и ведь умирать-то ей нельзя, ибо не Человеком она предстанет перед Всевышним. А смерти нет, Юленька, особливо для тех, кто за народ жизни свои отдаёт. Пусть даже не вспомнят о нас потомки, а героями и страдальцами назовут совсем не тех, кто жил помыслами народа своего, но Господь-то нас не оставит.

    - Оно верно, Паша. Дерьмо всегда на плаву, на виду, а истинное золото – в глубине. Но оно-то ведь – драгоценный и благородный металл.

    - Ещё и о том мечтаю, что бы сказал потом наш когда-нибудь о России Дальней словами Пушкина: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет». Мы ведь не в гостях на земле своей. Ведь смешно и страшно видеть, как мать кормит не собственных младенцев, а тех, кто и матерью-то её считать не будет и продаст, встав на крепкие ноженьки. Вот ради чего мы живём, Юленька, вот ради чего и погибнуть нам дано. Такая смерть многих жизней стоит. Да и не смерть это вовсе. Ведь тот, кто ради себя живёт и себе подобных убивает, ради живота собственного, тот и не живёт вовсе. Он мёртв, и родиться ему не дано… ни в каких добрых мирах. Потому такое происходит, что в душе его вечный ад, и суждено ему не скоро прийти к Истине и Богу.

    Навстречу отряду подъехали трое всадников, разведка анархистов. Все воины бравые. Кому, как не сильным, смелым и справедливым, думать и заботиться о том, чтобы завтра взошло солнце над Россией. Не это светило, что зажёг во время оно над Миром Господь, а совсем иное – Солнце Свободы. Да и последить надо, чтобы не продали его ушлые и продуманные туда, за океан, где свобода покупается и продаётся или освобождается под залог. У кого баксы, тот и президент или сенатор, или свободен более, чем другие.

    - Отряд! – Приказал громко Павел Плотов всей колонне.- Отряд, спешиться! Отдохните, братки, с полчаса. Кости разомните. Ранеными займитесь… А кого надобно предать земле, так тех - закопать! С почестями закопать, но тихо, без истерик и салютов.

     Павел и Юлия тоже спешились, как и все.

    - Паша, - озабоченно сказал один из разведчиков,- нас в Керби ждут. Приезжие комиссары, чекисты, зелёные стрелки и всякие, разные задолизы  новых императоров. Каждый второй из них – пьян в стельку. А может, и все, поголовно. Это они страсть как любят.

    - Что делать-то будем, Гриша? - Скорее не спросил, а утвердительно заявил Плотов.- Раздавим красную сволочь?

    - Раздавим?  Как же! Чёрта с два! – Григорий отвёл в сторону взгляд.- Как люди говорят, дурак думкою богатеет. Я знаю, Паша, что ты, хоть и молод, но истинный отец наш. Ты есть отважный атаман анархистов Плотов. Уважают и понимают тебя все свободные люди. Но сам же видишь, что от семи наших усиленных эскадронов две сотни человек-то осталось. А то ведь и того меньше.

     - Выстоим и сомнём их, Гриша. Намотай себе на ус,- Павел был настроен решительно,- анархисты никогда не боялись смерти. Погибнуть за свободу и Отечество – это прекрасно!

     - Пашенька,- глаза Юлия загорелись,- умрём за свободу!

     - Дурное дело – не хитрое,- махнул рукой Григорий.- Ну, как знаете. Ежели надо, значит, и я на такое согласный.

     - Шибко им много,- подтвердил самый молодой разведчик.- Трудно будет одолеть эту свору.

     - Много, это факт,- подтвердил второй разведчик, рыжеволосый, в годах уже, - на кажного нашего – по десять ихних будет. И пулемёты «Максим» у них имеются в наличии. По нам они, факт, не из мамкиной сиськи пулять станут. 

    - Как я их ненавижу, Паша,- Юлия сжала правую руку в кулак. - Мы с ними доигрались, верили им. А они нашими руками с контрой сражались. А теперь – удар в спину нам и всей революции… Они уничтожили Россию! Их лидеры, да и слуги их, заменили бывших князей и бояр. Как народ не может понять, что он обманут

    - Кто же знал, что так получится! Кто знал? Ты или я? – Павел произнёс это тихо. – Пока разбирались – время упустили.  Да и под беляцкими пулями мы оставили многие тысячи лучших своих людей. Такая вот, малина-земляника.

    - Мы пойдём, однако, Паша,- сообщил Григорий.- Делами надо кое-какими заняться.

    - Да, ступайте!- Сказал Павел. – Распорядись, чтоб коней покормили и в порядок привели.  Да и оружие должно быть в норме.

    - Само собой!  Как же иначе,- ответил Григорий.

     Григорий и разведчики ушли. А Павел и Юлия уже вдвоём продолжали всё тот  же разговор. В их молодых сердцах, не  угасал и не собирался угасать задор борьбы и надежды, жгла душевная горечь за судьбу поруганной России.       

    Анархисты угрюмо поили лошадей водой из таёжной речушки, что струилась недалеко от дороги. Имелся помимо жалкого овсяного фуража для коней кое-какой корм. Разнотравье. Благодать! Когда кругом цветущее лето, разве можно думать о смерти? Но угрюмые лица анархистов явно свидетельствовали о том, что дети «матери свободы» готовились ко всему и, понятное дело, к ней, к неминуемой гибели.                                                

 

     Другое дело - большевики. У них был в Керби пир на весь мир. Всё тут ясно. Всё!

Пьёт все село. Может быть, не каждый, как следует, сыт, но выпить найдётся. И начальство пьёт по избам, и кабинетам, да молодушек здешних обнимает, коим одна-то и свобода нужна не для души, а, всего лишь, похотливого тела. И здешние аборигены-негидальцы пьют, и мужики местные, и даже воины-ленинцы… чрезвычайного и особого назначения, «чоновцы», но в меру, и «зелёные» стрелки (по сути, уже «красные»). Почему «уже»? Да потому, что, как раз, «зелёные», в основе-то своей, то есть большей частью из анархистов. Как бы, осознали, что истина за большевиками. Но вот они так и оставались на первых порах своего плена или окончательного перехода на сторону красных, «зелёными».

    Один вот и сидит на завалинке с винтовкой, папироску покуривает и тихонько (но ответственно) из горла литровой бутылки самогон попивает. А женщина, уже пьяненькая, так к нему и ластится и даже норовит руками в штаны залезть.

Но он с ухмылкой и прищуром (видать, вождю мирового пролетариата подражает) и говорит:

   - Нам, чоновцам, красным войскам чрезвычайного и особого назначения никак нельзя отвлекаться от возможных нападений на нас анархистской гидры. Мы такие вот, принципиальные, ленинцы. Один человек семерых берёт на себя, как медведь. Так что, погоди, Палаша, ласки не своевременные устраивать. Лучше выпей малость. Для будущей радости и свободы от всякой эсеровщины и анархии. А средь бела дня не очень хорошо миловаться. Хоть и сам начальник, но надо мной есть тоже командиры.

   - Так ведь всё село пьяное, как взбесилось. Уже победу празднуют. Окромя того ведь, товарищ Гранович, как раз, к месту наша полюбовность и будет. Анархисты покуда далековато. Я-то знаю, у меня братишка у красных – в разведке. У нас ведь всё с вами решено, Евстрат Акимыч. Вы же меня в жёны пообещавши взять, дажеть с дитём малым. Вы же ведь и жениться на мне задумали… громогласно.

    - Я-то, завсегда. Партия большевистская прикажет, так я и на кошке поженюсь, а не то, что на тебе, Палашка. Но ты вот должна по-государственному осознавать и понимать, что и сближение разных полов – это не хухры-мухры. Дело это тоже государственное и общественное. Глупая ты баба. Видать, и Пушкина с Марксом не читала. Однако, приобнять тебя малость могу, потому как…

    Но договорить и приласкать Палашу он не успел. Среди бела дня из густых кустов вылетела финка и вошла чоновцу прямо в левый бок. Он и ойкнуть не успел, завалился набок, выронив винтовку из рук. Женщина вскочила с места и хотела уж было закричать, но увидела вышедшего к ней крепкого анархиста, в бушлате и бескозырке, обвешанного гранатами и пулемётной лентой через плечо. Он сказал:

    - Это был пламенный привет красным псам от ещё уцелевших матросов из Кронштадта! А ты, Палаша, любовь разводишь с красными кобелями. Не хорошо это. Твой мужик, Максим, истинный друг свободы, в борьбе с японскими интервентами погиб. А ты вот… Но живи, если хочешь, потому что дитё у вас малое имеется. Знаю.

    - Так оно, и жить ведь, Константин, как-то, и нам, бабам, надо. Не с мёртвыми жеть. Дак, ведь и большевики, они ведь тоже за свободу.

    - Они воюют за собственную свободу, при том часто чужими руками. Они уже и посты все начальственные меж собой разделили. Впрочем, некогда тут разговоры разговаривать. Беги-ка отсюда, красная подстилка. Ко мне вот, слева по курсу, целая компания пьяная сюда шагает с наганами.

     Палаша, не раздумывая, бросилась бежать. Двое из красных уже подошли к холодному телу командира Грановича. Увидев, что мёртвый, сняли с голов папахи. А Константин, незаметно вырвав зубами чеки из гранат, обе зажал в руках, подняв их вверх. Он пошёл навстречу группе подвыпивших «зелёных стрелков» и чоновцев. Один из них, сплюнув в сторону, сказал:

    - Ну, палач балтийский, отгулял ты своё! Как же и в плен возьмём тебя, Костик, и шкуру с живого сдерём. На том свете будешь помнить, как товарища Грановича порешил.

    Они обступили анархиста кольцом, а тот, улыбнувшись, разжал руки, и гранаты упали им под ноги. Константин сказал просто и даже с издевательской улыбкой:

    - И это тоже пламенный и ласковый привет из Кронштадта!

    Раздался мощный взрыв, так как сдетонировала и часть гранат, висевших на поясе у матроса.

 

      Чтобы понять метущееся настроение анархистов  и страстное желание многих из них отдать свою жизнь за свободу, стоит хоть немного обрисовать ситуацию, которая сложилась в России Дальней почти сразу же после Октябрьского переворота 1917 года.  Если сказать, что ситуация была сложная, это значит, что ни сказать ничего. В январе 1918 года власть перешла в руки Советов в Николаевске-на-Амуре и по всему российскому Сахалину. Надо сказать, что в состав таких Советов здесь, на Дальнем Востоке, состоял из рабочих, крестьянских, солдатских и офицерских депутатов. Они буквально за несколько месяцев распространили свою власть и на Николаевск, и на Сахалин. Большинство в Советах составляли большевики, но входили в их состав меньшевики, эсеры, максималисты, анархисты и беспартийные. Мало помалу, но жизнь, как бы, налаживалась. Велось даже строительство, проводились культурные мероприятия, концерты, лотереи, выставки… Но если вдруг русскому мужику становиться хорошо даже при власти, о которой он мало что знал и ведал, то кому-то, за бугром, становиться от этого плохо.

    По этой причине в апреле 1918 года в порту Владивостока началась высадка японских военных интервентов. Разве ж только они были из Страны Восходящего Солнца? Увы, сюда прибыли крупные милитаристские соединения из США, Франции и других стран. Началось повальное истребление местного населения и грабёж. Материальные и художественные ценности уже на третий день после начала иностранной интервенции стали вывозиться за границу.  Вот ту-то подняли голову недобитые белогвардейцы и те, кто не понял и не желал понять новых веяний. Большевики, надо сказать, тоже не очень хорошо себя вели с местным населением. Хватало убийств, насилия, разбоя… Именно те, кто сейчас ополчился против анархистов, скромно умалчивает о том, что и «чистые ленинцы» ничем не гнушались. «Заботливые» иностранцы окрестили это движение «Белым». Ясно для чего. Именно для того, чтобы разделять и властвовать, создавать на территории России множество марионеточных государств, типа нынешних Косово. Им нужно было добраться до сырьевых запасов Великой Страны. И тут, конечно, большевики поступили правильно, заняв круговую оборону. Да и надо было что-то делать. Ведь войска иностранных интервентов в августе 1918 года подошли к Хабаровску. В то время он являлся административным центром Российского Дальнего Востока.

     Ситуация осложнялась тем, что к Хабаровску подтянулись и белые банды атамана Калмыкова. Если коротко, то 25-28  августа 1918 года город решено было сдать белоказакам и перейти на метод партизанской войны с иностранными интервентами и белогвардейцами. Но в Николаевске-на-Амуре Советская Власть ещё существовала. Но продержалась она не долго. Японский морской десант на дивизионе миноносцев под командованием контр-адмирала Тикорадо 9 сентября этого же года высаживается на чужой берег и захватывает Николаевск и Чныррах, включая и крепость.

    Но иностранные интервенты не собирались, как выражается определённая часть отечественных СМИ, останавливаться на достигнутом. Второй дивизион японских миноносцев под командованием капитана Ямомото начал движение вверх по Амуру в сторону Хабаровска. Но описание событий тех кровавых лет заняли много бы страниц. Главное тут заключается в другом. По каким-то странным причинам, никто из представителей зарубежных политических кругов до сих пор не акцентирует внимания на том, что в апреле 1918 года милитаристская Япония (вместе с другими странами), по сути дела, без объявления воны напала на Россию и развязала эту… войну.

    Японцы, которые непрошено явились в «гости» на нашу территорию, не с очень добрыми намерениями, по сей день обвиняют именно Якова Тряпицына в том, что он и его сравнительно не большой отряд задал перца в Николаевске-на-Амуре предприимчивым  и недобрым дальневосточным  соседям. Да и не только там. Тряпицын, всего-навсего, стал жертвой «мудрой» Ленинской политики, оказался тем самым стрелочником, кости которого с большим наслаждением и удовольствием перемывают, как будто, истории, истолковывая факты так, как им желается. Молодой, умный и сдержанный в своих действиях  Яков Тряпицын оказался очень решительным человеком и настоящим патриотом России. А то, что произошло, то должно было произойти: Николаевск должен был сгореть, чтобы не достаться врагу. Никто ведь тогда не знал даже там, в Кремле, что иностранные интервенты пошутят (пока им, как следует, не дадут по зубам) и отправятся восвояси. Ведь это была война, которая, как бы, нигде не значатся. Значит, Япония находилась с Россией в состоянии войны за долго до начала Второй Мировой. О чём же, вообще, может вести речь теперь это страна? И на каком основании она претендует на часть Курильских островов? Господа, тут просматривается самая элементарная наглость.

    Что же произошло в Николаевске-на-Амуре и почему прославленный боевой партизанский командир, в отряде которого насчитывалось около трёх тысяч воинов (далеко не все анархисты) не просто потерял авторитет, но и был расстрелян… в угоду японских милитаристов? Всё просто. Коммунистическая Москва не хотела ссорится в те поры с Японией и готова была наказать даже тех, своих же товарищей по оружию, которые ни в чём не виновны. Тут, к бабке ходить не надо, чтобы догадаться, что Тряпицын, сжигая город, выполнил чьё-то распоряжение свыше. Скорей всего, приказал ему поступить именно так, а не иначе, даже не сам Иероним Уборевич (очень большой советский военный и авторитет и начальник того времени), а кое-кто поглавнее. Или его «ответственные товарищи» бросили в пекло и сказали: «Решай сам, Яша»? Глупость! И преступная близорукость на совести не только тех, кто дал распоряжение расстрелять воинов революции, пусть анархистов. Что ещё понапишут многочисленные «историки»? Чей заказ они выполняют сегодня?

     Тот, кто занимался изучением этого вопроса, прекрасно помнит о ноте советского полномочного представителя Л.М. Карахана правительству Японии (в 1920 году), где прозвучали извинения, за так называемый, николаевский инцидент. Мы извинялись, получается, как бы и за то, что в результате интервенции Японии и других государств Антанты, мы дали захватчикам настоящий отпор. Карахан от имени Советского правительства просил прощения у врагов за то, что в начале 1920 года город был окружён отрядом красных партизан под командованием анархиста, тверского мещанина Я.И. Тряпицына и взят им. Всё бы закончилось полюбовно, потому что вслед за соглашением о капитуляции белогвардейцев было заключена договорённость «О мире и дружбе японцев и русских». Не голословно ли утверждение, что после этого партизаны вошли в город и уничтожили всех сдавшихся в плен белогвардейцев. Зачем и почему? Да только потому, что, на самом деле, получается, что не сдались в плен белогвардейцы. А если сделали это, то далеко не все. Доказательство тому имеется убедительное: японцы отказались разоружаться. Не может ведь так быть: одни сдались, а другие – нет. В данном случае, нелепость, потому как Антанта очень даже активно поддерживала, так называемое, белое движение на Российском Дальнем Востоке. А на какие-то условия, как бы, пошли, потому что вломили им россияне по полной программе.

     Воины Страны Восходящего Солнца не только не пожелали расставаться со своим оружием, представив, что это «мечи самураев», но и подло, вероломно напали на штаб партизан. Это после соглашения-то! В бою Тряпицын получил ранение. Ну, здравствуйте, пожалуйста! Что должен был в данной ситуации делать боевой офицер, кстати, который добровольцем пошёл на войну с Германией в 1914 году. Тогда он получил за храбрость Георгиевский Крест, ему было присвоено звание прапорщика.

     В этом тенденциозном документе, копию которого удалось Плотову прочитать в Де-Кастри, в одном из сёл Нижнего Амура. Тогда он шёл с отрядом с Нижнего Амура в устье Амгуни. Там он встретил чекиста Вильям Чебалин, старого друга и знакомого, с которым накоротке общался в юности ещё в Петрограде. А тогда, в Де-Кастри, Чебалин пригласил его в одну из изб, в которой временно остановился… по важным делам. Когда они по чуть-чуть выпили первача, Вильям предупредил Павла о грозящей ему опасности и показал этот несуразный документ государственной важности, под страхом смерти. Там ответственные товарищи нагородили чёрти что. На пожелтевшей бумаге, прошедшей через немецкую пишущую машинку с русским шрифтом под названием «Ундервуд» было чёрным по белому (точнее, по пожелтевшему) напечатано, что в ответ на нападение японцев партизаны Тряпицына  подвергли мощному обстрелу нападавших японцев, японское консульство и бараки, занятые японскими войсками. Погиб также японский консул Исида и 184 женщины, находившиеся в здании консульства. Деревянный дом сгорел в результате артобстрела. Постарались партизаны. Но какого чёрта делали в консульстве почти двести представительниц женского пола. Потом злой и жестокий Тряпицын, как считали уже тогда иные «умники», находящийся в окружении криминальных элементов, приказал расстрелять японских военнопленных, белогвардейцев и всех тех жителей Николаевска, которые отказались покинуть город с партизанским отрядом. За всё это расстреляли его, Лебедеву и самых главных и опасных анархистов.

     - Что ты на это скажешь, Паша?- Чебалин налил в кружку самогона себе и Плотову.- Я знаю, ты будешь со мной спорить. А того не знаешь, что мне велено при встрече с тобой, лично тебя и твою подругу Юльку Фолину ликвидировать… без суда и следствия.

     - Вилька, я знаю, что ты не собираешься, так поступать,- Плотов выпил залпом.- Да нам уж скоро и уходить отсюда. Потерпи. Никто не узнает, что я с тобой встречался. А всё, что здесь, в этой сраной бумажке написано, малина-земляника, сплошная не правда. Ведь я же был в Николаевске в это время. Не просто был, но находился рядом вместе с Яковом Ивановичем и его Ниной. И Юлька с нами находилась. Мы немножко праздновали тогда. И ведь было что отмечать. Казалось, малина-земляника, что мы с япошками, после того, как город захватили, полюбовно договорились. Почти мирно. Я тебе расскажу всё, как есть, Вилька, а ты послушай. Ночью уйду со своим отрядом отсюда. Потерпи. Да ведь пойми ты, чудная голова, что не мы в опасности, а ты со своими залётными чекистами. Вас трое или четверо, а нас… ну, поболее будет.

     - Какая мне разница, Паша! Вы ведь все – покойники. Ведь ты идёшь на Амгунь, значит, торопишься к собственной смерти. Нигде вы теперь не спасётесь. А ты и Юлька твоя приговорены к расстрелу. Говорят, что вы точно такие же, как Яшка и его Нина…эта самая любвеобильная женщина Лебедева-Кияшко.

    - Не надо о ней так, Вилька. Это прекрасная дама и она любила своего атамана. А если мы такие же с Юлькой, как они, то не зря жизнь свою прожили. Ты послушай, как всё было, малина-земляника, а потом уж и суди…

     - Валяй! За всё про всё даю тебе десять минут! А там, чтобы я и мои сопровождающие тебя и твоих черепоносцев не видели! Благо, они полные дурни, не поймут, с кем я сейчас якшаюсь. А если поймут, то… Выпей ещё малость, а потом… говори!

      Плотов кивнул  головой, налил самогону себе и Чебалину. Они выпили, закусив жёлтым, почти ржавым салом, и Павел начал рассказ. А всё происходило так… В конце февраля 1920  года партизанский отряд Тряпицына окружил Николаевск-на-Амуре и тут же послал в город парламентеров, которые шли  к иностранным интервентам и белогвардейцам с предложением сдаться и провести мирные переговоры. Посланные с ответственной и опасной миссией во вражеский стан анархисты не вернулись назад. Чуть позже их трупы нашли на льду Амура.

    - Вилька, ситуация была сложная,- сказал Плотов.- Яков Иванович делал всё, чтобы не произошёл конфликт между нами и япошками. Ведь ты же знаешь, что мы, анархисты-партизаны, выступали теперь не от имени России, а Дальневосточной Республики.

     - Да, согласен. Но тоже территория не малая. Забайкалье, Приамурье, Приморье, Камчатка и Северный Сахалин, который самураи уже считают своим.

     - Морковку им в нос,- Плотов выпил ещё.- Сахалин был и будет российским!

     - Я тоже так считаю!

     - Хоть и существует документ, в котором Яков Иванович утверждает, что Николаевск 28 февраля взяли без боя. Немного пострелять пришлось, малина-земляника. Но совсем малость. Потом, когда япошки поняли, что им с нами не справиться, пошли на перемирие.

     В этот же день, что называется, рассортировали белых. Кто перешёл на сторону красных, тех даже арестовывать не стали. С японцами устроили братание. Всё говорило о том, что мирный договор (какой – ни какой) действует. По этому поводу даже был устроен банке в тряпицынском штабе. Разумеется, пили, обнимались, шутили, даже обменивались адресами… А следующим вечером отряд под командованием майора Исикавы, самым подлючим образом, внезапно напал на расположение отряда Тряпицына.  Бой был страшным и жестоким, в нём погибли многие анархисты. Ранение в ногу получил Яков Иванович. Его верная подруга и начальник штаба Нина была с ним рядом. Павел и Юлия помогли ему выбраться из горящего здания.

     Вот тогда-то Тряпицын дал настоящий бой японцам и белогвардейцам, показавшим себя тоже не самым лучшим образом, именно тогда анархисты дрались отчаянно, уже не оглядываясь на то, что их кто-то осудит и не поймёт. Вся тяжесть и необычность положения заключалась ещё и в том, что часть зажиточных горожан встали на сторону японцев. Некоторые – с оружием в руках. Но и на это раз всё могло, как говориться, уладиться… с божьей помощью. Когда сдались солдаты гарнизона, японское консульство отказалось это сделать. За каким-то чёртом, полномочные представители Страны Восходящего Солнца, отказались последовать примеру своих воинов. Таким образом, в ответ на это 2 марта боле 850 японских военнослужащих и гражданских лиц были взяты в плен и уничтожены. Но ни в шахматы же было играть с врагами, которые пришли на твою землю с самыми злыми намерениями?

     Тряпицын знал, что с наступлением весны японцы не успокоятся. Растает лёд – в Николаевске нарисуется флот наглых интервентов. Телеграф японцы вывели из строя, и, якобы, поэтому на помощь отважному командиру Якову Ивановичу Тряпицыну не могли прийти большевистские отряды красных партизан. Но уже стало ясно, что «верные» соратники предали анархистов. В май 1920 года на Николаевск пошли три канонерские лодки, несколько пароходов и барж с десантом. Вот вам и перемирие с японцами! Разумеется, анархистам ничего не оставалось делать (и это было предопределено логикой событий), как расстрелять пленных японцев и белогвардейцев. Куда их было девать, сердечных?  Японская военщина нагло и наивно полагала, что тут их пленных солдат поят исключительно ромом и угощают деликатесами. Это же надо было Тряпицину, не расстреливая пленных японцев и беляков, дожидаться того «светлого» часа, когда появиться в Николаевке японский десант и перестреляет всех анархистов. Кстати, японцы не щадили не малого – ни старого. Они вели себя на чужой территории нагло и вполне заслуживали того, чтобы с ними обращались примерно так же. Всё справедливо. Что касается местного населения, то оно не раз было предупреждено, что город будет сожжён и всем надо будет, пусть с насиженных мест, но вместе с партизанами-анархистами. Но подавляющая часть жителей города даже ухом не повела. Ждала японцев. Как благодетелей, что ли.

     Из Чнырраха прозвучало ни одно радиообращение к тем, кто решил остаться. Да анархисты сожгли и взорвали практически все здания города. Проживало в то время там 19 тысяч человек, имелось 1200 домов. Но даже не лозунг коммунистический «кто не с нами, тот против нас» заставил действовать именно так Тряпицына и Лебедеву. Не безысходность. Ясно, что на этот случай, Яков Иванович имел определённые указания.

А ведь даже уже когда город был сожжён 1 июня 1920 года из радиостанции крепости Чныррах  было передано жителям Николаевска ещё одно, последнее сообщение. В нём, называя николаевских мещан товарищами, Тряпицын открыто и честно говорил, что это его сообщение и предупреждение последнее. Он сказал, что красная армия, в данном случае анархистский усиленный отряд, оставляет город и крепость,  радиостанцию взрывает и направляется в тайгу. Оставшемуся населению был дан полный отчёт о происходящем, и оно знало, что те, кто желал (а это большинство) эвакуировался. В низовьях Амура и по всему берегу, близ Николаевска, все селения были преданы огню. Их постигла участь города и крепости. Партизаны уничтожили всё то, чем могли воспользоваться иностранные интервенты. Всё здесь ясно и понятно.

    - Мы сделали это потому, - сказал Плотов,- чтобы японцам уныло было на нашей земле. А из горожан, кто хотел, тот ушёл. Это было, Вилька, большинство, малина-земляника.  Те, кто не пожелали, быть со своим народом – остались.

     - Ну, знаешь…

     - Знаю, Вильям, знаю, что кому-то выгодно было расстрелять самую верхушку отважных анархистов. Надо было большевикам отчитаться перед японцами, что виновные наказаны. Скажи, а в чём мы виноваты. Мы виноваты в том, что крепко любим свою родину и друзей не предаём.

     Павел молча встал из-за стола, обнял своего друга, теперь уже врага Чебалина  и вышел за дверь. Крепко задумался чекист, а Плотов шёл в расположение своего отряда, твёрдо уверенный в том, что в Николаевске были убиты, большей частью, только те, кто и должен был стать мёртвым. Враги Родины… Пусть кто-то оплакивает веки вечные расстрелянных белогвардейцев, японских интервентов и тех, кто прислуживал им. Но если и попали под жернова жестокой войны невинные, то ничего тут не попишешь. На то она и война.

  

     Изрядно поубавившийся численно отряд анархистов под командованием атамана Павла  Плотова готовился к предстоящему походу на Керби и к атаке сходу. Заодно решались и самые неотложные дела.

     Юлия посмотрела на хмурое лицо Павла и спросила:

     - О чём ты так долго думаешь, мой атаман?

     - Я бы ответил тебе, что ни о чём, но это будет неправдой, малина-земляника. Я думаю о том, как ловко большевики подставили под удар Якова Ивановича Тряпицина, его отважную Нину, всех братков…  А то во время войн те, кто отступает, то есть отходит, как бы, на заранее подготовленные позиции не сжигает городов собственных.

    - Не думай, Паша. Всё давно ясно. Облапошили нас краснопузые. Нас-то – ладно, а вот  народ российский… и с них, как с гуся, вода. Ведь и те, что у них «зелёными» называются, в большинстве своём, бывшие анархисты. Может быть, предатели, но может, и… перекрасились.

    - Пока не до конца,- ухмыльнулся Павел.- Не хочу их судить… Не так уж и много «зелёных» то. Нам уже поздно менять свою взгляды, да и незачем.

     Плотов сменил тему разговора, вспомнил разграбленные японцами сёла  и даже телеграфные станции буквально во всех деревнях, где прошли интервенты. Они погрузили аппаратуру на корабли Верхняя- и Нижняя Тамбовка, Малмыж, Вознесенское… Разве всё перечислишь? Не оставлять же им было в целости и сохранности Николаевск.

     - Браток,  Гриша,- обратился Павел к подошедшему к ним Григорию,- помнишь ты то место, где нашли мы диковинную вещь, малина-земляника? Вроде как, золотой шар… или медный.

     - Какой там медный! Самый, что ни на есть, золотой. Золотая голова. Пуда на полтора, а то и более, вытянет. А наверняка, Иваныч, и в два раза больше. Кто же  её взвешивал? Но там в огромадной шкатулке всяких ожерельев, бус, колец, браслетов… до чёртовой бабушки. По денькам запросто перекроют и эту золотую голову. Зарыто всё это было в камнях, понимаешь, в горах. Я и Сенька Гиров там и были. Явно, клад.

     - Кто ж эту голову там зарыл и украшенья разные?- С интересом спросила Юлия. – Я так ничего и не поняла.

     - А чего тут понимать, Лексеевна? Мало ли кто,- сказал Григорий. – Но, факт, нам на счастье. Факт, что мы его с Сенькой перепрятали.

     - Не однажды я про всё это думал-размышлял,- признался Павел. - А припомнишь ты сейчас,  Гриша, то самое место под нанайским стойбищем Эконь? Я про то место, малина-земляника, где вы клад зарыли, где его перепрятали.

     - Так, понятно. Как будто, помню, даже и где,- заверил Григорий.- А, в общем-то, говорил тебя я, Паша, надо было сразу же экспроприировать экспроприаторов – грабить буржуев.

    - Я свой народ не граблю, Гриша. А кто урвал что-то втихаря и под мою пулю не попал, пусть живёт… гнида.  Тряпицыну же я не судья, малина-земляника. Теперь только Бог судит, и его подругу тоже. Не надо было ему в Николаевске-на-Амуре всех одним мерилом мерить. Порой не разбирал, батька-то наш, расстреливал и правого, и виноватого. Но не сужу, конечно, революция без крови не бывает. Однако не всё понимаю.

     - Оно верно, с одной стороны, Тряпицыну годков было, чуть поменьше, чем  тебе, Паша,- сказал, желая возразить, Григорий, но осёкся.- Чуть за двадцать…

     Он кожей ощутил жёсткий взгляд атамана Плотова на себе.

     - Ну, да ладно, - Григорий не настроен был заниматься сейчас революционной  критикой,- молодо-зелено. Я лучше сейчас всё про золотую голову обскажу.

      - Интересно! – Сказала Юлия.- Рассказывай, Григорий.

      - Не стоит много про такое говорить,- командирским тоном, не терпящим возражения, сказал Павел.- Я не меньше твоего знаю и ведаю.

     Засунув руку за пазуху, Павел достал оттуда небольшой лист плотной бумаги, свёрнутой вчетверо, сунул в руки Григорию и сказал:

    - Вот план, самое подробное описание того места, где вами спрятана эта штуковина. Возьми с собой двух ребят-братков. Найдёте голову и прочее, самое ценное, и потом….

     - Нет, Паша, чёрта с два! Я с вами умирать пойду на Керби!- Искренне запротестовал Григорий.- Троих краснопузых с собой возьму – и то хватит. Всё не напрасно жил.

     - Гришенька,- Юлия старалась казаться суровой,- Гришенька, приказы не обсуждаются. Но главное в другом: анархия должна жить. Ты обязан найти эту голову и драгоценности и передать её нашим, лучше, лично Нестору Петровичу Махно. Отыщешь его, а не получится – лично используй золото и драгоценности на создание и поддержку национальной анархистской конфедерации здесь, в России, или в Белоруссии, может, на Украине. Всё одно – Россия-матушка. Сделай это, ради нас, за свободу убиенных, ради графа Толстого, ради князя Кропоткина, ради Бакунина!..  Надо спасать Россию от большевистского ига, от левоэсеровской брехни и ада. Хоть коммунисты и поставили их на колени, своих не желательных попутчиков, но все они объединятся! Все станут большевиками в одночасье. Они называют себя левыми. Что же в них такого, «левого»? Разве диктатура может быть левой?!  Погрязнет страна-то горемычная в кровушке и невежестве! К власти пришли жестокие люди, новые монархи да их холуи!

    - Какую прекрасную речь произнесла Юлька,- Павел положил ладонь на плечо своей подруги и начальника штаба отряда, в одном лице.- Мы погибнем за свободу. Совершенно точно! Может, помянут нас добрым словом русские люди. А может и так получится, малина-земляника, что золото и драгоценности наши в лапах большевиков окажутся. Они и так столько награбили, что просто не знают, какую пакость для народа придумать ещё.  Чем больше денег у них, тем больше власти, крови людской и слёз на счету. А вот если Махно…  Вспомнят ещё его имя и дела люди.

     - Чёрта с два! – Возразил Григорий. – Тебя и Махно так обгадят большевистские писаки… за двадцать серебряников, что за тыщу лет не отмоетесь. Распишут врагами, мародёрами, ворами, психами, ублюдками! Они забудут напрочь, что это мы, анархисты, очень даже желали дать людям истинную свободу, землю, фабрики, сделать серую, угрюмую толпу настоящим русским народом, сильным и, как говорят, на митингах, процветающим, ядрёна мать! Ничего теперь такого не будет, Павел. Ни ума, ни свободы – ничего!  А придёт время – и внуки, и правнуки ихние станут буржуями за счёт награбленного, наворованного. Забудется всё! Спишутся многие сотни тысяч жизней, невинно загубленных душ!

    - Хватит митинговать, соратники-партийцы! – Павел резко рассёк ладонью правой руки воздух.- Хватит! Ты должен отыскать эту золотую голову и клад! Ты обязан это сделать, Гриша. Обрати внимание, браток, я ведь тебя не только прошу, но и приказываю. А ты ту в сторону меня уводишь, митингуешь, малина-земляника! Я пока ещё ваш атаман.

    - Сделаю, понятно, конечно. Голова эта золотая и ушастая будет у меня в ногах,- заверил Григорий.- И партию сохраним, если ЧК меня не шлёпнет. Я постараюсь, Паша. Это я тебе говорю, истинный анархист Григорий Рокосуев.

    - Я присоединяюсь к словам своего брата и отца, по Свободе, поддерживаю его, как начальник штаба нашего летучего отряда. Вижу, что ты согласен, Гриша. Вот и славно,- Юлия, поцеловав Григория в щеку,- а мы немножко с Пашей по тайге прогуляемся. Жить-то, может, несколько часов осталось.

    - Пойдём, Юлька,- сказал Павел. – А ты, Гриша, побудь тут за командира как мой заместитель. Впрочем,  без надобностей им сейчас командир. Минут через десять-пятнадцать вернёмся с Юлькой – и всех, кто пожелает, отпущу на все четыре стороны. И ты, Гриша, с ними уйдёшь, чтобы очень-то в глаза кому попало в глаза не бросаться, малина-земляника. Тебя на приисках никто почти не знает, ты – не из местных. Подбери себе, в дорогу, по возможности, таких же, нездешних. Впрочем, как получится. С ними, как только мы погибнем с Юлькой, отправляйтесь искать золотую голову и клад.

    - Исполню,- мрачно произнёс Григорий.- Походите, полюбитесь. Раза два успеете… слиться воедино. Может, оно и впрямь в последний раз. Ах, жизнь сволочная! 

 

     В селе Керби «левые» революционные силы преждевременно и активно  продолжали праздновать окончательную победу над белогвардейцами, японскими интервентами и, главное, анархистами (Дальневосточная Республика войдёт в состав России только  25 октября 1922 года). 

     Двоё, изрядно пьяных,  местных красноармейцев ломились в одну из жалких крестьянских усадьб.

    - Открывай, Нюрка! – Орал долговязый и рыжий, стуча прикладом  винтовки в ворота. – Пущай Иван передохнёт! Теперя наша очередь с Игнашкой к тебе прилечь малость настала. А что не так?

    - Точно, Кирюха. Нам тоже надобна ласка, - сказал моложавый и толстый Игнашка и громко крикнул.- Люди говорят, что ты всем даёшь, Нюрка! А мы, что хуже, мы членты великого воинства «зелёных» стрелков! Открывай нам двери, Нюрка!

    - Вы от самогону зелёные! – Послышался голос Нюрки.- Почитай, уже вторую неделю потребляете! Чего толку-то от вас на полатях!

    - Оно и, правда,- согласился с доводами революционно раскрепощенной женщины Игнашка,- баба энта правая. Толку сейчас от нас, как от муравьёв в таком деле. Тебе шибко её хочется, Кирюха?

    - Совсем не желается, Игнашка. Но дело принципа. Ивану можно, а мы…

    - Пошли-ка, однако, отседова. Не то комадёры, как увидят нас, таких, то заругаются. Дисциплина должна быть революционна. А у меня ишо имеется выпить, Киря.

    - Да, ежели бы я ведал, что у тебя есть выпить малость, Игнат, то разве ж сюда бы припёрси.

    - Оно точно ведь, Киря. Нам надобно в здоровый порядок прийти, опохмелиться. Скоро ведь последний бой с анархией предстоит.  Так то. Пошли-ка, товарич мой по справедливой и не шутейной борьбе.

 

    На берегу таёжной реки, обнявшись, стояли Павел и Юлия. Он нежно целовал ей.

    - Юлия,- говорил Павел,- тебе лучше уйти отсюда. Потом затеряешься среди людей. Замуж выйдешь. Может, вспомнишь когда-нибудь анархиста Пашку. А я им, краснопузым, последний бой должен подать, малина-земляника!

     - Что ты говоришь, Пашенька?  Что ты такое говоришь? Какая же мне жизнь без тебя? Умрём здесь, в Керби, вместе. И то ведь - радость.

     - Само собой… умрём, как собаки бродячие, где-нибудь, на кержацких огородах. Мы, по их понятиям и разумениям, преступники. А может, и не так всё. Просто, им не нужны по этой жизни и в этой стране, да и на всей земле, такие неспокойные попутчики, как мы. Они ведь не намерены отдавать народу фабрики, заводы, землю… Им самим мало наворованного… их отпрыскам и шлюхам. Откуда они взялись-то. Говорят, что среди их, главных, нет ни одного славянского лица. А если и есть, то те давно уже с Бундом или с подобными инородными партиями снюхались, которые до 1905 года только пошаливали, терроризмом занимались. Сейчас вот повыползали из своих нор. Россия богата, есть, что прибрать к рукам. Может быть, и мы, в чём-то, преступники, малина-земляника!

    - Да какие же мы преступники, Паша? Не ты ли гнал белую свору атамана Калмыкова до Шанхая? Не ты ли бил японцев под Спасском и Волочаевкой? Да разве ж обо всём скажешь?

     - Не я один. А мы. И они тоже, краснопузые, воевали. Из песни слов не выкинешь.  Что есть, то есть,- сказал Павел.- Снимай одежду! Всё снимай, и я обниму и тебя, и мать-земельку. В последний раз. В самый последний раз сольюсь с тобой, и станем мы одной душой.

     - Да-да, Пашенька, сольёмся. Но послушай меня. Может быть,  ты уйдёшь отсюда? Все уйдём. Всем отрядом.

     - Смешно. Нас найдут. И мы - не зайцы! Ты другое дело, ты женщина… Я хочу, чтобы ты жила, Юлия. Но я мужчина, я атаман, анархист, дитя Истинной Свободы,  без всяких там гнилых партий и тупой государственной власти, аппарата подавления. Я человек народных артелей и Великой Общины. Я человек вечного боя, я никогда из него не выйду даже там, в Мире Ином. Мне нельзя. Ведь и там, может быть, из потустороннего народа кровь пьют тамошние бояре и чинуши. А ты не зли меня, малина-земляника!

     - Прости, Паша. Но не забывай, что я тоже анархист и начальник штаба твоего отряда, и не по твоей воле… а назначили меня на такое дело ответственные товарищи.  И хоть я ещё молода, опыт революционной борьбы у меня имеется.

    - Я виноват за свои слова, Юлия Алексеевна. Но не забывай, что ты моя жена. Мне трудно представить…

     - Прости, Павлик, мне тоже трудно представить тебя мёртвым. Ведь я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты жил, родной мой.

      Они, не сговариваясь, стали поспешно раздеваться, швыряя одежду прямо под ноги. Юлия легла на спину, с любовью и страстным желанием глядя на Павла.

     - Иди сюда, - сказала тихо Юлия.- Впечатай меня в землю своим сильным телом. Ты славно умеешь это делать, мой богатырь.

 

     В приисковом селе Керби, где остановился большой партизанский отряд «зелёных» стрелков, царили движение и суета. Важно расхаживал по центральной улице села особый уполномоченный ГубВЧК Емельян Фолин. В новенькой гимнастёрке и галифе, в высоких хромовых сапогах он больше походил на заезжего щёголя, чем на чекиста. Конечно же, при портупее и парабеллуме в деревянной кобуре.

     К нему вышел из избы, временного штаба, командир отряда «зелёных стрелков» бородатый дед Самойлов.

    - Слышь, чекист,- серьёзно предупредил он Емельяна Фолина, - не гоже нам губить Пашку и его, почитай, жену Юльку. Да и люди у него славные. Их отряд японцам и белым шкуры крепко потрепал. Выходит, теперича мужики справедливые революции не нужны? Сделали они своё дело, значит, можно их – и в расход?

    - В расход! И первым делом - Плотова и его потаскушку, Фокину. Была б она просто полюбовница, а то ведь она начальник штаба его… отрядного. Пожалеешь его, возникнет второй Тряпицын. Благо, он уже расстрелянный. Или, не дай Бог, появится на Дальнем Востоке ещё и другой Нестор Махно. Да и всё одно, судьба их такая… В расход!

    - Всё б вам кровушку проливать! Война уж вот-вот и у нас тут закончится.

    - Война с контрой никогда не закончится. Врагов – к стенке! Будешь, Самойлов, вредной агитацией заниматься – и тебя, старый хрен, туда же отправим. Вы «зелёными» были, так ими и остались. Анархисты, мать вашу!

     - Не петушись! Мы вовремя осознали и поняли… Помнится, что и ты, Фолин, мотался то у белых, то у красных.

    - Не твоё дело, Самойлов! Партия мне доверяет, а про тебя ещё… не всё понятно.

    -  Был ты Емелькой Фолиным, вечным негодяем, им и останешься. Вас тут, чекистов, всего трое, а нас, «зелёных» стрелков – многие сотни. А ваши чоновцы и краснопузые пехотинцы стрелять толком-то не умеют. Да тьфу на такие ваши особые подразделения! Не сравнивай их с нами, мы местные охотники. Нам такое дано, что вам-то и неведомо.

     - Зелёный ты и есть зелёный, хоть и старый. Может, вы тут все анархисты, а?

     - Чего ты мелешь? Мы «зелёные» по образу жизни и военным действиям. Зелень – цвет тайги. С анархией давно развязались… А так – мы красные и стоим за большевиков. Они же народу блага обещают.

     - То-то же! А угрозы я от тебя в свой адрес припомню, хоть ты и здешний генерал. Придёт время – поквитаемся.

      - Поквитаемся, Емелька, коли Бог тебе и мне такую радость даст.

      - Это что, опять угроза? Ты у меня договоришься, старый пенёк! Запомни! Повторяю для идиотов. Последних анархистов – под корень! Может, если кое-какие, не особо опасные, в большевики запишутся, так тех пощадим. Так что, встретим их честь по чести. Тут, кроме вас, «зелёных», и нормальных красноармейцев почти полторы тысячи. Каждый из них ни в одном бою участвовал, и не надо мне тут лапшу на уши вешать и расхваливать своих охотников, которые ещё при царе Горохе спились. Кержаков-староверов в учёт не беру. Они, вообще, ни с кем воевать не желают. Вера им не позволяет. Но дойдёт очередь и до них. Кто из них выживет, будет лес для молодой Советской Республики валить. А то… привыкли на чужой морковке в рай кататься. А из наших, по настоящему, красных бойцов, добрая половина – это ответственные товарищи из Пятой Армии. Ты меня понял? И не надо тут говорить, кукарекать, что нас, чекистов, тут всего трое.

    - Да ты, пойми, чекист. Там же, в отряде у Павла Ивановича Плотова, половина наших родичей – сыновей, большей частью.

    - Повторяю! Нет никакого Павла Ивановича, а есть враг Революции  разбойный атаман Плотов. А что касается ваших Кербинских родственников-бандитов, то, что ты мне прикажешь с ними делать?  С караваем их встречать на полотенце?  Накось выкуси,  дед Самойлов! Контру ликвидировать велено. Плотова и Фолину, непременно, - в расход! И ещё кое-кого.  Это – революционная тайна, а, вместе с тем, тактика, переходящая в стратегию. А остальные, если не одумаются, не сложат оружие перед боем, пойдут следом за своим атаманом.

      - Ты хоть Юльку пожалей, ирод! Она совсем ещё молодая женщина.

      - Ты командир, а сопли распускаешь. Эта стерва, Юлька Фолина, не однофамилица моя, а сеструха, родная сестрёнка, тоже, как и я, питерская. А я сюда на заработки из Питера приехал, давно ещё, во времена монархии. Вот такие-то пирожки с котятами, Ермил Степанович.

      - И ты сестру родную порешишь? Тебе что там, в Москве, красные вожди большой пряник обещали?  Ты что, Емелька,  есть вандал окаянный?

     - Я большевик! И живу не ради пряников, хотя от них тоже не откажусь, а ради идеи Свободы, Равенства и Братства. А порешу лично… из этого вот парабеллума любого врага народа! Или пусть другие мою сеструху пристрелят… Всё- таки, мне лично жалковато эту суку, всё же, кровь родная, хоть и сволочь она полнейшая.  Ответственные товарищи поймут. Наш пролетарский вождь и учитель призвал бить классовых врагов. Бить, бить и ещё раз бить!

     - Сукин ты кот! Ты при любой власти флюгером будешь. Да возьмёт Пашка Плотов и обойдёт Керби и появится за поселком Весёлая Горка.

     - Ха-ха!  Вот уж там-то их живьём зажарят и фамилию не спросят, там чоновцы стоят. Охраняют основные прииски от возможного нападения белокитайцев, к тому же, кое-где не добитых японцев и всяких там американцев. Мы ведь не совсем всё знаем. Может быть, заграничные буржуины нам новую интервенцию готовят. Мало ли. Но там чоновцы! Понял? И много их! Отряд чрезвычайного особого назначения! Понял, Самойлов? Им Пашка и его анархистская шобла нужны только в мёртвом виде. А больше некуда местной анархии идти! По тайге, на лошадях? Конец один. Через полгода-год отловим.

    - Конечно. Ежели плотовцы нападут первыми, то будем упорно  сражаться, оборону крепкую держать. Это я, как командир, заверяю.

     - Командир? Какой ты, к чёрту, командир? Шут гороховый, а не командир!  Тут дураку ясно, что они первыми нападут.

     - Тебе ясно, а мне вот – нет.

     - У них расчёт на внезапность нападения. Другого выбора нет! И учти, Самойлов, что Партия надеется  именно на «зелёных» под твоим командованием. Красноармейцы тут, честно признаться, их западных деревень, большей частью, и многие из них покуда не обстрелянные.

    - Тут ты прав, Емельян Алексеевич, ребятам надо помочь. Их ведь тоже жалко.

    - Наконец-то дошло до тебя, Самойлов.

    Сказав это,  Емельян направился по сельскому большаку – вершить свои чекистские дела. Надо было  разнюхивать, шантажировать, добивать… На всякий случай… в угоду красным боярам. Авось, не шибко обглоданная кость достанется верному псу с хозяйского стола. Сколько же ещё и поныне шатается таких емелек по Руси, изображая своим поведением великую работоспособность и озабоченность за судьбу страны, да сколько из них просиживает штанов по кабинетам, так сказать, государственных структур  и офисам надуманных частных компаний, потешающих и удивляющих своими «мощными бабками» даже ярых капиталистов из самых заморских краёв. Поистине, ты, Россия – страна и великих, и кровавых и абсурдных дел и… перемен.

     «А уж Иван-то Грозный, по сравнению со своими нынешними последышами, просто скромный босоногий крестьянский мальчонка. Зверьё не мытое». Так частично или почти так думал командир крупного таёжного партизанского соединения Ермил Степанович Самойлов, глядя вслед  удаляющемуся чекисту Фолину.

 

    Разгорячённые и обнажённые, Павел и Юлия последние мгновения любви с юношеской страстью торопливо посвящали друг другу. Это были их минуты и секунды безвозвратно и стремительно уходящей жизни.

    Вдруг Юлия, лежащая на спине, увидела в метрах  десяти-двенадцати от них огромного бурого медведя, который с любопытством наблюдал за полюбовниками… в действии. Рука Юлии осторожно потянулась к кобуре маузера.

     - Что, решила покончить с нашей любовью и жизнью двумя выстрелами?- Спросил, тяжело дыша, Павел.- Сначала меня. Потом…  Не спеши, Юлька! Мы дорого продадим свои жизни. За нами, смекаешь, свобода.

    - Пашенька, ты прекрасный и любовник, и муж мой по судьбе, и друг боевой. Но больно ты не терпелив.  Христом-богом заклинаю, не шевелись. Дай хорошо прицелиться. За нами наблюдает косолапый, сам хозяин здешний. Нутром чувствую, желания у него не добрые. Если ты вскочишь, как ошарашенный, я могу промахнуться.

     - Юлька, старайся попасть ему в глаз или в ухо. Представь, что это большевик – и тогда не дашь промаха, малина-земляника. У них тут такие прочные черепа, пуля может рикошетом уйти в сторону…

      Долго не целясь, Юлия выстрелила. Потом успела это сделать ещё дважды.  Смертельно раненный медведь, взревев, сделал несколько прыжков в сторону Павла и Юлии и упал неподалеку от них. Тело его конвульсивно дёрнулось, и зверь затих. Казалось, он захлебнулся собственной кровавой пеной, обильно текущей изо рта. Одна из пуль попала медведю в правый глаз.

     - Хорошие выстрелы, Юленька. Пора одеваться, - заспешил  Павел.- Всё настроение пропало, малина-земляника. Это зверь мне всю радость поломал.

     - Нет уж, Пашенька! Ты сначала закончи своё дело, а потом и оденемся.         

      Павел нежно поцеловал её. Игривые и, пожалуй, страстные слова подруги вновь пробудили в нём страсть, оторвали от жестокой действительности. Мёртвый медведь,  оскалился, будто нагло улыбался. Звериная кровь…

    - Хорош был бы он с будёновкой на башке, - сказал Павел.- Все они теперь тут ленинцы, даже дикие звери. Путь красной пропаганды – Ложь. Однако ей покорились и частично поверили… даже с виду нормальные люди. Сдаётся мне, что и медведи.

    Они встали, молча оделись, обнялись.

    - А где истина кроется, Юленька, только сам и Господь рассудит, - рассуждал Павел по дороге назад. – Если только он пожелает это сделать.

    - Обидно говорить тебе такое,  Паша. Но ты не прав,- возразила любимому Юлия. – Свиньи, лежащие у кормушки, хозяина, их господина, если бы умели говорить, то сказали в своё оправдание: «Мы потому лежим у корыта с сытными помоями, что нам надо выжить. Мы притворяемся, что обожаем хозяина. Но так надо. Мы - цвет нации…».  И так, Паша, было и будет испокон веков. Когда целью жизни является для человека кормушка, то самого человека нет. В наличии только мешок с костями, ещё способный двигаться, но давным-давно мёртвый.

     - Ты переутомилась, и, прости, говоришь какой-то вздор.

     Юлия не стала ему возражать.  Они через несколько минут подошли к анархистам, вставшим временным лагерем.

 

     Кони были ещё привязаны, иные даже стреножены.  Анархисты плотным кольцом обступили своего командира и начальника штаба. В считанные минуты  почти все, кто мог, собрались вокруг Павла и Юлии. Плотов взобрался на ствол большого поваленного дерева,  чтобы его видели и слышали. Юлия была рядом с ним.  Павел, помедлив секунду, решил сказать своё последнее слово.

     - Братцы, вы знаете меня, вашего атамана, Пашку Плотова?! – Сказал Павел.- Кого мы не бивали, малина-земляника!? А?

     - Многих приходилось! – Послышались голоса.- Ещё как били и колотили! Справно получалось!  Да и нам доставалось!

     - Оно верно, и нам доставалось! Но на то и война! Слушайте же меня и не перебивайте! – Обратился ко всем анархистам Павел.- Нам дороги назад нет! А все, малыми группами мы уйти не сможем! К нам с разных сторон навстречу выйдут душители свободы и легко перебьют нас всех поодиночке!  В Николаевск-на-Амуре направляться нам не резон! Идти туда, где мы крошили белую, а потом, частично, и красную контру, малина-земляника, не сподручно! Там большевистские партизаны,  вперемешку с «зелёными» стрелками, припомнят нам всё. Мы ведь, хоть и Ангелы Свободы, но не ангелы в бою. А на севере горы и буреломный лес. Долго там не простоим. Не приживёмся! Ведь кержаки-староверы не все нам друзья-товарищи! Об этом надо помнить! Есть средин них и агенты ЧК! А то вы не знаете! На юг никак не можно таким большим отрядом двигаться. Заметны будем. Там нанайские стойбища, деревни и города! Мы – не разбойная банда, какими нас хотят показать наши враги: мы не из тех, кто грабит народ и живёт за его счёт, на его харчах и костях и на его кровушке! Мы - не большевики! Мы – Ангелы Свободы! Придёт ещё время – и добрым словом помянет нас российский народ!

     Павла очень внимательно слушали. Многие, в знак согласия, кивали головами. Он говорил, хотя и, весьма, плакатно, как было принято в то время, но с чувством, пусть местами сумбурно, ибо нигде ораторскому искусству особо не обучался:

    - Если удастся перебраться через село Керби, то у нас там будет прямая дорога к необжитым и просторным якутским землям.  Там существовать можно, там строиться и обживаться можно. Там – люди хорошие! Будем стараться! Пусть у каждого Ангела Свободы вырастут за спиной крылья, и священный меч, в данном случае, шашка, бьёт врага нещадно, разит смертельно!

    - Слава Плотову! – Послышались голоса.- Анархия – Свобода! Не дрогнем, братишки! Пройдём!

     - Всем, кто  желает прямо сейчас вернуться к миру и земле, препятствия не чиню! - Сказал, продолжая, Павел. - И даже говорю, благословляю, братья! Идите! Вы достаточно потрудились в ратном деле во имя свободы мужицкой, да и для всех. Во время боя краснопузым будет не до вас. Одним словом, кто-то останется пока здесь, а потом и уйдёт отсюда, добра желаю! Заклинаю всех оставшихся, уставших воевать, как человек, а не как атаман, позаботьтесь о раненых. Там, у реки, в метрах двухстах отсюда лежит медведь. Его надо освежевать и разделить мясо дикое поровну, раненым побольше. Впрочем, его, вам, оставшимся тут, хватит с лихвою. Мясо, товарищи анархисты, полезно для организма!  Про это не только академики знают! А медведя Юлька завала, считай, с первого выстрела.

     -  А ты, Пашка, Юльку завалил? – Пошутил кто-то.

     - Было дело, ребята! - Весело сказала Юлька.- А я и не сопротивлялась. Я люблю своего Пашку, братцы!  Вы же знаете… А когда так, то греха в том, что творю, нет. Будьте спокойны, кто сомневается, я ни какая не потаскушка. Ни кого не знаю и знать не хочу, кроме моего атамана! Разве только смертушку…

     - Молодец, Юлька! – Крикнул кто-то.- Ты, Юлия Алексеевна, - правильная баба!

     - Про медведя, братцы, уж не забудьте,- напомнил Павел.- А то ему там скучновато без вас. Да и вы оголодали. Добру пропадать не стоит. А я кланяюсь вам в пояс, мои сотоварищи и братки! И вдвойне обязан перед теми, кто пойдёт со мною в сечу кровавую. Кто остаётся тут, сегодня лучше побудьте здесь,  на месте, а ночью уходите. Лучше ступайте на север, но держитесь подальше от кержаков. Много безлюдных и добрых мест в нашей тайге! А потом, если получится, тихо обживайтесь, а может, и уезжайте отсюда или уходите к якутам… с бабами и детишками, у кого таковые имеются. Я знаю, что говорю. А пока вы все свободные. Чуток отдохните, малина-земляника!

     Анархисты молча разошлись, больше частью, к своим лошадям. У каждого имелась своя думка. А как же иначе, ведь их атаман дал им право выбора: жить или умереть.

    - Допускаю, Юлия, что большевики после боя, если они его выиграют, расстреляют не всех,- тихо сообщил Павел своей боевой подруге.- Но нас с тобой не простят ни за какие коврижки.

     - Не узнаю своего атамана! – Изумилась Юлия.- Тебе, что, Паша, нужно их прощение?

     - Не городи ерунды, Юлька! Я просто размышляю малость перед боем. Запомни, что в будущем большевики не простят российскому народу стремления к свободе,  даже мысли о ней. Они мягко стелют, но приходится, как говорится, жёстко спать. А братишки должны запомнить одно, кто выживет: социализм без свободы – это рабство и скотство!

     - Паша, как здорово и точно ты сейчас  дал определение тем  временам, которые ещё, ой, как, предстоит пережить народам России.

     - Юлька, ты же знаешь,  я, как и ты, в общем-то, грамотный – в гимназии учился. Было дело.  Но о том, что «социализм без свободы – это рабство и скотство», сказал не я. Эти слова принадлежат лидеру и основоположнику анархизма в России Михаилу Александровичу Бакунину. Всё! Довольно сентиментальных эмоций!

     - Все эмоции ещё впереди, Пашенька.

     Она обняла его и поцеловала. Анархисты без всяких приказаний собрались возле своего атамана. Только раненые не смогли подойти к своему командиру.

    - Прощайте, братья и товарищи! – Отдал последний приказ Павел.- Кто со мной, седлайте лошадей и… тоже прощайте! Седлать лошадей! Через полчаса уходим!    

     Все снова, молча,  разошлись и преступили к подготовке к боевому походу. К Павлу подошёл Григорий.

     - Остаётся, Паша, немного, одиннадцать бойцов – из стариков, в основном. Я спросил всех,- отчитался перед командиром Григорий.- И ещё раненые. Их семнадцать.  Да двое, помимо их… умерли. Получается, всего – двадцать восемь. Без покойников. Но это ещё и без меня и моих попутчиков. Остальные с тобой, Паша, готовы идти на… смерть.

     - Что ж, они сами сделали этот выбор, малина-земляника. Молодцы!- Настроение Павла немного приподнялось.- Славно, что ты нашёл сотоварищей для своей дальней дороги. Не теряйте времени – ищите золотую голову и драгоценности!

     - Людей я подобрал…  надёжных. Правда, из местных. Других на примете не держу,- заверил Григорий, и глаза его сверкнули последней надеждой. – А может быть, Павел, вместе пойдём, и Юлия с нами?  А всех – распустим.

    - Эх, Гриша,  это тоже верная гибель для людей. Ты же умный мужик. Нас ведь уже взяли в кольцо. А когда бой закончится, бог даст, спасутся все, кто остался здесь. Ну, какой же я буду, в задницу, командир, если, получается, предам своих ангелов и святое чёрное знамя свободы?!

    - Оно, конечно, так, но…

    - Пойми, если мы не выйдем на Керби, они запросто перебьют наши мелкие группы. Уж лучше погибнуть, но с умом, для пользы Вселенского дела Свободы, малина-земляника.

    - Какая там, к чёрту, ещё вселенская свобода! Ты снова Паша митингуешь, как красный комиссар. Тут бы, как говорится, в собственной избе разобраться, а ты за всю вселенную ратуешь.

    - Иди, Гриша, с богом,- сказала Юлия.- Иди! Большевикам скоро будет не до вас. Уж мы красным петушкам пёрышки пощиплем. Тебе нужно уходить сейчас, и не мешкая.

     - Прощайте, покойнички, - Григорий обнял Павла и Юлию. В его глазах заблестели слёзы.- Святое дело продолжу. А если вера в возможность существования мировой свободы у людей пройдёт, упаси Боже, то вслед за вами отправлюсь, да не с пустыми руками. Двоих-троих узурпаторов с собой прихвачу, чтоб не скучно в дороге на тот свет было. В картишки будет с кем перекинуться. Только одного опасаюсь, все они, большевики, шулера отъявленные. А голым как-то перед святым Петром появляться не очень здорово.

 

     Отряду Павла Плотова  не удалось пробиться с боем через Керби и даже обойти  его. Вокруг были выставлены многочисленные посты «зелёных стрелков». Основная часть воинов-анархистов попала под сплошной пулемётный огонь. Но те, кому посчастливилось прорваться в центр села, сражались самоотверженно и умело. Они  тщетно старались выйти из зоны обстрела. Но большинство из них погибло.

     Только небольшая группа отряда Плотова – пятнадцать – двадцать человек – с шашками наголо прошла сквозь село, и покинуло его пределы. Остались в живых.  Но на долго ли? Ушли, и за них атаман порадовался.

    Павел и Юлия держались вместе. Лошадей под ними давно уже убили.

    - Осторожно, Юлька, - предупредил Павел, одновременно орудуя шашкой и маузером.- Укройся за моей спиной, малина-земляника!

     - Ничего, милый, я уже дорого продала свою жизнь,- ответила Юлия, стреляя в бородатого мужика с красной тряпичной ленточкой на папахе. – Пятый!     

     Их плотным кольцом обступили «зелёные стрелки», но Павел и Юлия отчаянно сопротивлялись. Правда, это было уже абсолютно бесполезно. На них, что называется, навалились гуртом.     

 

    Обезоруженных, босых, полураздетых, их бросили в бревенчатый сарай, где уже находилось трое анархистов. Свет проливался сюда откуда-то сверху.  Через маленькое окно под самым потолком.

    - Квасу бы,- прошептал лежащий на дощатом полу и умирающий, анархист,- квасу бы мне, сотоварищи, братки!

     - Успокойся,- Юлия склонилась над ним, - успокойся, Миша. Они надолго запомнят нас.

     - Да, что, запомнят! - Сказал и, как ошпаренный,  вскочил на ноги анархист Трифон.- Да я брата своего убил! Брата убил, Ваську, шалопая! За что? За то, что он «зелёный», то бишь, красный? Да разве же за такое убивают родных братовьёв? Разве можно убивать родного брата только за то, что он другого политического цвету?!        

     Трифон упал на пол и по-детски заплакал.

     - Паны дерутся,- философски заметил анархист Афанасий Буров,- а у казаков чубы трещат. Всем такое известно.

     - Квасу, братцы! Отхожу, к бесам!- Сказал тихо умирающий Михаил. - Квасу бы, а?           

     Не жалея рук, Павел стал стучать в мощные деревянные двери, кричал:

     - Воды принесите умирающему! Воды!!!

     - Ты ещё задницей постучи, - послышался голос часового.- Коли умирающий, значится, вода ему без надобности. Черти поганые! Черепоносцы сраные! Ты погляди, то же ведь, как люди, умирают.

     - Ему уже не надо ни квасу, ни воды,- заметил просто Трифон. – Да не стучи ты, Плотов! Брюкву тебе в глаз! Умер он, говорю.

     - Ты как беседу с командиром ведёшь, Трифон?- Возмутился Афанасий.- Почему не почитаешь?

     - Какой он теперь командир? – Не сказал, а громко и нервно, со злобой, прошипел Трифон.- Подвёл нас к «вышке». А я хочу жить! Жить.

     - Я же отпускал всех перед боем, кто желает,- напомнил Павел,- всех! Почему ты пошёл с нами, в бой, браток?

     - Сам дьявол тебе браток,- сказал нагло, ещё больше озлобляясь, Трифон.- Больно уж ты красно говорил. Когда в большевиках состоял, то у них, видать, научился языком-то трепать. А я уши развесил. Чёрт меня дёрнул. Связался тут с тобой, с дураком!

     - Ты договоришься, Трешка,- Афанасий возмущался, что кто-то так нагло ведёт себя с атаманом,- договоришься, долопочешься у меня.

     - Не смей,- предупредила Трифона и Юлия,- не смей так говорить, Тришка! Ты – слизняк. Я за Пашу порву тебя на куски!

      Лицо Юлии было бледным. На плече алела кровь. На губах её появилась пена. Видно, что рана Фолиной была серьёзной, не пустячной.

     - Ты ранена?- С ужасом спросил Павел.- Ранена?

     - Чепуха, Пашенька,- ответила Юлия,- шашкой царапнуло. Какая разница теперь- то мне?        

     Юлия потеряла сознание. Павел разорвал на ней гимнастёрку. Рана была глубокой, но, как ему показалось, не опасной.

    - На вот, Паша,- Афанасий, сняв с себя рубаху.- Моя, вишь, рубаха уцелела как-то. Не то, что твоя. У меня она не простая, а полотняная. Разорви! И потуже замотай. Полотно кровь останавливает. Краем глаза вижу, эта рана зарубцуется, заживёт. Не опасна, но глубока.

     - Что заживёт?! Ты рехнулся, Афоня? - Заскулил Трифон.- Нас скоро расстреляют! В земле, что ли, заживёт?

     - Братское спасибо, Афанасий, за рубаху,- сказал с благодарностью Павел.- Бог добра не забудет и на том свете. Я сейчас тебе свою гимнастёрку отдам.

     - Ты, что, Паша? Мне и голопузому жарко. Крест Господний на шее греет. Да ведь я ж тебе говорю, Паша, что не имеется на тебе ни гимнастёрки, ни рубахи. Одни лоскуты на тебе висят. Как будто тебя кошки царапали,- с улыбкой констатировал Афанасий.- А ежели мне зябко будет, то с Михаила рубаху сыму. Ему теперя всё одно. Он преставился, мертвый, значит, смирился, получается, с этим миром и в другой пошёл. Упокой его душу Господь. Славный был человек и отважный анархист.

     Глаза Трифона горели и страхом, и ненавистью, и жаждой жизни.

     - Слышь, Павел,- сказал уже сладким, полудурочным голосом Трифон.- Юльке-то кровь разогреть надо бы. Всё легче перед смертью будет. Сначала ты, Плотов, первый. За тобой – почти законное право, все знают; после – Афоня, а я уж – последний. Ничего не поделаешь тут. Я ведь в командирах не значился. Простой, так вот и жил, обманутый всеми.

    - Как это?- Удивился Павел.- Как разогнать?

    - Просто. Баба же. И очень дажеть молодая,- повёл плечами, Трифон.- Что ей так пропадать? Пусть перед смертью потешится, в себя придёт. Сразу трёх мужиков поочередно спробует.

     Ни слова не говоря, Афанасий очень быстро встал, молча приподнял с пола Трифона за ворот рубахи и нанёс ему  мощный удар кулаком в челюсть. Трифон мгновенно отключился. И не мудрено. Афанасий был одним из самых сильных и ловких воинов из отряда  Павла Плотова.

     - Вот это ты, Афоня, зря,- заметил Павел,- здесь уже было моё дело. Не злоба в Трифоне так заговорила, а его сердце… заячье.  Ну да, ладно, браток. Всё же, спасибо. Я, видать, виноват, что бросил всех вас в пекло. Я же в университете не познавал наук, правда, закончил гимназию. Удалось. Я из железнодорожных мастерских мальцом в революцию пришёл. Ошибался порой. Сначала в большевиках состоял. Но всё понял, одумался. Я из рабочей семьи. Скажу честно, что и сейчас мне многое не понятно. Многие смерти на моей совести.

     - А что было делать, Паша? Все понимают, ты поступил, как положено. Паша, отец ты наш по духу и по воле, - сказал с волнением Афанасий.- Гадов пригрела анархия, таких вот Тришек. Мало их в наших рядах, но есть. Как же я раньше-то не распознал Трифона-то?  Вроде бы, с виду, мужик как мужик.

     - Не суди, Афоня. Предчувствие смерти в ужас его ввело, озлобило и сковало, и почти разума лишило. Но мы- то с тобой умрём свободными. Ведь главное, внутри себя свободу чувствовать и понимать. Когда Душа свободна, тогда и Человек тоже волей дышит… даже за семью решётками. Я уже всё обдумал. Нам не уйти отсюда. От расстрела не спастись!  Никак, малина-земляника!  Много их. Трусливы, как зайцы. Они стеной встанут. Сто стволов на нас направят. Тысячу!

    - Не спастись, Паша, не спастись. Я тоже не стар, я чуток лишь постарше тебя. И жить хочу. Но коли уж выпало умереть, так умрём по-человечески, по-христиански. Не за царя Николашку, который столько людей сгнобил и на Ходынке, и в день Кровавого Воскресенья, и на Ленских приисках… Мы не увидим того, но найдутся продажные шкуры, которые и ему будут хвалебные оды петь. Противно всё это!

     - Но лучше бы он, Афоня, был у власти, а не эти… узурпаторы. Я уже давно понял, что Революция наша не в ту сторону пошла. А  что мы-то, анархисты можем? Ведь народ не понял нас, не разглядел собственной Свободы и Счастливой Доли в дыму пожарищ и в людской крови. Чего-чего, а уж большевики сумели своими слащавыми речами задурить головы рабочих и крестьян. Им проще.

    Плотов говорил долго и взволнованно. Сейчас Он несколько раз напомнил, что главари большевиков по заграницам учились и мякину не жрали, как те, кто пошёл за ними… из народа. Они, руководящие большевики, и ждали того момента, когда царь Николай покажет свою глупость и, как в умных книгах пишут, несостоятельность.

   - Но одно радует, Афанасий.- Перешёл к печальным событиям нынешнего дня Павел.- Часть левого фланга нашего отряда пробилась, я заметил. Ушла из села. Некоторые прорвались, и – слава Богу! Авось, где-нибудь укроются. Мало ли затерянных мест в тайге… Что с Россией будет?  На какую рабскую стезю загонят народ большевики, падкие до власти, ленивые, тупые и жестокие? Что они придумают потом, когда перекрасят красные знамёна в другой цвет?  А так будет. И всё потому, что тот, кто стремиться к власти, не знает, что такое тяжёлая доля людская; и тот, кто желает обогащения, не может думать о болях и печалях других. В этой верхушке - живые трупы. Им надо будет узаконить то, что они награбят и передадут детям и внукам своим.

     - Русские люди святые,- Афанасий перекрстился,- поэтому маются. Доверчивые. Хотя, что я, прости Господи, за всех-то поручаюсь. Сволочей тоже хватает и… за нашей калиткой. Ныне на верхотуре среди большевиков – жульё да лодыри, да бывшие уголовники, осуждённые за убийство, разбой, насилие… Они тоже теперь большевики. Жируют, ничего не делая. Да не просто, а на кровушке людской.

 

 

     По селу Керби бродили собаки, жадно обгладывая трупы и «зелёных», и не здешних красноармейцев, и анархистов. Они грызлись друг с другом, не понимая ещё, что  человеческого мяса хватит на всех.

 

     Вскоре их вывели на расстрел. Впереди шла, пошатываясь, Юлия, за ней – Павел, Афанасий и Трифон, что-то непонятно бормочущий от страха. Цепляясь в последние мгновения за жизнь, Трифон упал на колени перед «зелёными» стрелками, местными стариками, бабами и детьми.

    - Прости народ православный! Каюсь!- Истошно вопил Трифон.- Грешен я! Жил бы с вами – картошку садил и золото мыл!

    - Пуля тебя простит,- злобно сказал Емельян, размахивая парабеллумом.- Встать!

    Молодые красноармейцы поставили Трифона на ноги.

    - Може, коли, кается, не убивать его,- предложила жалостливая и дородная баба из толпы.- Я бы его в мужья взяла. Я с его братом, Василием, жила. Убили его.

     - Он и убил, - сообщил всем окружающим один из «зелёных» стрелков, - Трифон и убил. Я видел.

     - Убил - не убил, кака нонче разница! А чо,- сказал ветхий старичок.- Пущай живёть, в  большевики запишется. Тамо всяких полно.

     - Не рассуждать!- Емельян был настроен, всё же, примирительно, но в пределах допустимой нормы.- Вредных агитаций не разводить! Тут подобные дела ответственным товарищам решать надобно, а не кому попало!         

     Пленных анархистов поставили в один ряд почти в центре села, за огородами, неподалеку от реки Амгунь. По меньшей мере, взвод «зелёных» стрелков выстроился, чтобы свершить, по их понятиям, священнее дело по борьбе с классовым врагом, короче говоря, расстрелять. Слава Богу, что расстреливать, уже было почти некого, кроме этих четверых. Кто спасся, кто погиб в бою, кто скоропостижно вступил в общество большевиков… Российской партией просто никак невозможно назвать компанию, верхушка которой состояла из чрезмерно смуглых господ,  иностранных разведчиков и прихлебателей из числа отечественных манкуртов, уголовников и  бичей, не желающих работать где-либо и кем-либо. 

     К анархистам надменной, многозначительной походкой подошёл Емельян.

     - Эх, ты, - с презрением сказал он Павлу,- разбойник! А ведь был человеком. Даже  в малолетстве в красных командирах шнырял. Выходец из рабочей семьи, а теперь -  шваль болотная. Сожрут тебя черви!

     - Тебя, Емелька, они давно сожрали,- почти спокойно ответил Павел, за словом в карман не полез.- Ты ведь – кровавый шут, олух царя красного, кремлёвского. А точнее, верный пёс… для любой власти сгодишься. Нос по ветру держишь, да и душонкой своей жалкой – флюгер, малина-земляника.

     - Болтай-болтай! В ножки бы мне упал, отблагодарил за то, что от пыток я вас освободил. А это дело доброе с моей стороны, потому как после расстрела Тряпицына, вы все, как бы, в живых уже и не значитесь. Недобитки! Я же вас пожалел. Что с вас спрашивать? Всё понятно. Так бы мои ребята, чоновцы, что сюда подошли, заставили бы вас, анархистскую нечисть, признаться, в чём хочешь, даже в контрреволюционной организации всемирного потопа.

    - Сгинь, нечистая сила! – Отчётливо и довольно смело произнёс Афанасий и  перекрестился.- Сгинь! Умри, а то и совсем засни!

     - Крестись, крестись, мужик! Гром грянул – вот и крестишься. Перед смертью – можно. Нам  глубоко плевать, что какой-то труп оказался не атеистом,- ухмыльнулся Емельян и обратился к Юлии.- Что скажешь, сеструха? Отвоевалась, подстилка анархистская?

     - Если жив останусь, - злобно ответил Павел,- то отправлю лично тебя, Емелька, на тот свет, ко всем чертям! Впрочем, я понимаю, это смешно. Понятно, мои часы сочтены. Но и ты, Емелька, жить долго не будешь. Ноги твои в хромовых сапогах тебе отрубят свои же. Кто побойчее да подлее, чем ты. Таких много. А будут и уже есть половчее даже их, малина-земляника.

     - Ладно, понимаю все ваши переживания,- сказал примирительно Емельян.- Не обижайся, Плотов. Я вынужден тебя расстрелять со всей твоей… малиной и земляникой. Таково указание свыше! А я солдат революции. И про тебя, Юлька, тоже в Центре знают. То же самоё – смерть.

    - Емельян,- Юлия держалась достойно,- конфедерация анархистов и отдельные партии России приговорили тебя к смертной казни! Жаль, брат мой родной и враг Свободы, что ты человеком не  стал.

     - Я солдат революции,- ответил Емельян,- и смешно получается. Вы вот меня все приговорили к смерти, а сами – умираете. От страха разум, в общем, потеряли.

     - Ты – солдат революции?! Ха- ха-ха! - Громко и нервно рассмеялся Павел.- Разве солдаты  были когда-нибудь инквизиторами?  Ты – Вельзевул, который не удачно похвалился, малина-земляника! Ты – душитель истинной народной революции. Кронштадт показал, кто вы такие, господа холуи германских шпионов!

     - Ишь ты, какой грамотный, книжки при жизни умные читал. Всё одно, прокукарекали покойнички, повеселились – и будет,- скривил физиономию Емельян и обратился к Юлии.- Я матушке нашей, Юлька, сообщу, что ты погибла за правое дело или пропала без вести. Зачем матери позор такой, за тебя.

     - Отойти, Емельян,- простонала Юлия,- отойди! Бесчестный брат мой, ты хуже Каина.

     - Так и ладно,- по-деловому  подвёл черту их беседы Емельян, собираясь отойти подальше от анархистов.- Будем начинать!

     - Нет!!! – Не сказал, а истошно завопил Трифон и вновь упал на колени.- Я жить хочу! Я вам пригожусь! Я знаю всех анархистов в лицо! Я помогу их выловить! Тут где-то ходит Гришка Расторгуев. Да!  Вы его знаете! Он не здешний, он из Приморья! Он – правая рука Плотова! Он - его заместитель, он его помощник! Он за Пашку отомстит! Убьёте меня – погибнет и Фолин!  Да, Емельян Алексеевич, вы можете погибнуть!

     - Цыц! - Рявкнул Емельян.- Твоё покаяние и возможность, точнее, желание послужить делу революции дают тебе, Трифон, шанс побыть в живых. А там – посмотрим!

      - Это я решаю, жить ему или нет,- хоть стар был Самойлов, командир отряда «зелёных» стрелков, но суров и, по-возможности, справедлив. Только я! И уполномочен заявить, что таким  сволочам, как Тришка, не место на Земле!

      - Почему ты решаешь?- Безвольно прошептал Тришка.- Почему ты решаешь, Самойлов, жить мне или нет? Ты Бог, да?

      - Он полубог, - ответил, смеясь,  Емельян.- Можешь считать, что Бог – я. Пойдём в штаб – поговорим. Всё же, я не хочу любоваться на то, как мою сеструху будут казнить.

     Самойлов что-то  хотел возразить, но не успел. Молниеносно мелькнула в воздухе летящая финка и почти по рукоять  вошла в грудь приободрившегося Трифона. Насмерть поразила его. Послышался удаляющийся конский топот. Всадник был уже далеко, когда  вслед ему стали беспорядочно стрелять.

    - Не догнать,- сказал с ужасом Емельян, - ничего, найдём потом.

    - То же самое и тебя ждёт Емелька,- заметил Павел.- Можешь не сомневаться!

    Емельян на это ничего не ответил, но лицо его побледнело. Он тут же, молча, вместе с Самойловым, ушёл в штаб. Ясное дело, без них разберутся, расстреляют врагов революции. Дела есть поважнее. А «зелёные стрелки» своё дело знают.           

 

                 На поиски сокровищ

 

    - Мужики! Товсь! Цельсь! – Приказал шеренге исполнителей партизанский командир, черноусый, молодой, бравый, с перевязанной головой. - Кому говорю! Цельсь и стреляй! Пли!

     Но стрелки стояли, как вкопанные. Они не смогли пошевелить ни рукой, ни ногой. Бравый командир взвода исполнителей приговора полез в кобуру за револьвером.

     - Чертовщина! - Выругался он.- Хреном вам всем по спине! Что-то не очень- то и хочется, по сути, в своих товарищей стрелять, хотя они, гады, наших шашками порубили. Но надо, товарищи!  Именем революции…

     Но договорить он не успел. На дорогу вихрем выскочили две тачанки да ещё повозка, запряжённая тройкой лошадей. За ними следовал конный отряд, всадников двадцать. Они долго не разбирались и не философствовали, и сразу же открыли по «зелёным» огонь из двух пулемётов и всех видов оружия. Мгновенно порешили всех, кто находился, при исполнении… на расстреле. Заодно, в запале, в горячке или случайно, порешили и двух мирных жителей села. Под град пуль попала любопытная бабка Завалихина и десятилетний пацан Киселёв.  Раненых, вроде бы, не наблюдалось. Только смерть! 

     В мановение ока неизвестные освободили  удивлённых Павла, Юлию и Афанасия и грубо и бесцеремонно втиснули их в открытую повозку. Их, по сути дела, взяли в плен неизвестные.

     В повозке с ними сидели два хмурых бородатых мужика с винтарями. Отряд, напавший на местный форпост «зелёных» стрелков, с большой скоростью помчался дальше. Кто-то вслед ему стрелял, но с тачанки начали свою ответную пальбу пулемёты. Всё произошло быстро, красиво и неожиданно.

     Отряд с двумя тачанками исчез так быстро, как и появился.

    - С нами сила крёстная! – Проговорил ветхий старик, ковыляя к своей избёнке.- Изыди, Сатана! Сколько придурков по тайгам-то мотается.

     Из штаба пришёл и уполномоченный ГубВЧК Емельян Фолин. Он пока ещё не понял, что же произошло, каким образом и почему.

    - Я ише масенькой былась,- сказала ему шепеляво старуха Сидорова,- так вота, таки жеть штуки разбойничьи видала, налёты ихни. Разбойных людёв на приисках хватат.

     Вокруг Емельяна собрался довольно большой отряд недоумевающих и весьма обескураженных «зелёных» стрелков. Ну, кто ж знал, что так получится? И ведь все посты налётчики тихо убрали, с помощью ножей, без единого выстрела.

     Но, постояв немного, почесав затылок в задумчивости, Фолин, наконец-то, почти что, сообразил, что и как произошло.

     - Запугать нас решили буржуины! – Обратился он к оставшимся в живых, собираясь митинговать, но передумал.- Стойте! А где же анархия? Среди мёртвых их нет. Их выкрали? Но зачем, язви твою мать?! Скоты!

     Каким-то совсем не понятным и чудесным образом в живых остался командир взвода исполнителей, «зелёных» стрелков. Он довольно быстро из лежачего положения перешёл, так сказать, в стоячее, стряхнул с галифе пыль и деловито поднял с земли свой маузер. Спрятал его в большую деревянную кобуру.

     - Кого будем расстреливать, Емельян Алексеевич? – Сказал он, разводя руками, - да и наших, из моего взвода, положили тут почти всех. Анархисты убежали напрочь! Получается, что расстреливать некого.

     - Оно, може, и хорошо, но, однакось, плохо. Как же Россеюшке обходиться без палочов и душегубцев? Надо их сберегать. Пока ишо там новые народятся,- сказала бабка Сидорова.- Кады я сувсем масенькая была…

     - Заткнись, контрреволюционная старуха! Как это, некого расстреливать, Никодимов?! - В гневе зарычал Емельян. -  А ты? Ты, в самый раз, подходишь. Ты же, чёрт возьми, Никодимов, командир взвода исполнителей, почти что, чоновцев! Твои люди полегли, а ты в живых остался. Это что? Всё заранее так задумано? Вы, бляха-муха, ни одного выстрела по налётчикам не сделали. Имел бы право, ей Богу, хоть в него и не верую, тебя бы в распыл пустил. Дак, ведь исполнителей никак не велено трогать. Да тут ещё ваш командир придурковатый бродит по фамилии Самойлов. Он тебя, сволочугу, грудью защитит. Знаю и не понимаю такого дела! Не пришла ещё в ваши дебри Советская Власть, как следует, не пришла. Папуасы долбанные! Но скоро вы у меня… Да что я тут говорю? Ты же, Никодимов, до самой задницы… «зелёный»! Бывший анархист, мать твою – перемать!

    Командир взвода исполнителей смолчал, возражать не стал. Может, был, что называется, себе на уме, а может, не желал попадать под горячую руку главного чекиста.                                                                        

    - Не верноть, Емелюшка,  глаголешь, - снова заговорила старуха Сидорова.- Палачов никак не можно обижать-то. А Никодимов Генча – здесь самый главный убивец. У нас его все любют. Он хоть и гад, но… справедливый и вдумчивый. В Руссеюшке-то, палачи и были, и будуть всегды в почёте! А как жеть? Для  порядку надоть.  Пятнадцыть-шишнадцыть головёнок  срубил – и отдыхай собе, чаи всяки и разны распивай, ордены и медальки пересчитывай.

     - Да замолчи ты, старуха бредовая! Не знаешь, что мелешь! – Сказал в сердцах Емельян.  

     - Я думалась, што хош при новой-то власти наговориться мене дадут. А тута вона как получаится! – Явно обиделась старуха Сидорова.

      Она гордо удалилась.

      – Банду налётную отыскать! - Отдал приказ Емельян. - Всех убить на месте! Анархистов тоже! Покойников похоронить с почестями… придурков!

     Пятеро приезжих красноармейцев занялись покойниками, ибо ни на что другое в здешних местах они не годились. Конные «зелёные» стрелки и бывалые чоновцы из Пятой Армии бросились в погоню за отрядом явных контрреволюционеров. Но время было уже безвозвратно потеряно. Иши-свищи ветра в поле!  Да, как и найдёшь-то таёжных бандитов, которые тут каждую скрытую стёжку знают? 

    - Поскакал, Авдейка,- сказал сам себе один и чоновцев, садясь на коня,- пулю в свой дурной лобешник ловить. Когда же, мать честна, всё это кончится?      

     Рьяно и активно  добрая  сотня большевистских и местных коников искала разбойников. Правда, каждый делал это осторожно, с опаской, на случай возможной засады. Но, видать, свернул отряд бандитский на другую широкую тропу – и поминай их, как звали.

 

    Одним словом, вернулись преследователи через несколько часов ни с чем.

    - Упустили контру, гады! Всех к стенке! – Сказал грозно и громко Емельян.- Завтра утром всех -  под расстрел!

     Он от отчаяния стал палить из своего парабеллума в воздух.

     Конники поспешно стали уходить, от греха подальше и от «справедливого,  пролетарского» гнева Емельяна, держа под уздцы лошадей. Дела воинам надо было делать, главное, коням корм задать, напоить их с дороги. Да мало ли забот. С Емельяном остался только один, одноглазый и, почему-то, пеший воин. Видать, в преследовании бандитов не участвовал.

     Они, по чистой случайности, остались вдвоём, не так и далеко от штабной избы. Они - и надвигающаяся  на село летняя ночь.

    - Надо же ведь такому произойти, что обскакали они нас, разбойники… внезапные! Из тех, кто за ними гнался, говорят, что бандиты следов почти, что никаких не оставили,- сказал мужик с чёрной повязкой на правом глазу. – Убежали, получается, окончательно и бесповоротно. Теперь уж их и не поймать, считай, никогда.

     - Чего мелешь, одноглазый! – Возмутился, с недовольством и нахмурившись, Емельян, пряча парабеллум в деревянную кобуру.- От большевиков ещё никто и никогда не уходил. Сыщем  бандюг!

     - Я то не мелю. Уж я ведаю, что всё живое должно след на земле оставлять… во время движения особливо. Я же пояснения даю, кто за ними гнался, мне всё на счёт такой странности всё обсказали. Тут, похоже, что-то не шибко чисто. Я уж охотник вечный… с измальства.  Со следами общаюсь вечно, даже, иной раз, с ими разговариваю.

    - Наверняка, это английские шпионы,- сделал несуразное предположение Емельян.-  Внаглую у нас преступников украли…  Это же международный скандал!

    - Окаянные басурманы,- одноглазый, как бы, поддерживая Емельяна.- Что б у них тоже большевики к власти пришли! Пущай помаются! Чтоб у них тоже людишки с голоду подыхали и от пуль в башке, как в Россее!

    - Не заговаривайся, контра! А ещё в «зелёных» состоишь. Самойлов в свой отряд всякой дряни понабрал.

    - Ты сам не хорохорься! Не надобно! Мы тебя знаем такого, всего идейного. Ты, тут, на приисках,  Емельян, перед хозяевами всяко-разно кланялся – и российским, и приезжим господам – китайским и американским. Ты завсегда хорошо в жизни устраивался.

     Емельян выхватил из кобуры парабеллум, но воспользоваться им не успел, получив от одноглазого крепкий удар кулаком в лоб.  Приобрёл, что называется, нокаут, упав, как мешок с картошкой, на траву. 

     Этого очень короткого времени, вполне, хватило  одноглазому «зелёному» стрелку, чтобы спокойно уйти, прихватив, впридачу к своей винтовке, парабеллум чекиста. Причём, он умудрился снять с Емельки и кобуру, вместе с портупеей. Так уж получилось, что никто не заметил того, что произошло.  Может, случайные свидетели не обратили на такое событие особого внимания, а может, просто не хотели замечать такой факт. Возможно, им очень даже пришлось по душе данное событие. Мало ли.

         

     В зимовье-сторожке сидел Григорий Рокосуев с двумя анархистами. Скупые таёжные лучи слабо освещали стол, нары, хозяйственные полочки с кое-какой немудрёной посудой, печку-буржуйку. На столе стояли кружки с крутым чаем и лежала развёрнутая самодельная карта.

     - Обычное дело. Метнул я в Тришку нож и ускакал,- рассказывал Григорий.- Вот так и сделал. Но это я к слову. Теперь вот о главном. Значит, так. Покойничек, братишка наш и командир, Павел Иванович Плотов поручил мне с надёжными людьми найти эту золотую голову и, главное, драгоценности, и дать через все сокровища определённую жизнь анархии. Наше дело – золото и камешки блестящие отыскать, а идеи политические – на совести вождей Свободы. Но всё ценно и спрятанное надо добыть, доложу я вам, ради народа нашего. Что скажешь, Степан?

     - А что тут  ещё говорить,- сказал Степан, пожав плечами. - Коли башка золотая весит полтора пуда, по-научному, шестнадцать кило, а может и поболее, то и грошей за неё, получается, много можно выручить, да и здесь, в тайге, обстроиться. Смекаешь, Фёдор?

     - Смекаю,- согласился Фёдор,- не густо, конечно, но сойдёт. Можно и за кордон махнуть. А там уж ни один чекист нас не отыщет, не достанет. Но ежели для самой анархии червонцы нужны, надобны ей до зарезу, то самым главным Ангелам Свободы такое никак не помешает. А скажу, если по-учёному, как и ты, Стёпа, то в большую поддержку произойдёт такое богатство.

     - Именно так,- кивнул головой Григорий.- И ни как не больше! На эти деньги нам рот разевать не положено, да и не гоже. Нам следует денька три поохотиться, присолить мясца, кое-что через своих людей прикупить в Керби и Весёлой Горке. Лошадей есть необходимость в порядок привести. Значит, у нас патронов сколько имеется?

     - Не считано,- радостно засмеялся Степан,- хоть с маслом ешь. Три сумки и винтовочных, и для наганов. Значится, на все три винтовки боезапаса с лихвою имеется.

     - У кажного по нагану,- констатировал Фёдор и достал из кожаной кобуры револьвер.- Два из их я у наших мёртвых братков-анархистов позаимствовал. Им они теперь, вроде как, они не к чему. Люди говорят, что на том свете, особливо, в раю, никто ни в кого не стреляет. А наганы – хорошая штука.  В барабане семь пулек – семь смертушек.

     - Пятнадцать гранат. Ножи у каждого. У меня, специально для метания, ещё семь ножей,- подытожил Григорий.- Неплохо, но и не здорово.

     - У меня в мешке ещё три гранаты,- доложил Степан,- того всего получается… много.

     - Восемнадцать,- подвёл всему черту Фёдор.

 

     А в это же самое время под окошком  зимовья-сторожки,  приложив ухо к стенке, лежал местный  абориген-негидалец Игнатка Барахчан. Он с большим вниманием слушал весь разговор, затаившись, словно мышь, подмяв под себя сочные стебли бадана. На сосне, над ним, свистела белка, но анархисты на этот свист не обращали никакого внимания. В таёжных горах тьма-тьмущая белок да бурундуков.

     - Значит, так,- перешёл к главному, Григорий,- из Керби дорога на лошадях до самого места не такая близкая – семь, а то и все десять дней. Может, и больше, как получится.

     - Ясное дело, браток,- вздохнул Фёдор,- нам не сладко придётся. Но коли надо, за анархию в ад пойдём.

     - Опять в Николаевск двинем? - Высказал предположение Степан.- Там контра имеется всякая – и красная, и белая. Да нас там пришьют, по старой памяти, не те, так другие!

     - Вы меня поспрашайте, – сказал громко и сердито Григорий,- и карту посмотрите! И где же там, на ней, Николаевск, братки? Лучше послушайте! Значит, идём из Керби по тропам и каким - ни каким дорогам на Чукчагирское озеро, после Чукчагира – на Эворон-озеро, через нанайское стойбище Кондон, выходим потом на реку Амур – на село Пермское или стойбище Мылки. Как произойдёт. Там вплавь перебираемся на правый берег Амура, к стойбищу Пиван. После идём пешком в сторону стойбища Эконь. Там, от Пивана, во втором распадке, есть тайник в камнях, где спрятана золотая голова и основной клад. Где он спрятан, я знаю. Дорога будет шибко тяжёлой. И реки, и горы, и болота.

      - Мы ж там бывали!- Радостно воскликнул Степан.- Гоняли беляков, недавно совсем их добивали.

      - Точно, перед тем, как в Николаевск идти,- подтвердил Фёдор.- Были.

      - Были-то, были,- загадочно ухмыльнулся Григорий,- а найти тайник только я смогу. А несмышлёный человек и по карте с этим делом не справится. Ведаю, что и где. Помню!

 

       За окном послышался лёгкий шум. Это Игната Барахчан, стараясь уйти тихо, всё же, наступил на пересохшую сосновую ветку.

      Фёдор с револьвером в руке, ни слова не говоря, выскочил из зимовья. Он внимательно осмотрел землю под окном, всё вокруг, но ничего подозрительного не обнаружил. Следом вышли Григорий и Степан.

     - Никого,- сказал Фёдор.- Видно шишка кедрова или соснова упала. Може, белка либо бурундук пробежали рядом, или, там, соболь.

     - Если белка или даже медведь, то сгодится,- озабоченно сказал Григорий.- А если, кто другой, то гораздо сложнее нам придётся.

 

      Тем временем Барахчан уже спешил к селу Керби. Спускался, как заправский альпинист, с обрывистого склона горы. Потом продирался сквозь буреломы и густую таёжную чащу, по болоту. Он спешил назад с внезапной и великой новостью.

                

     Мирно спали на расстеленных на полу звериных  шкурах, в большой избе, Юлия, Павел и Афанасий. Они были в своих рваных одеждах, в том, в чём не так давно стояли перед расстрелом. В горнице стояло заметное тепло, потрескивал огонь в русской печи.

     Во дворах горного села, скрытого  от посторонних любопытных глаз, ржали на привязях лошади, давно орали петухи, мычали коровы…  Многие из местных сельчан уже бодрствовали, обхаживая скотину, задавая ей корм.

 

     У себя во временном чекистском кабинете сидел уполномоченный ГубВЧК по селу Керби Емельян Фолин с большой синей шишкой на лбу. Он курил. Перед ним лежало уже другое оружие, чей-то трофейный парабеллум. Емельян, облокотившись  на стол, пристально смотрел на Игнатку Барахчана.

     - И что, утверждаешь, Игнатка,- снисходительно сказал Емельян,- получается, золотая голова с анархистским кладом находятся, где-то, перед стойбищем Эконь?  Знаю, бывал там. Второй распадок от Пивана? Врёшь, пожалуй. Видать, точно знаешь, но указываешь совсем другое место, не то,  где спрятано золотишко. А меня за нос водишь. А может, всё придумал?

     - Игнатка Барахчан  есть честный негидал. Он всегда говорил, правда, - Игнатка привстал со стула, сделал вид, что его обидели слова большого начальника. - Ты, командира, должен это понимал.  Мой  названий, фамилий «Барахчан». Это, все знал, по русском язык есть «Доброе утро». Игнатка весь добрый. Такой, как утро.

     - Какого же чёрта вы, товарищ Барахчан,  вы, господин Доброе Утро, шарахались по горам? Прямо отвечайте, на кого вы работаете!

    - Барахчан – ни есть господин, всегда был товарищ, всегда хотел шарахался, где хотел. Даже птица там не прошёл, где Игнатка гуляй-ходи. Игнатка, как чекиста, нигде не работал. Только гуляй-ходи. Игнатка у белых совсем мало-мало работай-служи. Игнатка шибко умный!

    - Ладно, Игнат, как тебя по отчеству, не знаю. Пошутил я. Ничего!  У нас, по  глупости, кто только к белякам ни попадал. Такое происходит от незнания мировой революционной обстановки, от классового недопонимания. Но из тебя, понятное море, английский шпион, как из меня канатоходец. Вот я о чём думаю. И скрывать от тебя не стану, потому, что ты и так много знаешь. Может быть, нам сейчас накрыть анархистов на зимовье?  Или нет. Надо действовать по-другому.  Лучше мы пойдём следом за ними. А ещё лучше,  если мы опередим их и встретим в том самом, втором распадке. Таким образом, возьмём и клад, и анархистов. Там нанайские охотники нам помогут повязать контру.  Партии большевиков нужно золото позарез!  Значит, сообщу в ГубВЧК и пойду за кладом с Петровым. Петров орёл! Двух десятков стоит. Нас трое будет – и ты тоже с нами отправишься за золотишком, Игнатка.

     - Верно так, командира! Заплатил будешь? Ты не деньга мне давал, а вода огненный. Можно которого самого гоняет.

      - Самогон? – Сказал, смеясь, Емельян и крикнул в соседнюю комнату.- Петров!

      - Да. Я здесь, Емельян Алексеевич,- сказал Петров, мгновенно появившись.- Слушаю!

      - Петров, выдай из наших революционных запасов интернационалисту, негидальцу, товарищу Барахчану литр чистейшего самогона! Он заслужил,- сказал Емельян и обратился к Игнатке. – Иди! Петров добрый. Может, и выдаст тебе ещё и шмат сала, Игнатка.

      - Спасибо, командира! Моя спасибо дал твоя, командира!

      - «Спасибо» оставь себе! Из него шубы не сошьёшь. Но напоминаю, пойдёшь с нами искать золотую голову. Откажешься – пристрелим за саботаж. Держи язык за зубами! За утечку информации, которая теперь имеет государственное и революционное значение,- вполне, серьёзно сказал Емельян и похлопал рукой по деревянной кобуре парабеллума,- в расход! А если произойдёт дело по-человечески, то все в ГубВЧК будут довольны. Может тебя, Игнатка, даже и наградят. И даже не литром самогона, а чем-нибудь, более серьёзным и значительным.

    - О-о! Которого самого гоняет будет, видать, много-много. Целый два литруха!

    - Успокойся! В пересчёте на самогон, возможно, это будет не два литра, а бочка, скажем, пятидесятилитровая. 

 

     Первой в незнакомой избе проснулась Юлия. Увидела спящих на полу, на звериных шкурах, большей частью, волчьих, сшитых друг с другом, как мирно спят её соратники и братки-анархисты: муж её от бога, любовник и первый друг – Паша, и Афоня – соратник и надёжный боевой товарищ. С ужасом и удивлением осмотрела она весьма богатую обстановку избы с доброй снедью и медным пузатым самоваром на столе. Юлия инстинктивно потрогала рукой правое плечо.

    - Чудеса,- тихо сказала Юлия,- рана почти зажила.

    - Твоейную рану бабка Селиванова мазями и травами разными врачевала,- пояснил коренастый рыжебородый мужик.- Рана не очень весёлая, но и не смертельная.  

     Сказав это, мужик отошёл в глубь  горницы. Юлия успела  разглядеть и его одежду.  Хромовые сапоги, чёрный костюм-двойка доброго сукна и рубаха-косоворотка, украшенная яркой замысловатой вышивкой, цветистые её рукава выглядывали из-под обшлагов расстегнутого пиджака. Рубашка с красным пояском.

     Не сказав рыжебородому ни слова, Юлия, привстав на колени, стала тормошить спящих анархистов.

    - Паша!  Афоня! Просыпайтесь! – Тормошила их Юлия. - Мы уже, товарищи мои, на том свете! Со мной только что разговаривал, видно,  полномочный представитель из иного мира или один из главных их небожителей.

     Павел и Афанасий открыли глаза, инстинктивно их руки потянулись к оружию, которого давно уже не имелось. Всё заспали, забыли.

     - А-а, вспомнил такое дело,- вяло сказал Афанасий.- Нас расстреляли, и мы сейчас прилетели на божий суд.

     - Вы, что, оба рехнулись! Верно, забыли…  Нас на самом деле спасли, может, и небожители,- серьёзно сказал Павел.- Но мы живые и… в избе. Передо мной сейчас самая настоящая спина и затылок человека.  

     Рыжебородый подошёл к ним, и анархисты с беспокойством посмотрели в его грубоватое лицо и в почти бесстрастные синие глаза.

     - Мы для вас не боги,- рыжебородый вёл себя просто и не заносчиво. - Хотя оно, вообще-то,  получается, что и боги. Я атаман таёжного отряду Христовых мстителей. Не кержаки, но Бога почитаем… по-своему. По-нашему, надобно истреблять белых и красных, и анархистов. За раскол в народе!  В расход!  Мы заповедям библейским верны и всегда будет так!

     Вставая на ноги, увидев икону в одном из углов горниц, Афанасий перекрестился. Юлия и Павел тоже поднялись с пола.

    - Хозяин тутошний,- упрекнул рыжебородого Афанасий, - карай за грехи наши, но не говори загадками! Какого же чёрта ты, рыжий бес, спас нас, анархистов, от верной гибели дажеть!? Чтобы опосля поизмываться над нами? 

     - Ты не ершись, незнакомец, и веди себя подобающе! – Осадил гостя местный атаман. - Радуйся, что в гостях, и по той самой причине я не могу на твои слова ответить грубостью и даже плёткой стегануть тебя по рёбрам.                                                       

    - Спасибо, понятное дело, за приют, тебе, атаман здешний,- не унимался Афанасий.- Но на случай того, чтобы стегать кого-то из нас плёткой, ты погорячился. Несуразица тут полная.

     - Вот, когда убьёшь, малина-земляника, - Павел был хмур и настроен решительно,- тогда и стегай наши трупы, сколько душе угодно.

     - Ишь, какие обидчивые! Я ведь тожеть не  шибко обожаю, когда мне в моём же доме хамство проявляют, - справедливо заметил рыжебородый. - Ну, ладноть, забыли. Да и не про то я. А на счёт вашего спасения, то тут по-простому всё вышло.  Мы ехали мимо села Керби, в общем, не мимо, а, почитай, по большаку и заметили…                                                

     Видим, краснозадые, решили кого-то в иной мир командировать, значит, хороших людей.  Но вот тут мы ошиблися. Ведали бы, что вы есть анархисты, то спасать бы не стали, ни коим образом. А уж, ежели вы у нас в гостях, получается, то гнобить-убивать не станем. Два-три дня отдохнёте и дорога вам дальняя. А в следующий раз встретимся – уж не взыщите. Мы ни себя не щадим, ни врагов Христовых.

 

     Пьяный в стельку Игнатка Барахчан сидел на траве у одного из заборов кербинских огородов. Спиной облокотился на тын, сотворённый из стволов молодых берёзок, и пел:

            - Никто не дал нам избавлений,

            И ни шаман, и ни герой.

            Добиться мы освобождений

            Своею, - ого-го – рука!

     Игнатка, после неоднократного повторения, куплета известной революционной песни в собственной интерпретации,  делал хороший глоток из бутылки с самогоном и, пьяно улыбаясь прохожим, подзывал их к себе:

     - Погоди-ка! Подошёл здесь! Игнатка послушал надо!

     Но, большей частью интеллигентные прохожие, прибывшие сюда по разным личным и общественным делам, шарахались от него. Но кто-то и не проходил мимо пьяного и весёлого Игнатки Барахчана. Встречались тут даже и нездешние девицы определённого поведения и настроя, и люди с разбойными глазами и активным, что называется, ветвистым, уголовным прошлым… настоящим и будущим.

     Само собой, золотоносные прииски во все временная притягивали к себе субъектов самых разных занятий и характеров. Многие отмахивались от предложения негидальца поговорить с ним. Но некоторые, всё же, присаживались рядом с Игнаткой,  на корточки и очень внимательно слушали хмельные излияния негидальца.

 

     Одноглазый, не спеша, поднимался в горы. На одном из ровных мест он приостановился на секунду, прислушался и, мгновенно выхватив из кобуры парабеллум, выстрелил куда-то, вверх. Вероятно, винтовкой воспользоваться, что находилась у него за плечами одноглазый, бы не успел.

     К его ногам, с кедра, упала убитая им наповал рысь.

     - Добрый, однако, у Емельки парабеллум,- заметил одноглазый.- Таковой даже и прикупить не грешно. А мне, можно сказать, он его просто подарил. Кто мог подумать, что паскуда Фолин окажется таким щедрым.

 

    - Никогда Барахчан, негидал Игнатка, не будет врал,- пьяно пробормотал Игнатка.- Золотая голова-клад спрятал в тайник на второй распадок. Перед ходи-гуляй Эконь-стойбище. Больше не знал. Когда узнал – сказал.

     - Это, паря, лучше шило в стоге сена искать. Понял? – Развязано сказал беглый вор и рецидивист по кличке Шалаш.- Ты, кореш, хреновину порешь!

     - Игнатка всегда честный был. Игнатка для люди ничего не пожалел. Кто был дерьмо, тот и стал всем.

     - Лабуда!- Сказал Шалаш,- кто дерьмом был, тот дерьмом и останется.

     Он глотнул изрядную порцию самогона из бутылки и встал в полный рост. 

 

    Старшина горного села-хутора, а заодно и атаман,  командир отряда Христовых мстителей, Никифор Корнеев не очень-то дружелюбно относился к им же спасённым анархистам. Однако же, голодом не морил и расстреливать их пока не собирался. Хотя его окружение, узнав, что они на груди пригрели чёрную анархию, очень советовали своему команандиру и благодетелю пострелять их, с благословления местного активного богомола Питирима, который гораздо лучше владел шашкой и винтовкой, чем вопросами христианской теологии. Но, всё же, Питирим, был главным в молельной избе, где проповедовал заповеди Господни, среди, которых было и «не убий», а если и «убий», то за дело и с одного выстрела.

    - Потребно этих бесов, постояльцев твоих, душу твою смутивших, Никифор Гаврилович,- в молельной избе атаману Корнееву сказал Питирим, крестясь на образ Николая Чудотворца,- потребно анархистов повесить на соснах за нашим хутором и земле не предавать. Они, по совести, ещё похуже будут, чем беляки и большевики, и даже эсеры, правые и левые. Я хоть и служитель от Господа, но сподоблюсь взять сей грех на себя. Три пули – три выстрела. Больше патронов не затрачу. Свят, свят, свят! С нами сила крестная!

     Богомол и глава таёжной церкви и даже предводитель и, можно сказать, основатель одного из самых своеобразных направлений в Христианстве, Питирим перекрестился поспешно. Потом перекрестил и атамана Корнеева.

    - Оно понятно, Питирим, человек ты у нас святой и в авторитете,- сказал, выходя из молельной избы, Никифор.- Но покуда они мои гости, ни один волос с их голов не упадёт. Ты вот, Питирим, стреляешь шикарно и шашкой машешь, как целых три верховых, но вот Святое Евангелие почитывай порой. Подзабыл, видать, чему  там, допустим, апостол Матвей и другие учат нас, неразумных.

 

     Игнатка Барахчан валялся, пьяный в дребезги, в большой луже, посреди, почти  что, основной кербинской дороги-улицы.  Мимо пробегал пёс, приостановился и, задрав ногу к верху, с большим удовольствием помочился прямо на голову Игнатки.

 

     За широким круглым столом сидел Никифор со спасёнными им анархистами. Перед ними стояли всякие разные таёжные блюда: от варёной медвежатины до копчёного сига. Имелись многие изысканные блюда, но не наблюдалось спиртного. Да и табаком баловаться считалось в этих местах великим грехом. Анархисты ели, но не с великим азартом. Ясно, что тут их не держали в чёрном теле.

     - Вы, ешьте без всяких там стеснениев, господа анархисты,- от души угощал не очень желанных гостей Никифор, показывая рукой на чашу с солёными груздями.- И беседу будем продолжать дискуссионну. Так вот, дело своё, господа анархисты, вы усложнили тем, что ваша дамочка в бреду про золотую голову, про клад, за коим ваши дружки отправились, очень даже сказала не мало. Простительно. У её ранение, всё ж-таки, почти серьёзное получилось. Без обидов разных, нечестивые вы люди, однако.

     - Золотая голова наша, а главное – клад! - Вызывающе и категорично заявила Юлия.- Мы её нашли и перепрятали. Сокровища эти послужат правому делу Свободы!

     - Можете убивать, пытать, допрашивать,- сказал очень серьёзно Павел, - товарищи из христианского ЧК, но ни слова от меня не услышите! Гриша, всё одно, добудет  золотую голову и всё остальное. И она уже наша! Мы её нашли. Могу представить, что какой-то торопливый или перепуганный китаец никудышно спрятал сокровища, малина-земляника. Голова – изображение обычного человека. На их Бога, Будду, он не похож. А, в общем-то, лучше нам было бы находиться в числе расстрелянных.

     - Паша прав,- с грустью сказала Юлия,- уж лучше нам было бы умереть.         

      Афанасий встал из-за стола и в гневе заходил по горнице, начал громко и убеждённо доказывать местному атаману, что клад с золотой головой по праву принадлежит анархистам. Он сказал:

     - Ты, здешний хозяин, Никифор Гаврилович, на чужой каравай рот не разевай! Золото  наше! А в твою доброту и ласковость, не взыщи уж, в твоих разбойников я не верю. Да и не боюсь я тебя дажить!

     - Неча тут байки разводить! – Рука Никифора потянулась к маузеру.- Если вы не прекратите тут орать, то я пострелю вас, как тараканов! Возьму грех на душу. Я вот со своими людьми, по-вашему, покатился бы на тачанках отсюдова за вашей золотой головой, чёрт знает куда. Я что, юродивый какой? Вы должны сообразить, что времени у нас на такие действия не имеется, да и мы… не бедные. Патроны, хлеб, сало  всё прочее, слава Богу, имеется. Так что, заткнись, чернота!

     - Тогда, спасибо на добром слове, Никифор,- смутился Павел.- Пойми, золото для анархии надобно, малина-земляника. Россию спасать…

     - В разумение никак не возьму. Вы… намылились спасать Россею, серные пни? – Сказал жёстко Никифор и тут же, взяв себя в руки, сменил гнев на милость.- Господи, прости мою душу грешную! Что жеть, у кажного своя правда. И вы в потёмках блуждаете. И ваши речи, и других многих - от Сатаны. Золото убивает в человеке-то, именно, человека. Дай мужику сто лишних червонцев – он их или пропьёт, или же на бабу свою залазить не станет. Там, где барыш дармовой, там сотни чёрных рук, кровушка людская, слёзыньки, смертушка. Испытание господне на нашу вшивость, господа анархисты, выпадает. Анархистов Господь не спасёт, ни одного из вас не спасёт. Вы мертвы, господа-товарищи! Уж я ведаю, что ваш Яшенька и вы вместе с ним в Николаевске понаделали. По Амуру плыли трупы даже детёв малых.

     - А как ты ещё хочешь, Никифор,- возразил Плотов.- Война ведь не на жизнь, а на смерть. Внешняя интервенция – японцы и прочие... лягушатники да беляки. Да ещё и внутренние враги народа – большевики.

     - Да кто вас всех разберёт,- сказал Никифор,- внутренни, внешни… Противно слушать.  

     - Я кое-что в тебе начинаю понимать, атаман Никифор Корнеев, - проговорил уже примирительно и философски Павел.- Но ты вот скажи, браток, за какой ты социализм душой стоишь. За большевистский, эсеровский или анархистский, справедливый, для народа нашего, в радость, или непонятный мне, христианский? Выбор-то сделать надо, малина-земляника. Других-то путей-дорог нет. Россия ждёт! Народ ждёт!

    - Что ты знаешь-ведаешь о Россее, юнуш? – Никифор лукаво усмехнулся.- Я плевать хотел на ваши социализмы и прочие капитализмы! Я за свободу духа и почитание Господа нашего!

    - Мудрено говоришь, Никифор Гаврилович, - вступил в спор Афанасий, сев, наконец-то, за стол и немного успокоившись.- Что ж получается, надо было терпеть царя, нищету людскую?

     - Надо было терпеть и души свои беречь… Господь терпел. Пожалуйте, господа хорошие! - Проговорил Никифор, шутя.- Если вы всё это не съедите, то наш святой Питирим, без разговоров разных, расстреляет вас за неуважение к хозяевам, непочитание пищи, которую он предлагает вам, а заодно и за саботаж. Тут  мясо и рыба всяка разна. Да и прочее имеется. Спиртного, сами в понимании,  не держим. Но вот крепкий квас имеется. В ём дажеть редька плавает.

     - Спасибо большое, Никифор Гаврилович,- ответила за всех Юлия.- Но сыты мы. Столько съесть невозможно.

     - Не надо благодарностев. Вольному – воля, спасённому – рай. Ешьте тогда, как и скока можете, - сказал Никифор.- Тода я продолжу всё про то же, про политику, будь она трижды не ладна. Хочу, чтобы вы поняли, что к власти придут, в общем-то, уже пришли большевики. Среди них выделится свой царь и много царьков… из лакеев и лодырей, злых, жаднючих до власти и россейских  богатств, беспощадных людей. Мы  с ими в сравнении – ангелы. Конечно же, Питирим пошутил, большевики, куда дерьмовей анархистов, они, говорят, на всякие подлости идти способны. Они – ни нам с вами чета. Своих святых на Руси объявят. А то, как жеть?

     - Ты извиняй, браток Никифор,- сказал Павел,- я хоть и моложе тебя, но тоже атаман. В программах политических разбираюсь, как-нибудь. Цари-то у них будут, но совсем не те, которые на тронах сидеть станут. Но про них не про всех всякое хвалебное кричать на всех углах сподобятся. Те, их настоящие монархи да бояре, будут в тени находиться и править всем, всё и всех разделять. В чём-то ты правый, а в чём-то и не совсем, Никифор. Тут поспорить долго и много можно, малина-земляника. Министров большевитских и секретарей партии ихней, хоть и в огромный почёт поставят, поднимут до небес, но не они станут государством заправлять, хоть и жить им выпадет не безбедно. Есть такой клан… впрочем, ты, всё одно, Никифор, не поймёшь. Обычный каменщик будет указывать Председателю Совнаркома, как и что, делать, и тот никуда не денется – станет свои руки в крови обагрять. Тем более что им, большевикам, не впервой такое делать и в радость великую.

    - Ладно. Ешьте, пейте квасок,- Никифор больше не стал спорить с «дурнями».- Одно замечу, в рассуждениях своейных вы, что дети малые. Я не собираюся вас на путя истинны наставлять. Бог даст, сами всё уразумеете.

     - Монархист,- дала определение Юлия, занимаясь жареным максуном,- вы – монархист, Никифор Гаврилович. Этим всё сказано.

     В горницу с большой глиняной чашей, на которой красовался замысловатый пирог, вошла стройная, черноволосая девушка. Красавица. Синеглаза, черноброва, в ярком сарафане с вышивками по яркими по подолу.

     - Дочка, видать, твоя, Никифор, - изумился Афанасий.- Ешкин свет! Какая она!..

     - Да ты девицу не смущай и в краску не вводи. У нас никого нахваливать не принято. Обычна девка, и всё тут! Так оно и есть. Это моя дщерь – Евдокия. - Никифор был суров.- Мамку-то её,  Ефросинью, китаец Ли, ни за что - ни про что, убил.

      Евдокия скромно молчала, потупив голову. Поставила чашу с пирогом на стол.

      - Да я бы того китайца, этого Ли!.. – Откровенно возмутился Афанасий.

      - Понятно дело,- Никифор отвёл глаза в сторону.- Я этого человека-зверя и сжёг живьём в амбаре. Помещения из дерева-кедра не пожалел. Но Фросю, нашу мамку, не вернёшь. Этот Ли, как-то, в наше село пробрался, в мой дом залез, на украшения моей супружницы позарился… Она одна дома и была. Многие из нас в походе одном участие принимали. Иноземцам на Руси Святой делать нечего. Они есть мои первые враги, как и большевики.

    - Всё правильно,- Павел налил себе в кружку квасу.- Вот подобные размышления я поддерживаю. А то ведь русский человек на земле своей, как беглый каторжник. А ведь при большевиках и не то ещё будет.

    - Кушайте, гости дорогие, на здоровье,- сказала Евдокия.

    Она, опустив глаза вниз, удалилась. Видать, и ей приглянулся Афанасий. Но тут уж, как судьба решит.

 

     Одноглазый, с чёрной повязкой на пустой глазнице, бывший «зелёный» стрелок с винтовкой и трофейным Емелькиным парабеллумом подходил к зимовью-сторожке.

    - Оружие на землю, а лапы вверх! Приказал ему из-за ствола дерева Фёдор,- и не кудахтать, большевичок!  

     Одноглазый бросил на землю винтовку, маузер и нож. 

     - Ишь, храбрецы, ядрёна мать! - С досадой сказал он.- Чего дальше-то?

     - А ничего,- сказал Григорий,- руки можешь отпустить. Зачем нас выслеживал?

     - Если, кто вас выслеживал, то не я, а Игнатка Барахчан, нигидалец,- сообщил одноглазый.- То, что знает он, почитай, всегда известно всему миру. Болтлив Игнатка. Тут один паренёк догнал и перегнал меня. Скороход-мечтатель! Так он, непутёвый, искать какую-то голову отправился, не то серебряную, не то… какую другую. Кроме пули, ясно дело, ничего он не найдёт, потому как полный болван и неумеха. Это Сенька-рыболов. Тот самый, что во все времена года рыбу ловит и её токмо и жрёт, ни в каких партиях не состоит и в революциях не участвует. Он дурак, но самостийный. Себе на уме.

     - Гриша,- с некоторой надеждой сказал Степан,- Сенька пошёл ведь не золотую голову искать, а серебряную. Потому как он по своим правилам и законам живёт. Может быть, что-то и найдёт, но токмо не наш клад. Тут можно нам без волнениев.

     - Видать, и ты, Стёпа, тоже своего рода Сенька,- сказал с досадой Григорий и обратился к одноглазому.- Уж договаривай всё, о чём знаешь, красно-зелёная контра.

     - Ну, как не уважить господ анархистов! - Согласился одноглазый.- Так, что слушайте все и не говорите, что я вам про произошедшее не пояснял. Пусть Сенька умом не вышел, а вот на ногу скорый. Он и поведал мне, вроде как, по старой дружбе, что Игнатка Барахчан всё про золотую голову, что знал, выложил не токмо чекисту Емельяну Фолину и его окружению, но и всем, кто только пожелал обратить внимание на его болтовню. Сенька – из тех, кто внимательно прослушал долгую и очень даже пьяную речь Барахчана. Дурак дурака ведь завсегда понимает и уважает.

     - В сказку про Игнатку никак не верится,- почесал затылок Степан.- Ведь мы друг от друга ни на шаг не отходили.

    - Отходить и не надобно было, - убежденно сказал одноглазый,- у негидальцев от природы добрый слух и острое зрение. Теперя кажный в курсях, кто вы, сколько вас и куда собираетесь идти. Ведите-ка меня к зимовью!

     Не обращая внимания на анархистов, одноглазый пошёл сам в сторону зимовья, дав знак следовать за ним. Ошарашенные  неприятным сообщением,  анархисты побрели за одноглазым. Однако не позабыли подобрать с земли его оружие. Он, как раз, подвёл их к окошку, как будто всё знал до мельчайших подробностей.

    Одноглазый внимательно глянул на имеющиеся там следы, потом встал на колени. Анархисты начали понимать, что единственное око пленника стоит любых двух, а то и двадцати. Он ткнул пальцем на небольшую вмятину на земле и убеждённо сказал:

    - Вот и след Игнатки. От окна он катился на спине. Встал прямо на ствол сосенки. Одна из веток сухая и переломана. Вы должны были слышать треск. Игнатка подмял ногами деревце, потом отпрыгнул в сторону. Вот сюда смотрите, почти, что вся ступня отпечаталась. Это их летняя обувь из камуса, чтой-то между нашенским лаптем и ботинком. Да и бадан, хошь листья и не обронил, но в стороны поразбросал.

     - Чёрт возьми, какие же мы ослы и недотёпы,- Григорий в сердцах сплюнул.- Но какого же ты рожна обо всём нам сообщил? Ты же, хоть и «зелёный», но красный, за большевиков.

     - Я сам за себя!- Заверил анархистов одноглазый.- Ни в какой партии не состою. Повоевал, правда, малость за большевиков. Ну и что? Я для интересу.  А пришёл сюда, потому что повздорил крепко с Емелькой-чекистом. Он мне свой парабеллум одолжил с портупеей. А вас тут встретить никак в намерении не был. Считал, что вы уже золотую голову откапываете.

     - Молодец!- Похвали его Фёдор.- Ты Емельку хлопнул?

     - Нет. Ни до того было, люд кругом,- сказал одноглазый.- Но кулаком по лобешнику крепко заехал.

     - И за это спасибо. Впрочем, ты мне Емельку оставь, не трожь,- попросил Григорий.- Я его сам порешу!  За гибель друзей своих отомщу! А прежде – за Павку Плотова, отца и братишку нашего. Забери свой винтарь и парабеллум и… вали отсюда!

     Одноглазый молча взял из рук Фёдора и Степана оружие.

     - Впрочем, что же я говорю? - Осенило Григория.- Ежели желаешь,  с нами иди. Или шуруй там в своё село Оглонги. Оно у чёрта на куликах ни одни сутки туда шагать. Ты же оттудова. Я вспомнил. Ты же – Митроха с лесопилки. Пусть, я и не здешний, но многих знаю. Сразу я тебя не припомнил. С двумя глазами ты совсем другой был. Да и раньше посправнее выглядел.

     - Точно,- согласился одноглазый,- я и есть Митроха с Оглонгов.

     - Значится, твоя баба, получается, с белогвардейским поручиком в тайгу сбежала,- выразил предположение Степан.- Наверняка, уже оба в Маньчжурии, Смирновскую водку пьют. Получается, что и я тебя знаю, и Федя тоже. С двумя глазами ты совсем другой, Митроха. А ты нас помнишь?

     - Чего не понятного? – Сказал Митроха.- Все вы трое мне знакомы. Бывало, что, и самогон с вами пил. В добрые царские времена.

     - Да, Митроха, друг, точно, что баба твоя с хахалем уже за кордоном,- вздохнул Фёдор.- Но за их, баб, страдать – переживать совсем не здорово. 

     - Я и не страдаю ни коим образом,- заверил анархистов Митроха.- Просто, из принципа ищу их. Я знаю, что они здесь, в тайге укрываются. Покуда никуда не ушли. Вот порешу их, а там уж домой, в Оглонги. Их гибель – и есть мой клад, а я его отыщу.

     - И детишки у тебя ведь с ей имеются, совместные, - сказал Фёдор.

     - А как жеть? Двое,- сказал, отчего-то радостно смеясь, Митроха,- девки!  Я их со своими маманей и папаней оставил. Они покуда крепкие старики.

     - Глаз-то тебе где, Митроха, вышибли?- Полюбопытствовал Степан.

     - В Николаевске. То ли белые, то ли японцы, то ли ваш брат, анархисты,- сказал Митроха,- не разобрал. Кого-то мы там атаковали. Темно было, не разглядел.

     - Нет. Ты нам, Митроха, в поход за кладом не подходишь,- поразмыслив, пришёл к определённому убеждению Григорий.- У тебя лошади нет.

     - Я жеть вам сообщил про свои задачи. Не имею намерениев с вами никуда шагать. А лошадь у меня имеется. Она за мною завсегда повсюду ходит, и редко я на её сажусь. Токмо по надобности. Так лучше. Безопаснее зачастую,- пояснил Митроха и свистнул.

      Из-за деревьев показалась молодая каурая кобыла в полном походном снаряжении и, видать, норовистая.

     - Моя Милка,- отзывался с уважением и любовью о лошади Митроха,- меня никогда и нигде не выдаёт. Себя без надобности не показывает.  Всё нужное я загрузил на её. Я на соседнем, Машнинском зимовье, топор и пилу прихватил. Хозяина зимовья давно в живых нет. Кербинские большевики удавили. А всё это мне в дороге, то бишь в поисках полюбовников сгодится.

     - Хитёр бобёр,- ухмыльнулся Григорий, - ты ведь с нами заранее собрался в путь, Митроха. У нас тоже всё имеется - пила, и топор. Но твоё не помешает. Знаем, что, и деревья валить придётся, и плоты вязать, и по ночам идти. Но ты, Митроха, без фокусов, понял? Клад этот самый анархии должен достаться, на святое дело, как наш покойный командир Павел Иванович Плотов велел. Когда я Трифона-изменника ножом летящим кончил, видел его, Юлию и Афанасия перед расстрелом. Держались они хорошо. Царство им небесное!

    - Я не то, чтоб с вами собрался идти, а просто попутно. Это можно. Ежели с вашей стороны возражениев не имеется,- сказал Митроха.-  Держу вот в башке предположение, что офицер тот, белый поручик и Грунька, моя жена, потащатся за кладом. Они вместе пойдут за золотой головой – до денег, без сумлениев, падкие. Всё одно – и до них в тайге слухи о кладе  дойдут. Вот я так их и найду и прикончу,  по-справедливости. Святое дело. А насчёт ваших друзей, анархистов, скажу, сбежали они из-под расстрела.

     - Не бреши!- Глаза Степана округлились, но из орбит не выскочили.- Хотя, чёрт его знает.

     - Говори, говори,- сказал Фёдор,- говори!

     - Какой-то проезжий и шибко боевой отряд их из-под самого расстрела вырвал,- пояснил Митроха,- ни следочка не оставили. Уйму «зелёных» перестреляли. Жаль. Ведь… свои же. Хотя, наверняка,  бандюги следы, всё же, оставили. Просто, вокруг нас сплошные дурни. Но дело, всё ж-таки, там странное происходило. Все ажно рты пораскрывали. Вот, под шумок, анархисты и улизнули. Правдоть, говорю, что освободители их, почитай почти весь взвод исполнителей приговоров уложили… в основе, пулемётным огнём. Одним словом, сработали быстро и без хлопот.

     - Ну, вот, что, Митроха,- нахмурил лоб Григорий,- хороши твои басни и приятны, но я не виню тебя, что умом тронулся. Судьба и жизнь, видно, у тебя такая. Да и немудрено, каждый второй нынче свихнутый, а может и каждый первый.

    - Моё дело – прокукарекать, - обидчиво сказал Митроха,- а там пусть и рассвет не наступает. А какой мне резон брехать? Что я за неправду пару пятиалтынных отгребу?

     - Может, не врёт Митроха, - предположил Фёдор.

     - А то, може, и правдоть всё это, Гриша,- поддержал друга Степан.

     - А-а,- сказал, махнув рукой, Григорий,- собирайтесь! Через час выйдем. Нам надобно раньше всех успеть. Придётся по дороге кормиться, чем Бог послал. Охотиься попутно будем. Здесь нельзя оставаться. Ничего, продюжим. А насчет наших друзей-сотоварищей… наверняка, их расстреляли, так скажу. В сказки не верю, уж не обессудь, Митроха. Да разве ж я хочу, чтобы они в мёртвых числились! Анархисты для больших негодяев – почти что коммунисты. К сожалениям моим, почти все партии России да их прихлебатели – политически неграмотная свора собак! Ни черта народ не понимает! Очень даже многие с гордостью ходят в рабах! Русского человека не исправить никакими повальными расстрелами.

 

     Многие из тех, кто поверил Игнатке Барахчану, не мешкая, собирались в путь. На лошадях и пешие, по одному, по двое и большими группами люди выходили из своих домов, собирались в условных местах. Женщины со слезами на глазах провожали мужей, братьев, отцов, сыновей…Поистине, велика сила «жёлтого дьявола».

     - Сходил бы ты, Валентин, за головой золотой-то,- говорила старуха дряхлому мужу.- Всё одно, в хозяйстве золотишко пригодится. Были бы мы с поживой. Ты у меня, как есть, орёл… горный, двукрыльный. Орёл!

     - Сама ты – хорёк, Авдотья,- стал протеворечить бабке невпопад глухой и беззубый старик.- А я покуда живой. Бог никуда не взял.

     - Люди пошли вот, кажный по золотой голове, однакось, принесёть, чурбан ты глухой. А то вить на приисках живём, а золотишка-то и не видали. Чёрт  глухой!

     - Плохой, совсемушки плохой,- закивал головой старик,- старость и смертушка рядом – две подруженьки. Однакось, обеим вот – накось - выкуси!

      И дулю показал кому-то там, наверху.

 

      Беглый уголовник Шалаш нашёл себе двух подобных, ушлых подельников с кличками-погонялами – Леший и Чурбан.

    - Значит, паря, от так, други мои, Леший и Чурбан, - вводил из в курс дела Шалаш,- золотую голову и клад делим на троих. Одна половина мне, другая – вам.

    - А чо, потянет, Шалаш,- захихикал Чурбан.- Потянет! Я себе доброе фуфло куплю, а там в Хабаровск по вокзалу смотреть отправлюсь, что и где плохо лежит.

    - Я тоже хочу в Хабаровск, Чурбан,- лицо Лешего стало суровым,- но с полной своей долей. Иначе покантую один за кладом в гордом одиночестве. Заруби себе это на своём шнобеле, Шалаш!

    - Ладно, Леший,- сказал уклончиво Шалаш,- там  видно будет.

    - Мы тоже с Чурбаном будем посмотреть, Шалаш,- пробормотал предупреждающе Леший.- Хошь ты и Шалаш, а рухнуть можешь.

     - Потянет,- Чурбан улыбался, как обычно,- и такое потянет! А где лошадей возьмём и оружие?

     - Чурбан ты и есть Чурбан. У мужиков позаимствуем,- пояснил Шалаш,- тут кладоискателей окиян-море. А ты, Леший, не грози. Я этого шибко не люблю.

 

    По селу Керби прогуливалась парочка, молодые люди – он и она. Видные, симпатичные, стройные. И девка, и парень – что надо. Одеты изысканно, по интеллигентному,  даже, по-буржуйски. 

    - Мальва, что за вздор! Мы ведь сюда из Владивостока приехали по коммерческим делам. Дальневосточная Республика будет процветать, во многом, благодаря и нам с тобой. Усилия фирмы «Вакулов и компания» для нашего края  уже немало сделала. Заодно мы приехали  сюда скупить пушнину, Мальва, возможно, и золотишко. А что касается близкого знакомства с вами – всё зависит от ситуации. Я не против тесных и телесных знакомств.

    - Серж, давай, общаться на «ты». Ты меня понял. Я ни в коем случае не предлагаю тебе своё грешное тело. Я говорю совсем о другом. Серж, мы с тобой не такие богатые, как  братья Меркуловы, которое вот-вот придут в Приморье к власти.

     - А потом сбегут за границу.

     - Неважно. Мы то с тобой из России никуда не побежим. Впрочем, кто его знает.

С большими деньгами и на льдине можно королём жить.  Нам с тобой сюда, в Керби, всегда можно вернуться. Я предлагаю тебе не столько своё тело, а сколь верное дело, Серж.

    - Я понял тебя, Мальва! Понял! Ты предлагаешь пойти нам, вдвоём, за кладом и, заодно, за золотой головой. Я, конечно, подойду для ответственного предприятия по всем статьям. Я не так плохо стреляю. В Тетюхе три года тому назад наш наёмный по дому и двору работник, китаец, обучал  меня кун-фу и ещё кое-каким видам рукопашного боя. Мои родители, надо сказать, живут не плохо и сейчас. Считай, уже при власти большевиков.

    - Серж, мне тоже кое-что знакомо. Я ведь родом из Маньчжурии, из Харбина. Потом уж с родственниками, перед началом гражданской войны, перехали на Ханку, после – я одна перебралась во Владивосток.

    - Мальва, ты – прелесть. Ты чиста и прекрасна, как ханкайская виноградная гроздь и скромна, как тысяча девственниц.

    - Серж, я понимаю юмор, и скрывать не стану, что не так чиста, целомудренна и наивна, как ты полагаешь. Я уже познала настоящие страсти, чего и тебе желаю.

     - О-о! Ты мне нравишься, Мальва! И не только за свою откровенность. Но давай вернёмся к теме. Тебя не смущает, что за кладом отправились многие десятки, и, может быть, сотни искателей приключений. Мы можем оказаться с самого краю.

     - Не должны, Серж. У нас всё получится, потому что мы многое знаем и умеем, и ко многому готовы.

     - Смотри, Мальва! Вон, на лошадях, два вооруженных до зубов «зелёных» стрелка. Я тебе хочу сказать, что такие люди-валенки на почти иноходцах  -  вопиющая несправедливость. Беги вперёд, ищи у них защиты. Спасайся от меня, Мальва! Я – насильник.

    Она всё поняла с полуслова. Запричитала, засеменила по-старушечьи навстречу всадникам.

    - А-а! Спасите, господа большевики от насилия и бесчестия.- Мальва громко закричала, запричитала.- Спасите, несчастную девушку от позора, товарищи воины, посланные сюда господином Лениным! Воины, богатыри, у меня хотят отобрать девичью честь! Этот негодяй гонится за мной! Он требует у меня… это… самое  дорогое!

     Не очень расторопные и далеко не самые лучшие всадники в Керби поспешили навстречу Мальве. Она остановилась перед одним из них, почти к стремени прижимая своё заплаканное лицо.

    - Господа! -  Как бы, стал выражать возмущение, Серж.- Не верьте ей! Я всё объясню!

     Второй всадник вплотную подъехал к Сержу.

    - Кто такой?- Сказал  гневно «зелёный» стрелок.- Документы! Зачем при людях… насильничать? Других мест нет?

    - Поймите, не губите, - почти пролепетал Серж,- я сейчас всё объясню.

    - Пойдём в штаб, там всё объяснишь, белая контра!-  Второй всадник был настроен ещё более агрессивней, чем его товарищ.

    - Давай! – Сказал громко Мальве Серж.

     Это и было условным сигналом к их совместным действиям. Мгновенно оба всадника скатились с сёдел. Разумеется, сбросили их на землю Мальва и Серж. Они не давали им опомниться, нанося по корпусам и лицам мощные и точные удары руками и ногами. В считанные секунды «зелёные» стрелки лишились лошадей и оружия: винтовок, шашек и револьверов,  разрешённых им для ношения при патрулировании улиц в вечернее и ночное время, уже по уставу красных, а не «зелёных стрелков».

     С кляпами во рту и надёжно связанные, они остались лежать у обочины дороги за селом.

   - Мчим на постоялую  хату! – С волнением и тяжело дыша, сказал Серж.

   Он подстёгнул шпорами коня, Мальва тоже не заставила себя долго ждать. Они вихрем промчались в противоположную сторону села Керби. Остановили лошадей у небольшой избы, которую, скорей всего, арендовали полностью. Серж, не сходя с лошади, увидев, в окне лицо третьего компаньона, громко сказал:

     - Ван Цы! Иди сюда!

     На порог избы-гостиницы выскочил улыбающийся китаец.

     - Ван Цы,- обратился с просьбой к китайцу Серж,- принеси нам два одеяла, тёплую одежду, харчей, четыре фляги воды! 

     - Поспеши, Ваня,- поторопила его Мальва.- Время не терпит!

     - Ван Цы понял всё,- Ван Цы слегка склонил голову вниз и скрылся в доме.

 

     Уполномоченный Губ ВЧК Емельян Фолин с наслаждением и злобой бил в собственном кабинете Игнатку Барахчана.

    - Трепло поганое,- говорил Емельян,- весь народ за кладом отправил! Болтун! Все кербинцы о золотой голове знают.

     Игнатка сплёвывал кровь прямо на пол. Досталось ему крепко  

    - Не все туда пошёл, за голова поспешил, однако. Огненная вода был виноват,- сказал Барахчан.- Игнатка тоже умел кого-нибудь побил!

     - Ты меня побьёшь?! - Не сказал, а зарычал Емельян.

     Он ударил Игнатку ногой в живот. Барахчан изловчился и ребром ладони саданул Емельяна в переносицу, отключив сознание чекиста, который безвольно навалился на спинку кресла.

     - Барахчан и побил большой начальник, - тихо сказал Игнатка. – Глупый, однако, Емелька, как сто большевик в одна куча.    



ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама