приключенческий исторический роман - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключенческий исторический роман

Лекомцев Александр  -  "Сотни голов - за одну"


Драгоценности анархистов

На поиски сокровищ

Под пулями – к удаче

Уходящие навсегда

Вечные разлуки

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru

 

                                     Под пулями – к удаче

 

     Взяв парабеллум со стола вместе с кобурой, Барахчан бросил его в мешок-котомку. Он тщательно обшарил карманы Емельяна. В них ничего не оказалось, кроме документов, которые были нигидальцу без надобности. Поэтому удостоверение нигидалец положил на место.

      Проходя мимо часового, он приветливо улыбнулся ему.

     - Игнатка Барахчан сам пошёл искал золотой башка,- улыбнулся часовому Игнатка.- Нигидал туго дело знал.

     - Иди к бесу, подхалимный человек!- Недоброжелательно ответил часовой.- Не до тебя! Мне на посту в шибко ответственный момент никак расстраиваться  не желается. Да и в сон тянет. Уже ночь на дворе.

     Игнатка угодливо поклонился часовому и торопливо выбежал на улицу, прижимая котомку к груди. Его фигуру поглотил ночной мрак.

       

     Пришедший в себя, Емельян,  какое то время, помедлив и вспоминая, что же с ним произошло, посмотрел на стол. Парабеллума с кобурой не было.

    - Дикарь поганый!- Сказал в гневе Фолин, но тихо,- ушел, собака и парабеллум прихватил!

     Он встал с кресла и с волнением заходил по комнате-кабинету.  За окном послышались шаги, дверь открылась. На пороге стоял чекист Петров. Ему тоже не спалось в глухую ночь. Видать, работы хватало.

     - Вот что,- серьёзно и озабоченно сказал Емельян,- вот что, Петров, мы с тобой отправляемся на поиски золотой головы. За меня здесь остаётся Ванька Суков. Он справится. Без нас. За двоих. Актив здесь хороший, добрый. Эти, «красно-зелёные», мало-мало поддерживают нас по борьбе с контрой.

     - Понятно, Емельян Алексеевич. Но до Экони путь и на лошадях не близкий, а очень даже далёкий и трудный.

     - Утром по Амгуни пойдёт пароходик-толкач с баржей на Николаевск. Нас возьмут. Мы везде свои… именем революции! Там пересядем на какой-нибудь речной лесовоз – на Пермское. Мы опередим всю эту шелупонь суток на пять, и будем преспокойно ждать Григория Рокосуева и его анархистов, в засаде. Нас поддержат красные… нанайцы. Поплывём с комфортом. Во что ещё. Мне, Петров, срочно нужен, может быть, маузер и боезапас к нему. Но лучше, если ты добудешь парабеллум.

     - Что вы делаете с ними, парабеллумами, Емельян Алексеевич? Как огурцы, что ли, в  бочке  солите?

     - А вот рассуждать и наводить критику не надо, Петров. Опасно такое, друг хороший, для тебя. А для дураков поясняю. Я подарил свой парабеллум Игнатке Барахчану за верную службу Партии и Родине.

     - Да, разумеется,- не без ехидства сказал Петров.- Величайшую пользу принёс Игнатка  и партии, и Родине, особенно,  Губернскому ВЧК. Было бы гораздо лучше, если бы ваш товарищ и агент Барахчан держал язык за зубами. Весь народ взбаламутил. В такой-то неразберихе нам втроём врагов народа не разглядеть.

    - Тут политика, Петров, тут надо трезво всё понимать. Надо учитывать, Петров,-  Емельян потирал пальцами ушибленное место на шее,- и ситуацию, и некоторые национальные особенности характера и мышления нигидальца, товарища, гм-хм, интернационалиста Игната Барахчана.

     Петров не смог скрыть состояния собственной души, потому и ухмыльнулся.

     - Чего скалишься?! Парабеллум нужен! Понял?- Повысил голос Фолин.- Сукова я предупрежу прямо сейчас о нашей командировке. Он тоже не спит. Слышу, как он кашляет за кабинетной стенкой. Всё ему растолкую. Нам уже некогда ждать указаний от вышестоящего начальства. А мне нужен… парабеллум.

     - Будет парабеллум, товарищ командир! А надо – и сто штук добуду… про запас. Но, однако, мы засиделись с вами. На дворе уже ночь, и Суков давно уже спит. Что там, у вас в голове, кашляет, Емельян Алексеевич, ума не приложу.

     - Ничего, Петров. Всё нормально. Ничего у меня в голове… не кашляет. Проблем нет. Все мы тут работаем и живём, в одном доме. Благо, он большой. Есть место для ответственно дела и организованного отдыха. Иду будить Сукова! Может быть, я с ним ещё и партийку в шахматы сыграю.

 

     Загруженные тёплой одеждой и провиантом, кони Сержа и Мальвы нетерпеливо били копытами, ожидая, когда же лихие всадники помчатся в дальний неведомый путь.

    - Ван Цы,- сказал Серж,- ты будешь здесь единственным и полномочным представителем фирмы «Вакулов и компания». Попробуй застолбить для нас участок на Кербинском прииске, в крайнем случае, на Херпучинском. Хватайся за всё, даже за право организованной добычи кедрового ореха или рыбы. Торгуйся – не продешеви!

    - Ван Цы не продешевит,- сказал китаец.- А если продешевит, значит, это будет не Ван Цы.

    - Добудем клад – деньги на троих, не обидим. А если погибнем, представителям и руководителям компании нашей и всем честным людям сообщишь, Ван Цы, что мы заблудились в тайге,- пояснил Серж. - Получается сурово, но справедливо.

     Ван Цы кивнул головой.

     - Прощай, Ваня! – Сказала, Мальва махнула на прощанье рукой Ван-Цы.- Вернусь – поцелую! А может, и большее получишь.        

    Серж и Мальва пришпорили лошадей и галопом помчались. Надо было срочно уходить… подальше от Керби, побыстрее укрыться от посторонних глаз в ночи.

 

     Этой же глубокой ночью дочь атамана Корнеева, синеглазая Евдокия, вывела Павла, Юлию и Афанасия за пределы горного хутора-села. Сделать это было не сложно. Здесь, почти в гольцах, не требовалась усиленная охрана хутора. Не скоро ещё новая власть дотянется загребущими и кровавыми руками до затерянных таёжных урочищ, почти забытых Богом, но со своим строгим суровым укладом и витиеватыми законами. Только в начале тридцатых годов минувшего века начнётся, так называемое, освоение…

     Никифор ночью гостил у вдовы Акулины Он, с благословления батюшки таёжного Питирима, всё же, решил завести себе новую жену. И душа, и плоть требовали женского внимания и участия. Всё было между ними пристойно: молитвы, беседы о Господе за чаем. А то, что атаман иногда оставался у Акулины на ночь – не грех, ибо такое  было практически публично оговорено. Каждый знал: не произойдёт между Никифором и Акулиной преждевременного телесного сближения. Бога они почитали и правила общины тоже. Коренные люди таёжных мест, большей частью, богобоязненные и суеверные люди.

      Анархисты поняли, что задерживаться им у Никифора больше им нельзя. Сгущались над ними тучи. Многие из общины Христианских таёжных мстителей, особенно Питирим, явно желали «праведной казни черепоносцев».

    Довольно умело воспользовалась Евдокия отсутствием отца в доме. Она вывела анархистов к распадку и сказала:

    - Провиант в дорогу вам дан. Уважьте просьбу мою: зла на нас не держите. Хоть и тятя  мой атаман и слово его много значит, но есть люди у нас, которые не шибко то вас любят-почитают. Батюшка Питирим на звук из винтовки так стреляет, что иной и вспомнить-то не успеет, что при оружии. Я не лошадей, ни оружия не смогла добыть для вас. Да и у нас такое не возможно. Кругом – глаза и уши.

    - Спасибо тебе, Евдокия. Ты и так для нас многое сделала. На том спасибо. Благодаря тебе, мы в живых-то остались,- Юлия пожала девушке руку.- Добрая ты душа. Гораздо больше добрая, чем другие. Мне такое не дано...

    - Так ты, что, в семье одна, Евдокия? - Ни с того - ни с сего, спросил Павел.- Что у тебя ни сестёр, ни братьев не имеется, малина-земляника?

    - Ни одна я. Старшая сестра Матрёна замужняя… здесь, на хуторе, за Васькой Седым,- ответила Евдокия.- А старшие братовья отступили… от веры. Спаси их Господи! Ушли из наших мест давно, где-то воюют. Только за кого и против кого, никто не ведает.

     - Всяко случается,- Афанасий опусти голову,- но я хотел сказать, Евдокиюшка, не о том…

     - О чём же, Афанасий? – С трепетом спросила Евдокия.- Говори, однако. Я выслушаю.

      У неё от волнения перехватило дыхание.

      - Поведаю тебе прямо, как на духу,- признался Афанасий,- полюбилась ты мне. Запомнилась  дажеть очень.

     - Ты мне тоже,- сказала честно и открыто Евдокия.- Так вот тогда собирайся и сватайся. Буду ждать. Тятя моей воле перечить не станет, хотя и законы у нас больно строгие.

     - Я теперь  всегда буду в счастье преобладать. Вот сделаю дело, - Афанасий был переполнен радостью,- и вернусь к тебе, Евдокия. Ты же ведь точно меня будешь ждать?

      - Да,- Евдокия открыто смотрела ему в глаза.- Моё же слово ты слышал, Афанасьюшка. Ведь как сказала, так и сделаю, так и поступлю. У нас тут простое слово клятве равнозначно. Приходи, и мой тятя всё решит. Но я уже говорила, что он так решит, как надобно мне. Ты же, мил человек, Афанасий, должен будешь веру нашу принять… Христову.

     - Понятное дело. К тому же, я ведь уже и есть православный.

     - Православный, да не такой, как мы,- возразила Евдокия.- Ну, вам пора! И только побыстрее! Промедлите – и в беду попадёте. У нас Питирим, хоть и святой, и шибко грамотный, но ловкий, как чёрт. Прости, Господи! Он, говорят, у атамана Деникина начальником разведки числился.

     - Совсем Россеюшка обезумела. Но я буду таким, родная, каким мне стать пожелаешь,- сказал, как мог, нежно Афанасий.- Я от твоей красоты и доброты великой сдурел. Прикоснуться рукой к тебе только позволь!

     - Теперь, тем паче, прикасаться нельзя,- Евдокия была настроена серьёзно. - Потом всё можно будет, желанный мой, но только после самого венчания сокровенного, тайнственного, во Христе. И то ведь любиться и обниматься будем не прилюдно, а так, чтобы никто не видел и не слышал, не ведал, каково нам – радостно или грустно. Это всё для того, чтобы зависть и жалость к нам людскую не порождать. Грех такое.

    - Я вас, молодых, от души поздравляю, малина-земляника,- сказал Павел и уже конкретно обратился к Евдокии.- Ты скажи нам, как к Экони быстрее и ловчее пройти.

    - Просто. Обходите Чукчагир не с левой, а с правой стороны. Сбережёте два дня.

     У Юлии накатились на глаза слёзы. Она обняла Евдокию и произнесла:

     - Евдокия, Афоня – мировой парень. Уж если полюбит, то на всю жизнь. Я чувствую!

     - Я тоже,- сказала Евдокия,- я сразу… почувствовала. Господь мне подсказал.

      На том они и расстались. Возможно, чтобы больше никогда не встретиться. Во всяком случае, Афанасий и Евдокия так не думали.

 

      По таёжным дорогам и тропам пробивались к Чукчагирскому озеру и дальше многочисленные группы людей, пустившихся на поиски золотой головы и сокровищ. Топорами, палашами, саблями торили они себе путь в непроходимых зарослях. Тонули с лошадьми и поклажей в быстрых реках и топких болотах, срывались с круч. Вроде бы, смешно и грустно. Ведь это были, в основном, жители сёл, где располагались богатейшие прииски, Кербинский и Херпучинский. Здесь и, по сей день, имеются  довольно солидные запасы россыпного золота высокой пробы.

     Но люди шли на поиски клада, надеясь быстро разбогатеть…не тратя на нелёгкий путь много времени и труда. Так бы им желалось… Ведь, казалось бы, работай, старайся, богатей, пока ещё много в ручьях и речках рассыпного драгоценного металла. Новой власти пока, - год-два,- не до строгого контроля и  учёта природных богатств России.  Ей бы пока прибрать то, что под руками и раздарить своим верным вассалам и самым приближенным к ней холопам и холуям. Велика и безгранична человеческая глупость. И она повторяется и ещё сотни раз повторится.

     Может быть, всё и происходит потому, что россияне знали и знают, что земля, на которой они живут и то, что находится в её недрах, принадлежит кому угодно, но только не им. И что же это за государственная власть, у которой можно «купить» землю, нефть, лес и всё, что никогда не принадлежало никаким чиновникам… даже самого высоко ранга? И даже анархистский атаман Павел Плотов не мог предполагать, что самыми жестокими оккупантами  и эксплуататорами будут не самые главные большевики страны всех времён, а их дети, внуки и правнуки… и те, кто успел украсть у народа не кочан капусты, а, практически всё то, что составляет национальное богатство России.

     Люди российские при своей природной смекалке и мудрости, как ни парадоксально, не практичны. Глядя на тех, кто ворует, опираясь на «законы», придуманные и продуманные их лакеями (в угоду власть имущих), они тоже ищут лёгких путей, лёгкой поживы. А какая же она, к бесу, лёгкая?! Опасная! Там и  удача то, то бишь, фарт, на воде вилами прописана.  Видно, в характере российского человека в погоне за фортуной не щадить живота своего, стремиться к горизонту, который уходит всё дальше и дальше. Но даже там, у чёрта на куличках, всё продано и куплено.  Кто-то ведь умеет продавать не своё и «покупать» за гроши то, что бесценно.

 

     На поваленном дереве сидела Груня, беглая жена одноглазого Митрохи, а рядом, с пошарпанной и местами пробитой пулями гитарой, в шинели, бывший белогвардейский поручик Виктор Оренский.  У их ног лежали дорожные мешки и винтовка. Револьвер покоился у Оренского в кобуре.

     - Витя, а ты и вправду меня любишь? – Спросила, в который раз, Груня.- Простую  бабу, деревенскую.

     - Конечно, Грушенька, конечно. Зачем же ты сомневаешься?

     - Хорошо-то как! Но я вот по ребятишкам своим скучаю.

     - Пройдём с тобой в Маньчжурию и скоро вернёмся, даст Бог, со святой освободительной миссией. Был бы жив атаман Калмыков, командир наш славный. А если нет, то  другой найдётся. Были же добрые командиры и остались. Видно, многие уже там, в Маньчжурии.

     - Мне бы, Виктор, дочек потома с собой взять. В тоске я очень.

     - Милая моя, Груня,- Оренский нежно обнял её,- всё будет хорошо. Я чувствую. А муж твой, если не дурак, то всё поймёт.

     - Ох-ох, ничего он не поймёт. Он дурак и злой. Понятно мне, что нам надо уходить за кордон. Ещё придётся перебираться и через Амур.  Потома – в страну Китайскую. Как ещё там?

      - Грушенька моя, я полагаю, что там не хуже, чем здесь. Ведь не может быть уже хуже. Не бывает хуже… Жаль, что нет лошадей у нас. Но всё будет хорошо. Я хочу, чтобы было именно так.

      - Я очень верую в тебя, Витя, как в Бога, даже больше, чем в Господа нашего. Да простит мне он слова мои грешные! Но то, что говорю, то так и есть.

     - А у меня и слов-то не находиться. Просто не существует ни в одном языке мира таких слов, которые смогли выразить то, как я тебя люблю.

     Оренский ударил по струнам гитары кистью руки, и его романс полетел в чащу тайги, голос его и звуки гитары, растворяясь в хвое сосновой рощи. Он пел:

 

             - Любимая моя, нас время растерзало,

              Горит под нами горькая земля.

              Давай поверим в жизнь, начнём её сначала,

              Как будто дней кровавых не бывало.

              Давай поверим в жизнь, любимая моя!

 

              Потеряны друзья в слепой жестокой бойне,

              Давно в атаке пал мой верный конь.

              Любимая моя, люблю твои ладони,

              Устали мы от слёз и от погони.

              Гуляет по Россиюшке огонь.

 

              Жестокая страна, жестокие годины….

              «Спаси Россию в нас»,- я Господа молю.

              Любимая моя, ну в чём же мы повинны?

              Я не могу любить наполовину,

              Тебя любить и Родину мою.

 

              Любимая моя, в любви мы утонули,

              И нет любви ни края, ни конца.

              Тебя забыть и потерять смогу ли?

              А нас уже с тобой венчают пули,

              Впиваясь в наши грешные сердца.

 

     С винтовкой наперевес прямо на Груню и Оренского из чащи вышел одноглазый Митроха. Выражение его лица было удивлённым, но мстительно радостным.

     - Не двигайся, ваше благородие! А ты, Груня, в сторону от него отсядь! – Злорадно предупредил Митроха.- Я вот поохотиться от своих отошёл, а случай мне вас послал, голубчиков. Славная охота вышла.

     - Грушенька, - сказал тихо Оренский,- отойди от меня. Прошу тебя! Умоляю! В тебя он стрелять не станет!

      Но Груня мёртвой хваткой вцепилась в руку Оренского. Он пытался разжать аккуратно её пальцы, но не мог. Они оцепенели.

     - Чёрт одноглазый, Митрошенька, ты уж прости, я полюбила Виктора! - Запричитала Груня, оставаясь на месте.- Сил моих нет! Убей меня – его не тронь!

     - Господин Митроха, свинья ты красная,- Оренский старался держаться спокойно.- Ты не способен убить офицера царской армии Росси! Ты способен лишить жизни только беззащитную женщину, ту, которая родила тебе детей!

     - Ишь, ты,- Митроха сплюнул,- какая любовь то громадная меж вами! Кажный подохнуть желает. Ты борзой беляк своё получишь, не волнуйсь! Уж я-то стреляю, ни тебе чета! А ты детей бросила, Грунька! Ты ж, получается, подлая баба! Тварь жестокая, без сердца!

     - Гриша, каюсь! – Сказала не громко Груня.- Я ребятишек заберу! Мои они!

     - А накося-выкуси!- Митроху внезапно охватил гнев, и он, почти не целясь, выстрелил.

     Груня упала, смертельно раненная. Оренский успел несколько раз выстрелить из револьвера в Митроху и тоже… смертельно ранил его.

     - Меня?- Прохрипел Митроха.

     Он неслыханно удивился, умирая, тому, что его можно убить. Ведь раньше-то никому не удавалось сделать.

     - Тебя, свинья красная, раб разбойной власти,- хмуро сказал Оренский.

     Встав на колени перед бездыханным телом Груни, он задумчиво играл густыми прядями её волос.

     - Грушенька,- сказал Оренский тихо, со слезами на глазах.- Груша. Спи, Груня. А потом пойдём дальше. Нам долго ещё идти, родная моя.

 

      На выстрелы поспешно прибежали, вооружённые до зубов, Григорий, Степан и Фёдор. Они молча обступили Оренского.

     - Может, белогвардейское благородие, ты обратишь, в конце концов, на нас своё внимание?!- Григорий был настроен воинственно и не очень миролюбиво.- Ты прикончил Митроху?

     - А-а, господа анархисты,- в глазах Оренского царили горечь и безумие.- Знаю вас. Жертвы революции. Я, разумеется, убил вашего Митроху за то, что он оборвал жизнь моей Груни. Я убил его не за то, что он красный или «зелёный». Я убил бы любого за неё, в первую очередь, себя. Извольте знать моё желание и мнение, господа анархисты!

     - А мы тебя и кончим. Это без сумлениев.- Заверил Степан, плотно сжав зубы.- За то, что ты есть контра белая.  

     Оренский бросил ему под ноги свой револьвер и встал в полный рост.    

     - Я не против, господа черепоносцы,- страха за свою жизнь он не испытывал.- Уже не вижу смысла существовать. Не вижу! Сделайте милость. 

     - Ты бы со своей женой-изменщицей, неверной бабой, так бы потупил, ваше благородие, как Митроха? - Сказал  Степан.- Так же?

     - Нет уж, господа, увольте от такого. Безнравственно навязывать свою волю даже своей бывшей жене,- пояснил Оренский.- Я бы так не поступил. Не так, простите, воспитан. Я готов! Можете меня расстреливать. Куда становиться?

    - Погоди спешить, белячок, - приструнил его Григорий. – Подохнуть  успеешь! Это у нас делается просто. А поначалу нам поможешь зарыть усопших. Всё же, люди, хотя и  странные, непонятные для меня. Муж и жена, как будто, а оба не правы. Потом пойдём и всё обсудим. Фёдор, возьми мешок бывшего гражданина России, белого гада, в сущности, тоже покойника и Грунькин тоже. Им харч уже без надобности. Потом вернёшься – прихватишь трофейную винтовку и револьвер. Будь у лошадей, разведи костёр. Да смотри, Федя, в оба. Тут всякие бродят. Принеси нам лопаты. Беготни, понятно, у тебя получается много. Но зато ты могилы копать не будешь.

 

 

     Грузовой лопастной пароход-сухогруз «Быстрый», один из тех, что не так давно верой-правдой служил царскому режиму, еле тащился вверх по Амуру.  Будто, из последних сил, борясь с мощным течением, он, хоть и медленно, но шёл к месту назначения. Пассажиров на нём не имелось, и «Быстрый», волоча за собой небольшую баржу с сахалинским углём, выполнял роль буксира. Конечной точкой его маршрута был Хабаровск. До него ещё оставалось очень и очень не мало вёрст.

     Густой чёрный дым из высокой трубы, словно длинная лента, тянулся за пароходом. Его несло к сопкам, что шли по правому берега Амура неровной грядой.

    - Господа чекисты,- предупредил их капитан «Быстрого».- Я прекрасно понимаю, что вы пересели со своей амгуньской лайбы на мой пароход, чтобы добраться до места назначения. Сообщаю вам клятвенно, что идём мы до Хабаровска с ответственным грузом – сахалинским углём. Потому вы должны знать, что мы не станем пришвартовываться в селе Пермском. А что касательно стойбища Эконь, такое исключено полностью и окончательно. Там не имеется доброго причала.

    - Да, ты у меня, недобитая контра, под расстрел пойдёшь!- Грозно сказал Фолин.- За саботаж и срыв ответственного партийно-государственного дела!

    - Он правду говорит,- меланхолично заметил Петров.- Пристрелит запросто, и с него взятки гладки. А мы, отец, и так со всякими пересадками в Николаевске много времени потеряли. Войди в наше положение.

    - Да я же на Экони своей махиной-пароходищем весь их дебаркадер сомну… раздавлю в порошок,- прояснил капитан.- Если только заякориться, а вас на берег шлюпкой доставить. Но опять же на такой быстрине. Опасно. Да ведь у нас ещё на прицепе и баржа с углём. Может её развернуть. Правда, одно радует, что против течения идём. Не развёрнёт, возможно. Но всё одно, опасно.

   - Опасно в ствол пулемёта мочиться, - сказал Фолин.- Механизм заржаветь может.

   - Ну, если у вас такой механизм, что заржаветь может,- согласился капитан,- тогда, и хрен, и редька с вами. 

   - Запомни, капитан, что сделаешь ты всё это по великой революционной просьбе ответственного работника ГубВЧК  Емельяна Фолина, что равносильна приказу,- сообщил Петров.- Не сомневайся, скоро и здесь, у вас установится Советская Власть.

    - Надо мной вся власть – мой пароход «Быстрый»,- ответил навигатор.- Если он будет, то и я не помру с голоду.

    Сказав это, капитан удалился. А чекисты Емельян Фолин и просто Петров ушли почти на самый ют и примостились на скамейке-банке. С вещмешками, по-дорожному одетые. Емельян самодовольно закурил папиросу.

    - Мы с тобой, Петров, часа через три-четыре будем на месте,- самодовольно улыбнулся Емельян.- По моим подсчётам мы опережаем всю свору кладоискателей на три-четыре дня, а то и все шесть-семь. Клад анархистов, вместе с золотой головой, считай, уже наш. Он пойдёт на нужды нашей партии.

    -  На нужды наших партийных царьков, их лакеев и кремлёвских потаскушек.

    - Не понял! Я по-революционному тебя не понял, Петров. Это что за такой контрреволюционный саботаж с твоей стороны?!

     - Слушай, Фолин. Я решил тебе довериться. От моих слов зависит всё!

     - Ну, давай, Петров, выкладывай, что у тебя на душе. Такое мне даже очень любопытно.

     - Короче! Я за тобой, Емельян, приставлен следить, присматривать. Некоторые ответственные товарищи из ГубВЧК считают тебя не совсем политически зрелым и надёжным чекистом. Я, в случае чего, имею разрешение и даже негласное распоряжение убрать тебя, как последнюю гниду.

     - Не понял.

     - Сам Рогельман приказал. Есть сведения, что ты – скрытая контра – имел связь с атаманом Калмыковым.  А теперь – белокитайский шпион.

     - Я?! Ты что, сдурел, Петров? Лёня, ну, ты посмотри на меня. Какая же я, к чёрту, контра? Я лично сестрёнку свою родную чуть на тот свет не отправил. Лично! Ради светлого будущего! Ну, служил я немного у белых, но не у Калмыкова, а какой-то месяц-полтора у… Мамонтова. И совсем чуток, когда попал под Омск, у Колчака. А теперь я ответственный большевик и партийный весь. Я каждой каплей крови чекист и  большевик!

     - Я, может, тебе и верю, Фолин. Но если Рогельману, что в башку войдёт, то пулей только и вышибить можно.

     Конечно же, свидетелей их беседы не имелось. Капитан стоял на мостике, покуривая трубку; рулевой старательно крутил колесо штурвала, пристально вглядываясь в даль; чайки истошно орали наверху, почти в небе, купаясь в чёрном думы парохода.   

    - Емельян, послушай,- откровенно сказал Петров.- Золотую голову и клад, конечно же, возьмём мы с тобой. Но ты – смертник. Тут - факт. А там не известно, что в дальнейшем и со мной-то будет, не смотря на моё боевоё балтийское прошлое.

     - Договаривай!

     - Берём с тобой золото и драгоценности и уходим в Маньчжурию, а там во Францию или Англию. Откроем своё дело за бугром, Емеля. Да не смотри ты на меня волком! Ты – мертвец во всех случаях, если не поддержишь меня. А ведь тебе и мне можно и нужно ещё пожить. Понимаешь?

     Емельян осторожно, стараясь, чтобы этого не заметил Петров, потянулся рукой к кобуре.

    - Да не лапай ты свой парабеллум, Фолин! Не дергайся! У  тебя там, в магазине, нет  ни одного патрона. Я позаботился. Все боеприпасы у меня, в дорожном мешке.

    - Сволочь! Ну, хорошо. Ты меня убедил. Но почему я должен с тобой делиться? Почему, Петров?

     - А почему я с тобой делюсь? Не понимаешь, Фокин? Объясню. Нам надо выследить Гришку Рокосуева с его бандой, ну, не бандой, а группой анархистов. Когда они возьмут клад,  мы без особого труда перестреляем их из засады. Вдвоём такое сделать – надёжнее. И никто нам не должен помогать, ни какие такие красные… нанайцы. Где и когда ты, Фолин, видел красных нанайцев? У тебя, что с головой, не ладится? Да и нам не нужны свидетели! Это раз! И два то, мне придётся повториться, что не существует в природе ни одного нанайца, ульча или нивха, который бы всем сердцем полюбил большевиков, тем боле, чекистов. Притворятся они могут, а потому – и опасны. Патроны к парабеллуму получишь только на месте и в тот момент, когда нужно будет стрелять. План такой: я целюсь в тебя, ты – в них.

     - Ты, Лёня, молодец! Ты герой! Ты всё продумал. А ведь я, грешным делом, всегда считал тебя полным дураком. Одним словом, ты меня убедил. Твой план, Петров, вполне, реален. Сделаем дело, а потом, чёрт с тобой, пойдём в Маньчжурию или, как там она ещё называется, в Маньжу Го.

     Петров стал улыбаться во весь рот, радовался, что всё получается именно так, как задумал он. Емельян обнял его левой рукой, а правой вытащил, откуда-то, из-за пазухи нож и нанёс Петрову резкий и точный удар в область сердца.

     - Скотина,- тихо произнёс, падая на палубу и умирая, Петров.- Какая же ты скотина, Емелька!

    - Прости, Петров,- сказал Емельян, скорее, уже сам себе, а ни кому-нибудь другому.- Спасибо за беседу. Рогельман так просто меня не возьмёт! Есть ведь ещё товарищ Дзержинский и партия. И ни в какую Маньжу Го я не пойду и не поеду. А направлюсь, может, сразу лично к товарищу Ленину.

     Емельян торопливо, тут же, выгреб из вещмешка Петрова все имеющиеся патроны и набил ими карманы. Потом подтащил труп Петрова к корме и скатил его в волны бурлящей реки. Был Петров – и нет Петрова. Амур всё скроет – концы в воду!

     Перед ним появился капитан «Быстрого», вынырнувший, откуда-то, из-за спины Емельяна. Это был уже не тот спокойный и покладистый мужик, а совсем другой – разъярённый и несговорчивый.

     - Ты что, рехнулся, чекист?!- Капитан не собирался миндальничать с неспокойным пассажиром.- Чего ты расшалился, пёс шелудивый?

     - Сам ты – старый пёс! - Ответил грубо и нервно Емельян, но потом перешёл на нормальный тон. – Понимаешь, отец, Петров контра. Я его убрал. Дело святое, революционное и даже… партийное.

      Старый, высокий и широкоплечий капитан шагнул к Емельке, который растерялся и замешкался. Но он бы и не успел воспользоваться оружием. Парабеллум Фолина находился в кобуре, к тому же, без патронов – разряжён.

     Словно маленького ребёнка, взял седой, могучий старик на руки чекиста Фолина и швырнул за корму, вслед за Петровым. Однажды так уже поступил небезызвестный Степан Разин с персидской княжной. Следом, за Емелькой, полетели и вещмешки.

    - Нечего у меня тут разбойничать,- сказал капитан и крикнул одному из матросов.- Шатохов, протри палубу! Кровь тут сатанинская. И чтоб все – молчок! Нам ещё вместе работать, навигаторскими делами заниматься! Нам без разницы при красных там или… синих. Всё одно – мироеды!

 

     Но тайна эта была весьма зыбкой. Емельян Фолин, в отличие от персидской княжны, считался хорошим пловцом. Не только считался, но и, на самом деле, был таким. Да и благо, что капитан «Быстрого» выбросил  его не на фарватер реки, а не так уж и далеко от берега. Поэтому Фолин добрался до твёрдой почвы под ногами довольно быстро и без особых проблем. Он оказался километрах в семидесяти от стойбища Пиван (ныне Пивань). Емельяну без запасов пищи предстояло пройти не только этот нелёгкий путь по горам, но и добираться до Экони. Правда, у него имелся парабеллум с патронами, и он предполагал, что почти пришёл к намеченной цели. Причём,  раньше всех остальных. И он почти не ошибался в своих предположениях.

 

     Далеко ушли за ночь и почти за целый день, иногда отдыхая в пути, от таёжного села-хутора, Павел, Юлия и Афанасий. Они уверенно держались правой стороны большого и многоводного Чукчагирского озера. Оно ещё в царские времена славилось своими загадками, к примеру, тем, что там, якобы, путешественники и местные жители неоднократно видели огромное водяное чудовище, позже названное «лохнесским». Но даже, если бы это были выдумки, то и других тайн и загадок имелось в здешних местах предостаточно. Одна из них – плавучие острова, сплетённые из густых и прочных водорослей, и люди поговаривают, что местами Чукчагир имеет двойное дно, как и река Суйфун, что течёт  в Приморье. Кстати, «Суйфун» переводится с китайского языка, как «река смерти».

     - Как я устала! – сказала Юлия.- День и ночь идём. Дикость какая-то. Мы анархисты из летучего отряда, а лошадей у нас нет.

     - Разве ж бы мы не позаимствовали их у кого-нибудь, если нам кто-то встретился с жеребцами или кобылами. Но надо идти. Да и здесь по болотам без лошадей сподручнее, и без них быстрее продвигаться. Мы должны прийти на Эконь раньше других,- проворчал, как бы, виновато Афанасий.- Надо ж подстраховать Гришу Рокосуева. Вдруг он со своими мужиками задержался в дороге или, не дай Бог, ещё что-нибудь такое.

     - Успеем, малина-земляника,- Павел не сомневался в успехе начатого ими дела.- Но и передохнуть стоит малость, Афоня. Войди в положение моей славной женщины. Да и мы с тобой подустали. Чего уж там скрывать?

     - Добро. Тоже верно, Паша. Вон и перемысок удобный, тепло тут и сухо дажеть,- наконец-то, согласился с попутчиками Афанасий,- и костёр разводить не надо. Да и некогда. Перекусим чуток. Благо, Евдокия харчей на дорогу нам дала изрядно.

    - Уж я и сам бы на такой красавице женился,- пошутил Павел.- Женился бы, малина-земляника! А что?

     - Я тебе вот женюсь… по зубам,- сказала, почти серьёзным тоном, Юлия.- Не мели ерунды, Паша. А давайте-ка лучше устраиваться на короткий привал.

     Они выбрали на небольшой возвышенности полянку, где можно было присесть и набраться сил для дальнейшего пути. Обилие змей, большей частью, не ядовитых – амурских полозов – их не смущало.

     - Голову золотую добудем и блестяшки разные,- Афанасий стал предаваться мечтам,  вытаскивая из вещмешка сало и хлеб,- и всё! Там у меня, товарищи мои славные, начнётся совсем другая жизнь. Я же ведь не Нестор Петрович. У меня ведь не великие дела, как у него, батьки Махно. Талантов не хватит! Я женюсь на своей Евдокии! Окончательно и бесповоротно и обжалованию не полежит. Даже, именем революции!

      Они разрезали на более мелкие куски солёное сало и хлеб. Павел зачерпнул тут же, из родника, деревянной чашкой воды. Они принялись торопливо есть. Но этой пищи оказалось мало. Поэтому вслед за салом пошла и жёсткая сухая сохатина.

     - Всё правильно,- сказал Павел, с набитым едой ртом,- женись,  Афанасий! А мы с Юлей, малина-земляника, тоже гнездо совьём, о себе позаботимся. Уйдём в Маньжу Го.

     - Так поступать жестоко и несправедливо,- запротестовала Юлия.- Я  не хочу покидать Россию-мамку, что вскормила меня и взрастила, а потом и розгами высекла, руками каких-то… сраных большевиков. Жестока жизнь! Но я вот жить хочу в России и детей рожать. Это моя земля, а не какого-то там… интернационала. Но нам с тобой, Пашенька, не дано... Понимаю. Чего уж там мудрить, покойники мы с тобой. Зачем себя-то обманывать?

     - Тоже самое и у меня в душе творится, славная моя,- тяжело вздохнул Павел.- Думается мне, малина-земляника, что грехи мы свои собственной кровью и отмоем. Не безгрешны ведь. Чего уж мудрить? Или я не прав, Афоня?

     - Ты повсюду прав, атаман. Токмо вот не надо, ребятки, себя-то прежде времени в землю зарывать. Грешно,- сказал Афанасий.- Я вот об другом подумал совсем. Какие же мы усталые сделались после пути пройденного. Как ни крути - ни верти, а пора нам на ночлег устраиваться. Не совсем правый я был. Отдыхать нам надобно. А я костёр соображу и про жизнь подумаю. А вы без меня побудьте, пока я сушняк собираю. Оно правильно. В тоску своими разговорами и вы меня вогнали. Впереди у нас – сплошная неясность. Вот такие вот, господа-товарищи, дела не сладкие.

 

     Ярко горело пламя костра. Фёдор варил в котле какую-то нехитрую похлёбку из небогатых дорожных харчей, используя частично продовольственный запас Груни и Оренского.   

     Вечерело. Конечно же, колдуя и мудруя над костром и варевом, Фёдор думал о том, что,  слава Богу, продовольствия им, пожалуй, на дорогу хватит. Имелся же ещё и мешок ревнивого и несчастного Митрохи, который, умирая, так и не узнал, вернее, не понял, что насильно мил не будешь. Сколько в мире-то большом чудаковатых людей, которые к ближним и дальним требовательны и постоянно провозглашают: «Ты люби меня и – баста!». А себя лично такими задачами, обожать кого-то, такие граждане зачастую не утруждают. «Не человеки, а сплошняком – животный мир».

     Вдруг Фёдор услышал едва уловимый звук – хруст ветки. Прислушался. Вроде бы, никого. Он не придал лёгким посторонним шумам никакого значения. Может быть, пробежала лесная мышь рядом, коих в тайге предостаточно. Да мало ли звуков. Рассёдланные и спутанные лошади стояли неподалеку, тихо похрапывая. Где-то недалеко «смеялась» сова.

     Наклонившись к костру, Фёдор помешивал большой деревянной ложкой варево в котле. Вдруг, сделав в воздухе небольшой полукруг, на голову Фёдора опустилась петля и плотно сдавила его горло. Широко раскрыв глаза, умирающий анархист упал неподалеку от костра.

     Из кустов торопливо выскочил Игнатка Барахчан. Он прихватил винтовку Фёдора, первое попавшееся на глаза седло. Потом поспешно привёл в походный порядок одну из лошадей, тихо вскарабкался на неё и скрылся в зарослях.

 

     Буквально спустя несколько мгновений к костру подошли Григорий, Степан с лопатами и Виктор Оренский.

    - Ничего, покойничков закопали нормально,- деловито сказал Степан,- ни медведь не доберётся, ни соболь.

    - Какой ты умный, Стёпа, если медведю надо будет – он доберётся, - сказал Григорий и крикнул.- Эй, Федя, жрать желаем! Ставь на стол! А где же он, Фёдор-то?

     Тихо и пугливо заржали лошади.

     - Вот же он, удавленный,- сказал с безразличием Оренский,- и его смерть нашла.

     - Дела,- сказал Григорий со вздохом, а и печалью, присев на корточки перед покойником.- И кто же это его так смог?   

      - Отомщу!!!- Заорал истошно Степан.- Чтоб я землёй подавился, отомщу! 

      Оренский снял петлю с шеи покойника.

     - Странный узел, странная удавка, господа. Сразу с двумя петлями,- задумчиво сказал он.- Я такую уже видел. Был у нас в отряде нигидалец. Как его… Кажется, Игнатка Ба…

    - Барахчан! – Крикнул Степан и схватил Оренского за грудки.- Скажи, белая сволочь, это Барахчан?!

     - Да, Барахчан, анархистская сволочь,- Оренский оттолкнул от себя Степана.- Он делал такие петли, когда мы вешали красных, зелёных и серо-буро-малиновых.

     Степан, заливаясь слезами, колотил рукояткой револьвера по уплотнённой корнями, таёжной почве.

     - Отомщу! - Всхлипывая, Степан,- отомщу!

     Григорий прислонил покойника к стволу дерева, придав ему сидячее положение. Он внимательно посмотрел на мертвеца и сказал:

     - Федя, посиди тут с нами. Федя, у тебя где-то есть выпить с собой. Самогон. Помнишь, ты ещё хвастался? Ты сейчас покойник, а мы за помин твоей души выпьем.

     - И у меня,- сообщил Оренский,- есть. Имеется, господа, не только у вашего друга,  покойника Феди, но и меня, тоже будущего мертвеца, вашего покорного слуги. У меня тоже самогон. Думаю, он не хуже вашего. Чёрт возьми, гитару свою на поляне забыл!

     - Хрен с ней, - почти закричал Степан, роясь в мешках, - с твоей гитарой! Куда она тебе, в гроб? Мы ж тебя завтра расстреляем. Сегодня, уж, хрен с тобой, поживи. Да и Федю вместе помянем. Хороший был человек. Не то, что ты, белая контра! Ты, ваше благородие, чокнулся совсем. Забыл, что столько сегодня уже покойников? У тебя, мать твою, полюбовница погибла. А ты забыл! Тебе гитару подавай! Гитарист, бляха-муха!

     - Ничего, дорогие мои анархисты, мои вечные враги, ничего я не забыл. Бог с ней, с гитарой!- Согласился с доводами анархиста Оренский.- Господа, попрошу вернуть мне мой револьвер. Слово офицера. Бежать из плена и убивать вас не собираюсь. Своей жизнью не дорожу!

     - Какой? – Степан подсел к костру, подтягивая к свои ногам две большие фляги с самогоном. - Какой револьвер?

     - Револьвер системы «наган», образца 1886 года, номер..,- по уставу начал отвечать Оренский.

     - Заткнись! - Вспылил Степан, подавая Оренскому его личное оружие.- Смотри, если нас пристрелишь, я тебя на том свете найду!

 

 

      А на поляне, небольшой опушке, огромный бурый медведь забавлялся оставленной гитарой Оренского. Он довольно урчал, прислушиваясь к звону струн. Потом послышался треск, и гитара в огромных лапах разлетелась на мелкие кусочки. От гнева и отчаяния, а, может, и от обиды, заревел  «хозяин» тайги.

 

     Уголовник Шалаш и два его разбойных попутчика, Леший и Чурбан, заприметили ещё издали троих мужиков, которые, скоре всего, решили сделать капитальный привал. Компания Шалаша при этом умудрилась остаться не замеченной. Эти вооружённые и лошадные деревенские мужики, без сомнения, были из числа многочисленных искателей сокровищ. Винтовки беспечных и нерасторопных кладоискателей лежали в стороне. Возможно, непутёвые искатели приключений вели бы себя в тайге более осторожно, если бы числились в опытных таёжниках или ни выпили уже изрядную дозу браги.

     - Добудем золоту голову,- поделился своими думками с сотоварищами один из мужиков,- пару коров прикуплю, избу новую поставлю… пятистенку.

     - А я в город Хабаровск переберусь,- размечтался второй.- Там люди говорят, комаров и мошкары поменьше. Но вот начинает мне казаться, что ни какой такой золотой башки мы не отыщем.

      - Оно, може, и верноть,- сказал третий, - своейну бы голову не потерять. Давай ишо по круге бражки выпьем. На душе полегшеть станется.

       Третий мужик достал следующую бутыль из дорожного мешка и разлили сине-розовую хмельную жидкость по железным литровым кружкам. 

      - Будем здравы! – Сказал первый и поднял кружку вверх.

     Остальные последовали его примеру.

      Этот момент и послужил сигналом для Шалаша, Лешего и Чурбана. Они внезапно и стремительно выскочили из укрытия, не дав опомниться мужикам. Каждый из бандитов выбрал себе определённую жертву.

      Мужики, возомнившие себя кладоискателями и таёжными ходоками, не успели даже попытаться себя защитить. Каждый из них получил множество ножевых ран и ушёл в мир иной, так ничего не успев понять. И чего им не сиделось дома?

     - Хануры прыщавые,- веселился Шалаш,- разбирайте винтари. Этим уже ничего не надобно. Откукарекались!

     - О, тут у их довольно не мало выпить и закусить имеется! – Леший находился в состоянии восторга. У полудурков всегда так, пока жареный петух с тылу не подберётся.- Глянь-ка, Шалаш! Ты посмотри, Чурбан! Браги – хошь, залейся.

     - Потянет, Леший! - Потирал руки Чурбан, наливая себе в одну из кружек хмельной жидкости.- Потянет! Да и закусь ничего себе – сальцо, в основе. Кучеряво жили эти мужики. Однако, за кладом поперлись. Дятлы потные!

     - Точняк! Сидели бы в избе на печи, да хавали калачи. Были бы бодренькими и пухленькими. А нам-то что тут музеи устраивать и всё такое разглядывать? Всё не ихнее теперь, а наше - ха-ха - по наследству,- сказал Шалаш.- Пить малость  будем. Для души надо. А как же ещё?

    Они с ухмылкой смотрели на трупы убитых ими мужиков, курили их табак, сворачивая большие самокрутки. Бросали окурки прямо в лица покойников. Шалаш подошёл к одному из мёртвых неудачливых искателей клада и резким движением сорвал с его шеи крестик. Явно, бандиту показалось, что он золотой.

 

    - Помянем, в который раз, рабов божьих,- пьяно сказал Григорий, подняв вверх кружку с самогоном. Обратился к сидящему возле дерева покойнику.- Федя, ты будешь пить самогонку?

     - Федя не будет,- ответил за мертвеца, изрядно захмелевший, Степан,- нам самим мало.

     - Позвольте вас уверить, господа анархисты,- заметил, тоже очень не трезво, Оренский,- ваш Федя не станет пить.

     - Почему? Ведь я пошутил, не жалко. Для Феди мне ничего не жалко! – Голос Степана звучал проникновенно и слезливо. - Я ведь шуткую! Или он нас не уважает?

     - Нет, ты не прав, Стёпа. Федя нас очень уважает. Слово офицера,- убежденно сказал Оренский.- Понимаешь, тут такие не простые дела. Федя – мёртвый. А мёртвые не пьют.  Не пьют, Степа! Вон Гриша сидит, молчит и мне не верит. Не было ещё в истории мировой практики, чтобы покойник выпил за своё здо… я хотел сказать, за упокой.

     - Я знаю,- согласился Григорий.- Я, Витя, всё знаю. Я очень умный.  Таких, мужики, как я, больше нет на свете. Может быть, только Федя, и вы…оба.

     - Я тоже хочу умереть, господа анархисты!- В который раз признался Оренский.- Мне без Груни нет  жизни и без России тоже!       

     Оренский полез в кобуру за револьвером.

     - Не расстраивайтесь, я себя пристрелю… как белую собаку. Только себя. Господи, Боже мой, кому я на свете нужен?! – Сказал он.- Вы-то причём? Живите и… радуйтесь.

     - Ты хитрый, Витька,- сказал Григорий,- ты – жучила. Ты застрелишься. Так? А нам тебя зарывать, да? Не пройдёт такой номер. Мы устали… зарывать. Всё мёртвых закапывали в землю. А вот из земли-матушки ни одного живого не выкопали. Может, у кого-то такое происходило, но нам вот со Стёпой не везло.

     - К чёрту философию! Господа или товарищи, или граждане,- торжественно заявил Оренский.- Не обращайте на меня ни малейшего внимания! Представьте, что меня не было и нет на этом свете. Тогда всем вам будет жить проще. А мы ведь так усложнили российский мир! Я сейчас три раза, трижды, сгоняю огненную, нашу русскую рулетку – и всё будет в ажуре, господа!

     - Ты пьян, Витёк. Тебе  всякая бесовщина мерещится,- примирительно сказал Степан.- Завтра я тебя по утрянке по-человечески расстреляю, а сейчас пей.  Вот так-то! И какая  ещё там огненная  рулетка, ёшь-кошь!

     - Нет, Стёпа, нет, дорогой,- мудро изрёк Оренский, извлекая из барабана своего револьвера шесть патронов и бросая их на землю, на кусок брезента, среди выпивки закуски. - Тут, в вертушке, остался только один патрон, одна смерть. Барабан крутит каждый по одному разу.

    - Витя, мне пока стреляться никак нельзя,- пояснил Григорий.- Мне надо золотую голову со всем остальным добыть для… анархии. Я обещал.

    - Гриша, чудак ты мой славный,- растроганно сказал Оренский.- Барабан нагана крутит каждый из нас, а стреляюсь только я. Никто другой: ни Стёпа, ни медведь, ни твой конь, а только ваш покорный слуга, Виктор Семёнович Оренский… собственной персоной. Даже не стреляюсь, виноват, господа, а, точнее, делаю попытку или быть убитым собственноручно, или остаться в живых. Я ведь белая контра? Так?

     - Интересно очень такое! - Глаза у Степана заблестели.- А чо! Спробуй!

     - Крути, Гриша, барабан! - Оренский подал Григорию револьвер.- Смелей!

     - Мне-то чего бояться, Витёк. Стреляться ведь ты будешь,- сказал Григорий.- Да и знаю я, что это такое… русская рулетка.

      Он с силой крутанул пальцами барабан и подал наган Оренскому. Поручик вплотную приставил  конец ствола револьвера к виску и нажал на спусковой крючок. Раздался щелчок. Выстрела не последовало.

     Оренский взял из рук Григория револьвер и передал его Степану. 

    - Теперь ты, Стёпа, - сказал он.- Крути! У тебя должно получится.       

     Степан азартно крутанул  барабан и подал револьвер Оренскому.

     - Давай, Витя, спробуй! - Он затаил дыхание.

     И снова выстрела не последовало.  «Сухой» щелчок.

    - А теперь я сам, господа анархисты,- сказал Оренский.

    Он крутанул  барабан. И опять «пустой» щелчок, без выстрела.

    - Придётся пока пожить, до утра,- разочарованно сказал Оренский.- Но всё равно, не хочу жить! Потерпи, Груня, я скоро к тебе приду.

     Он с разочарованием бросил на кусок брезента, рядом с порезанным хлебом и варёным мясом, свой револьвер. 

      Каждый, поочередно, налил себе ещё самогону. Выпили. Степан явно был в восторге от увиденного и пережитого.  Глаза его находились в движении, как и руки. Он взял в руки револьвер Оренского. Секунду помедлил, потом крутанул барабан и приставил ствол к виску.

     - Смотри сюда, мужики! Але-оп! – Сказал Степан.

     Он резко пальцем нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. Часть черепной коробки и головного мозга липкими сгустками разлетелись в сторону полета пули. Кровавые капли попали на лица и руки пьяных и пока ещё восторженных зрителей.

 

     На пути к кладу Павла, Юлию и Афанасия ожидали самые непредвиденные опасности. Они тонули в болоте, помогая друг другу выбраться из трясины, с большим трудом преодолевали горные массивы, непроходимые чащи с буреломом.   

    Анархисты в одном из рукопашных боёв добыли себе две винтовки и два револьвера. Пришлось им отразить и нападение тигра. Успешно отбили они налёт и нескольких бандитских групп, среди которых находились негодяи разных мастей - и белокитайские, и местные, так сказать, доморощенные. Анархистам повезло: они выдержали все испытания, выпавшие на их долю. Да и по времени, они оказались ближе всех к сокровищам. Правда, они точно об этом не ведали. Только предполагали. Но произошло самое главное – Павел, Юлия и Афанасий добыли себе оружие и лошадей. Самых настоящих… трофейных. Истинный фарт!

 

     В сторону Экони, голодный и оборванный, брёл по амурским сопкам Емельян Фолин. Он останавливался, прислушиваясь к свисту белки. Вытащил парабеллум из массивной деревянной кобуры и выстрелил. Векша упала с высокой орешины вниз.

     Чекист поднял белку с земли, заросшей густой травой, и жадно впился в бурое тельце зубами. Ел вместе с шерстью, иногда отплёвываясь. По губам его и недавно отросшей бороде стекала кровь. Взгляд у Емельяна был тяжёлым и бессмысленным, будто у дикого хищного зверя. Но всё-таки жила даже в таком вот взгляде неистребимая идея о Всемирной Коммуне.  Бредовая идея, базирующаяся на самых мерзких человеческих качествах характеров большинства двуногих, и тогда, и поныне. Но она, «идея», менее страшна и жестока, чем та, которая подводит под рамки государственного «закона» эксплуатацию человека человеком, обогащение отдельных лиц (свинячьих рож) за счёт обнищавшего большинства, «куплю» и «продажу» национальных богатств страны, фабрик, заводов и прочего.

 

     На лошадях по полю скакали Серж и Мальва. Конские копыта безжалостно мяли высокие стебли трав и цветов. Всадники заехали в берёзовую рощу.

    - Привал! - Объявил Серж.- Слава Богу, Мальва, Чукчагирское озеро обошли. И лошадей сумели сберечь. Это же кошмар - трясина, буреломы, комарьё и чёрт знает что! Но цель близка!

     - Не радуйся, Серж,- Мальва спешилась,- впереди ещё будут и болота, и озёра, и реки, и горы.

     - Пусть будут. Не поворачивать же назад!

      Они привязали лошадей к стволам деревьев, оставив винтовки при сёдлах.

      - Мальва, тут воды нет,- сказал озабоченно Серж.- Метров за семьсот отсюда я по пути видел родничок. Мы проезжали его. Ты помнишь? Я схожу, наполню меха и фляги водой. Ты приготовь чего-нибудь поесть.

     - Не проще ли, Серж, съездить на лошади?

     - Стоит ли, ради нескольких глотков воды тревожить и без того уставшее животное.

     - Ты, как обычно, прав, Серж. Правда, ты мне нравишься больше, чем даже самый ретивый арабский скакун. Много воды не неси. Не утомляй себя, дорогой мой… компаньон.

     - Сделаю, как скажешь.

     Серж взял вещмешок-котомку и, сложив в него две небольших алюминиевых фляги и два меха для воды из козьих шкур, не торопясь. Вышел из рощи.

    Сняв с одной из лошадей мешок с провизией, Мальва привалила его к стволу берёзы. Послышалось чавканье конских копыт, и на лужайку ворвалась банда Шалаша. Рука Мальвы потянулась к кобуре. Но Леший сделал предупредительный выстрел. Пуля зарылась в землю, почти у ног Мальвы.

    - Револьвер и шашку вместе с поясом сюда, мадамка! Винтари не трогать! Пущай торчат при сёдлах! - Приказал Шалаш.- И не дёргайся!

     Мальва выпрямилась в полный рост, сняла с себя пояс, напоминающий портупею, швырнула шашку и револьвер под ноги бандитских лошадей.

     - Потянет,- сказал, радостно смеясь, Чурбан,- гадом буду, потянет!

     - Джельтмены,- поинтересовалась Мальва,- как вас прикажете понимать? Трое здоровяков – на одну хилую беззащитную женщину? Да ещё с винтовками и на лошадях. Не этично. Что вам угодно?

      - Братва,- приказным тоном сказал Шалаш,- бросай  винтари в кусты! А свой я рядом оставлю. Она правая, бляха, сисястая вот… баба. Такое западло! Винтари рядом. Дотянемся. Спешиваемся, ханура!  

      Две винтовки упали в кусты,  свою Шалаш, спешившись, положил на землю.  Револьверы остались у бандитов  в кобурах. Леший и Чурбан соскочили с сёдел и, следуя примеру своего вожака, привязали лошадей к поваленным стволам деревьев.

     - Я повторяю! - Гневно сказала Мальва.- Что вам угодно?

     - Лошадь у тебя одну возьмём,- деловито сообщил Шалаш.- Совсем плохая под Чурбаном, сбила копыта. Скоро подохнет.

     - И ещё, винтари мы бросили, потому, как они нам в помеху встанут, покуда,- разъяснил Леший.- Бабу нам надо. Понимаешь, однако. Я ведь углядел, что ты уже… взрослая.

     - Где я вам, балбесам, в такой глуши бабу найду? – Огрызнулась Мальва.- Или вам показалось, что я содержательница публичного дома?

    - Ну, не понятливая, фанера! А ты на что?  С тебя не убудет. Твоя лохматка не сотрётся ни в коем разе. И живая останешься, и хорошо тебе сделаем. Нам тебя не резон мочить. Раздевайся! Я первый! Возражений нет, Шалаш?

    - Давай, начинай, Леший. Гони! - Обычно угрюмый, сейчас Шалаш повеселел.- Потом и мы с Чурбаном встрянем.

     - Джентльмены, я не против,- сказала Мальва, стараясь выиграть время.- Я обожаю данный вид прикладного спорта. Но буду кувыркаться только вон с тем, которого вы зовёте Шалашом. Остальные пошли прочь! Мне мужика надо, а не карикатуру!

     - Ты, лярва, ещё свои законы тут будешь заводить! - Взорвался Леший, торопливо расстегивая штаны и снимая их.- Моли чёрта, если мы тебя в живых оставим!

      - А ты,  вот что, Чурбан, сядь, на пожарный случай, с моим винтарём, вон, на пенёк! –Сказал Шалаш.- Смотрит в оба и будь начеку! Она здесь не одна. Вишь, крутит, воду мутит. Стало быть старается время выиграть. Это верняк, и лошадь, вон, вторая при ней. Думать надо. Шмаляй сходу в того, кто нарисуется. Будь без мандража, он придёт без винтовки. Винтарь его здесь. Обзор тут мировой, не промахнёшься. Потом нас сменишь, а мы – тебя. Не звери, чай, поделимся с тобой.

     Мальва закусила губу.

     - Раздевайся, сука! – Грозно сказал Леший, уже практически голый.- Быстро – иначе на куски растащим!

      Мальва, оттолкнувшись от поваленного дерева левой ногой, сделала гигантский прыжок в сторону Чурбана, явно не ожидавшего такого исхода дела. Она нанесла ему серию мощных ударов ногами в подбородок и переносицу. Чурбан, выронив винтовку, умолк навеки.    

     Поражённые всем происходящим, Шалаш и Леший направились навстречу Мальве. В их руках сверкнули ножи. Они были уверены, что револьверы им не понадобятся, да и финачи вынуть быстрее будет. Да и уж с бабой-то одной вдвоём, при ножах, уж, как-нибудь, справятся. К счастью, всё остальное огнестрельное оружие осталось за спиной у Мальвы.

     - Что, кролики, жить хотите?- Мальва нервозно улыбалась.- Я могу вас сейчас пересчитать из вашего винтаря. Так вы, кажется, называете винтовку?  Полное неуважение к боевому оружию… с вашей стороны. Скоты! А мне теперь огнестрельное оружие без надобности. Я сама – оружие!

     Мальва откинула носком сапога винтовку, которую недавно держал Чурбан, подальше от себя.

     - Сейчас ляжешь! - Не сказал, а прошипел голый Леший.

     - А наганы, урки, вы достать не успеете,- сказала она предупреждающе.- Шутить я  не намерена, твари ползучие.  

 

                                      Уходящие навсегда

 

     Мальва, приплясывая и раскачиваясь, двинулась им навстречу. Эта была не битва, а скорее, избиение младенцев. Она, легко обезоружив Шалаша и Лешего, игриво била их открытой ладонью, ногами, головой, локтями. Она, как бы, наслаждалась, весело смеялась. Но если серьёзно, какое уж тут наслаждение! Безвыходность, обида…. И, всё же, улыбалась. Но Шалашу и Лешему совсем было не до смеха. Мальва отключила их довольно быстро.

     Тут подошёл и Серж, нагруженный флягами и мехами с водой.

     - Мальва, -  Серж не скрывал своего восхищения, снимая с плеч вещмешок,- ты мне нравишься! Я недооценивал тебя.

     - Даже они захотели провести со мной свободное время, эротические натуры, -  обиженно сказала Мальва.- Посмотри, один уже от необузданной страсти Богу душу отдал. Может быть, я и пошла бы им на сексуальные уступки, но, увы, прекрасные незнакомцы оказались такими бестактными. А ты, Серж, совсем не обращаешь на меня внимания. Досадно, молодой господин.

     - Всё как-то не было времени,- отшутился Серж.- Мальва, давай привяжем господ разбойников к стволам деревьев. Пусть отдыхают. Проснутся – порадуются, что живы… частично.

     - Вон тот, я тебе, Серж, серьёзно говорю,- сообщила Мальва, указав рукой на труп Чурбана,- уже никогда не проснётся. Другого выхода не было, Серж.

      - Жестокая Мальва,- почти серьёзно сказал Серж,- зачем ты ребятишек обидела? Они так тебя хотели… сделать счастливой.

 

     Над тайгой стоял ранний утренний туман.  Буквально в десяти-пятнадцати метрах ничего не было видно. Всё залило густое, белое «молоко». Даже верхушки высоких кедров.

     С трудом, разбивая лопатами плотную таёжную землю, Григорий и Оренский молча закапывали трупы Фёдора и Степана. Первым подал голос Григорий.

    - И какой чёрт, Витя, надоумил тебя забавляться дерьмовой хренью, играть в русскую рулетку? – Григорий не мог скрыть свою досаду.- Один ты, что ли, такой умный? Ну, не хочешь жить, я понимаю. А другие-то причём?

    - Знаешь, Гриша, вины я тут своей не чувствую. Никакой!- Ответил Оренский, опираясь на черенок лопаты.- Я ведь не совал Степану в руки свой револьвер, чёрт побери! Кроме того, у тебя будет возможность утолить свою злость. Моё слово твёрдое: сейчас мы их закопаем – и ты расстреляешь меня, как и договорились.

     - Вот уж тут ты, Витя, погорячился! Я тебя расстреляю, а потом буду закапывать. Не брошу же я тебя здесь, как собаку на растерзание волкам да диким кошкам! А если я подохну, то кто меня зароет? Ну, ты такой не простой и хитрый, ваше благородие! Спасибо, удружил. Расстреливай – и закапывай его Гриша. А то у меня других дел нет. Вот я прямо с измальства мечтал всех закапывать. Нашёл, понимаешь, землекопа! Да я если хочешь знать, тоже, как  ты, не такой уж малограмотный и тоже, поручик, в четырнадцатом году немцев на Пимских болотах колотил… за милую душу. То была, Витя, Первая Мировая война. Мне там не приходилось закапывать. Я командовал ротой, чёрт возьми!

     - Да знаю я Пимские болота, Гриша! Приходилось мне и там воевать. Но я всё больше в Малороссии с немцем сталкивался. Я командовал конным отрядом разведки.

     - И вот угораздило тебя, Виктор, боевого офицера, не понять и не принять революцию.

     - Это вот тебя угораздило, Григорий, в самое дерьмо попасть, покорно извини, предать Россию и царя-батюшку. Всем вам, бандитам, разных цветов и мастей, потом российские люди доброе слово скажут. Как же? Извините, бывший поручик Григорий, не получится! Вы не просто ошиблись, а…

     - Я чувствую, мы сейчас с тобой договоримся… до дуэли,  Витёк, или обычной перестрелки. Ты мне лучше другое скажи. Идёшь ты со мной за кладом и за золотой головой или нет?

     - Иду, Гриша! Одному мне будет скучно и тоскливо. Деваться некуда. Да и я, думаю, что надёжен, как человек. От пули прятаться не стану.

     - Нет у меня на счёт тебя сомнений. Всё вижу. Не слепой, слава Богу!

     - По кружке ещё выпьем. Мою-то самогонку ведь, Гриша, так и не попробовали. Выпьем немного, перекусим - и седлаем лошадей.

     - Так и сделаем! А то ведь мы и так уйму времени потеряли с этими… закапываниями покойников.

     - А что ещё делать? Они сами себя-то не зароют…

       

     Как и планировали, Павел, Юлия и Афанасий обошли на лошадях Чукчагир  с правой стороны и за несколько дней добрались до нанайского стойбища Мылки (сейчас здесь располагается один из микрорайонов города Комсомольска-на-Амуре).

     Нанайцы, немного поторговавшись, но, подумав, за шапку винтовочных патронов и две осколочные гранаты переправили Павла, Юлию и Афанасия на правый берег Амура. Разумеется, не на устойчивых оморочках, а на двух широких и надёжных лодках-долблёнках. Лошадей нанайцы покупать отказались, пришлось их тоже подарить местным аборигенам. Но те поклялись, что на обратном пути вернуть лошадей хозяевам. Правда, такие клятвы мало что стоят и произносятся, большей частью, для приличия.

    - Не будет у нас обратного пути,- ответил Павел.- Там, за спиной, враги, малина-земляника. Лошадей оставьте себе. По дешёвой цене тут любому солевару и плотогону продадите.

    - Как велись, нацяльника,- слегка поклонился старый нанаец.- Однако я посол, нога мой туда ходи родной стойбисе.

    Он ушёл, а все трое пошли к берегу Амура, к лодкам. Павел и Юлия сели в одну большую долблёнку, Афанасий – в другую.

    - Никак не возьму в толк,- сказал сам себе Афанасий, сидя уже в лодке,- зачем местным охотникам и рыбакам гранаты. На медведя, что ли, с ними ходить или рыбу глушить? Ну, лошади –  понятно. Для них – они только мясо. Чудной народ!

 

 

     Над Амуром стояло солнце, оно умудрилось пробить своими яркими лучами плотный синий туман, спустившийся сюда с Пиванских сопок. Лодки, борясь с течением, шли очень медленно, то и дело черпая бортами воду. Но молодые гребцы, одетые в цветистые кухлянки, штаны и торбаза из кетовой кожи, уверенно пересекали самую большую российскую реку, бурную, быстротечную и глубокую.

     Но вот, наконец-то, лодки преодолели опасную и серьёзную преграду, реку Амур, и уткнулись носами в песок. Поблагодарив ещё раз жестами нанайцев, Павел, Юлия и Афанасий, не делая никаких привалов, торопливо отправились к стойбищу Эконь. Вернее, они прошли чуть дальше, ко второму распадку, к тому потайному месту, где были спрятаны сокровища и золотая голова.

    Они были почти уверены, что пришли сюда первыми. Это получилось благодаря тому, что хутор таёжных воинов Христа находился не так далеко от озера Чукчагир. Таким образом, ими было сэкономлено трое-четверо суток. А время, которое они потеряли, когда гостили у атамана Никифора,  анархисты наверстали в пути, делая минимум привалов. Чего не сделаешь во имя Революции и Всемирной Конфедерации Анархистов.

     Павел, Юлия и Афанасий довольно быстро нашли это потайное место. Они не без труда сдвинули валуны, закрывающие небольшое углубление, где и таился клад в старом довольно большом сундуке.

     - Вот она, золотая голова! Завёрнута в какую-то гнилую рогожу,- с большим удовлетворением сказал Афанасий, пытаясь поднять её.- Тяжела, собака! Унести можно. Но передвигаться с такой дурой будет трудновато.

     - Жаль, что нельзя было через реку переправить лошадей,- справедливо заметил Павел.- На таком транспорте такое перетащить их через Амур было бы не возможно. А золотишка в найденной голове – на целых четыре пуда! Помню, что она была большой, но не думал, что на столько вот, малина-земляника.

     Юлия с большим трудом подняла крышку сундука, отрыла её и обомлела.

     - Господи, Боже мой!- С восторгом и удивлением сказала она.- Я и не представляла, что в одном сундуке может  таиться столько богатства!

      Юлия достала из сундука в обеих ладонях огромную горсть драгоценностей: золотые брошки с камнями, кольца, браслеты, жемчужные ожерелья…

     - Всё это мы тоже даже за три раза не унесём отсюда,- сказал Афанасий.- Когда мы прятали здесь клад, Паша, ты же помнишь, нас было человек пять-шесть.

     - Сейчас бы нам очень пригодилась бы помощь Григория и его двоих товарищей,- сказала озабоченно Юлия. – Не бросать же три четверти или половину клада здесь!

     - Грех такое говорить, Юля,- рассудил мудро Афанасий,- но, скорее всего, Григорий и его попутчики где-то сгинули. Ежели бы это было не так, то они должны были добраться сюда ещё раньше нас.

     - Точно!  Я согласен с тобой, Афоня! Видать, погибли смертью героев наши братки. – Павел разделил точку зрения товарища. - Но выход есть, малина-земляника. Мы перепрячем клад. Потом достанем лошадей, навьючим и… пойдём в Маньчжурию. Опасно! Но только так. Иначе не получится.

     - На всякую случайность, чтобы поберечься от мало ли чего, - стал делиться своими планами Афанасий,- загрузим сейчас свои вещмешки блестяшками. Немного, килограммов по пятнадцать кажный возьмёт. Юльке и пяти хватит. А где-то всё остальное, вместе с золотой головой следует перепрятать. Я знаю, где и куда. Надёжно будет. Ни одна собака не отыщет! Дажеть по случайности не наткнётся.

     - И где такое место, Афоня? – Сказала Юлия.- Далеко отсюда?

     - Да, нет же! - Ответил Афанасий.- Совсем под боком. В шагах трёхста отсюда, вверх. Там кедр поваленный, очень даже старый. Место это всегда травой зарастало, почти в рост человека. Так вот, под им, то бишь, под корневищем ямина образовалась, надо сказать, огромная, и он в сторону и в глубь уходит. Туда можно дажеть медведя запихать, правда, ежели он среднего размеру.

    - Согласен, малина-земляника! - Сказал Павел.- Мешок у меня имеется, почти что рогожный, но плотный, надёжный. Будем носить клад по частям, в вещмешках. Ты, Юлька, нас будешь подстраховывать, если потребуется. Отставим тебе две винтовки.

    - Само собой, Пашенька,- согласилась с ним Юлия.- Но ты имей в виду, дорогой, что винтовки эти ни к чёрту. Через раз стреляют. Затворы изношены на нет.

    - Такие же у нас и револьверы, что при нас останутся,- заметил Афанасий. – Ими дажеть муху не убьёшь. Надо нам заиметь, новое справное оружие. А то, что имеется, бросить или спрятать. А может и подарить местной ребятне, их рукоятками удобно орехи лесные колоть.

     - Так и поступим, малина-земляника,- поддержал убедительные доводы Афанасия Павел. – Однако же, если бы не трофейные винтовки и револьверы, худо бы нам пришлось в пути. Впрочем, что попусту говорить, точить лясы-балясы. Освобождаем вещмешки и загружаем, Афоня, и начинаем носить нами найденное. Полдела сделано.

     Они стали выгружать из вещмешков, прямо на траву, продукты и одежду, да и гранаты, коих было семь штук. Расстелив кусок брезента, Афанасий опрокинул на него  вверх дном сундук. Павел начал загружать драгоценностями один из вещмешков, в другой – он запихал золотую голову. Афанасий перетащил сундук в то место, где располагался клад и забросал его камнями. Юлия проверила и перезарядила винтовки.

 

     Среди камней, на берегу Амура, почти у самой воды, лежал, изрядно уставший, Емельян Фолин. Он отдыхал от долгой ходьбы, обняв огромного протухшего сазана. Емельян тихо и почти сокровенно говорил рыбине:

     - Ты мне скажи, дорогой мой товарищ сазан, какого дьявола я попёрся за кладом? Если я его не найду, то точно буду объявлен врагом народа. С учётом ещё и того, что я убил личного шпиона Рогельмана Лёню Петрова, так приговорил его, за здорово живёшь. А я так устал и хочу жрать! А ты, сазан, в пищу не годишься, потому что ты протух  ещё на прошлой неделе. Тебя даже чайки не стали есть, тухлятина!

 

     Обнажённые Мальва и Серж лежали, обнявшись, на лужайке, прямо на виду у связанных, Шалаша и Лешего отдавались своим страстям.

    - Слушай, Мальва, а ты – ничего,- очень широко улыбнулся Серж. – Таких горячих подо мной давно не было.

    - Ты, Серж, не то, что бы – паровой двигатель господина Ползунова, но сойдешь вполне, по третьей категории.

     - Гады! - Громко простонал Шалаш.- Гады! Прямо при нас совокупляются. Ни стыда, ни совести, хошь им в шнифты мочись!  Таких я ещё не видел. Позорные… волки.

     - Может, как-нибудь, договоримся,- Леший всё ещё питал надежду остаться в живых,- нам так надоело стоять связанными.

     - Джентльмены,- обнажённая Мальва и встала в полный рост,- но посудите сами, какой нам смысл стесняться покойников и ещё о чём-то с ними договариваться. Мистика прямо какая-то, несуразная! Лично я в загробную жизнь не верю! А вы, господа?

     - Вы что, нас пришьёте, убьёте? – Спросил осипшим голосом Шалаш.

     - А ты полагал, что мы тебя и твоего дружка усыновить собираемся? - Серж не торопливо одевался. - Вам всё – одно, подыхать. Не мы вас кончим, так нанайцы в стойбище Кондон, на Эвороне. Народ, я слышал, они хороший, но сволочей убивают, причём, заметьте, господа угланы, граждане разбойники, гольды разделываются с такими, как вы, запросто.

     - А может, нанайцы нас не замочат, -  робко подал голос, Леший. – Может, и вы пожалеете бедных путешественников?

     - Вы напрасно полагаете, что за ваши оригинальные путешествия мы прямо тут наградим вас Нобелевской премией. Заткнитесь же, молодые интересные! – Мальва тоже одевалась.- Вы надеетесь, что я прощу вас? За то, что вы, неотразимые лесные ангелы, побрезговали мной и не пожелали любить меня активно и на совесть. Вместо жарких объятий устроили, не то, что бы драку, но царапались, как подвыпившие курсистки во время первого бала.

     - А жить, паря, хочется,- глубокомысленно изрёк Шалаш.- Вот такое дело, ребята.

     - Не стоит, не стоит, господа уркаганы, торговаться,- нахмурился Серж.- Было бы за что стоять, а то, всего лишь, за вашу сволочную и никчемную жизнь.

      - Суки, - сказал слезливо Шалаш,- суки! Пожить нам не даёте.

      - Гады,- прохрипел Леший и отвернулся в сторону.- Ну, влипли, Шалаш! Я вас всех, подлюг, на том свете найду! Мочить буду.

 

      Серж привязал все три трофейные винтовки к седлам лошадей Шалаша и Лешего, навьючил их всем имеющимся грузом. Клячу Чурбана, которая так и осталась лежать в траве, не собираясь «оживать», распряг и отпустил на волю. Легко ударил её ладонью по крупу.

     - Ступай,- сказал ей Серж,- возможно, выживешь, если волки не сожрут.

      Мальва подошла к связанным пленникам и ловко ножом перерезала верёвки.

      - Пошли вон, проказники! – Прикрикнула на них Мальва.- Гуляйте, пока я добрая. Сегодня я в хорошем настроении. Не поверите, я почти год из-за дел текущих не лежала под мужчиной. А тут – подфартило! Вы меня раззадорили, мальчики.

     - Ножи хоть отдай, ты! - Промямлил Шалаш.

     - Порежетесь, мальчуганы,- ответил за Мальву Серж.– Ножи – не игрушки для пацанов. Вам бы, где-нибудь, в песочнице сидеть с лопатками. Может быть, там клад и найдете.

     Серж на некоторое время отвернулся от них, делая длинные поводья из верёвок для трофейных лошадей. Леший вспылил от таких слов и бросился на молодого коммерсанта.

    - Сука! - Завопил он. – Суки вы городские! Понаехали к нам, в деревню!

     Но только это и успел сделать, потому что получил в ответ мощный удар ребром открытой ладони в челюсть.

      - Сэр, вы тоже что-то хотели предпринять или сообщить? – Сказала Мальва насторожившемуся Шалашу.- Или вам просто расхотелось своим нудным видом коптить белый свет?      

      Леший, кряхтя, с окровавленной рожей поднимался с земли.

      - Нет, я ничего хотел сказать,- пролепетал Шалаш. – Леший был не прав. Гадом буду! У вас шибко крепкие кулаки. Пойдём, Леший, пока нас отпускают, по добру-по здорову!

 

      Блуждая по окрестностям стойбища Эконь с тяжёлыми вещмешками, Павел, Юлия и Афанасий набреди на небольшой пароходик, причаливший носом прямо к берегу. На нём сюда прибыл коммерсант из Хабаровска, который и превратил паровое судёнышко в продовольственно-хозяйственный магазинчик. Он, большей частью, не торговал, а производил товарообмен. Оружие, боеприпасы, одежду, продукты питания и прочее менял на выделанные шкуры соболя, колонка, белки, медведя, засолённую паюсную и лососевую икру и прочее. Конечно же, в накладе он не оставался.

     Некоторые, из более богатых и удачливых нанайцев, были одеты в шикарные костюмы из блестящей ткани, в руках держали дорожные сумки-саквояжи (ни к селу – ни к городу), в которых были упакованы кое-какие продукты и, конечно же, приобретённая, в первую очередь, здесь, на магазине-пароходике, «огненная вода» – для питья и радости. Конечно же, спирт. Покупали так же и ром, и джин мерзопакостного вкуса, который не идёт ни  в какое сравнение даже с чачей.

     - Надо бы и нам приодеться, - предложила Юлия,- а то мы основательно похожи на красных обшарпанных комиссаров, которые вышли из трёхнедельного запоя или покинули дом терпимости после его активного артобстрела.

     - Верно, - мотнул головой Афанасий,- в другой одежде, в человеческом виде нас тут, скорее, за своих примут или, в крайних случаях, за шибко культурных господ. А главное – сразу не пристрелят.

     - Но у нас ведь нет денег, малина-земляника,- пожал плечами Павел.- А то, что мы имеем в вещмешках, совсем… не наше.

     - Ты свою «землянику и малину» оставь, Паша,- возмутилась Юлия. - Ты, как хочешь, а у нас с Афоней, имеется, чем расплатиться за скромные костюмы.

     - Точно! У нас одних брошек, браслетов золотых, колец с каменьями – хоть задницей ешь! – Довольно смело сказал Афанасий, – и, в конце концов, анархисты мы или сплошь крестьянские дети, угнетённые до безобразиев  бюрократным аппаратом царизма или нынешней диктатуры, то бишь, нового самодержавия?

     - Вижу, конечно, малина-земляника, что ты, Афоня, политически грамотный товарищ,- съязвил Павел, понимая, что его взяли в оборот.- Но богатства-то, что у нас в мешках, не совсем наши…

     - Кстати, Пашенька, и малины здесь купим,- сладко улыбнулась Юлия.- Я тут, на рыночке, её видела. Совсем не дорого.

     - Странно получается. Август месяц кончается. Откуда же здесь, у них малина,- удивился Афанасий.- Впрочем, всякое бывает.

     - Ну, не малина, так брусника,- согласилась с сомнениями Афанасия Юлия.- Всё одно, ягода. А нам витамины нужны. Не хватало нам ещё и цингу заработать. 

 

     Они ещё немного поспорили, и, в конце концов, пришли к одному мнению, что Всемирная анархия от небольших затрат, вынужденных, причём, не пострадает. Тем более что она уже и так, пострадала, как и вся Россия.   

     Анархисты предложили торговцу из Хабаровска Климову небольшой перстенёк с белым бриллиантом и золотой кулончик, изображающий толстого, пышнозадого Купидона с луком и стрелами. 

     Коммерсант был парень не промах, но и не окончательный прохвост. Он обошёлся со странными покупателями более-менее честно. Не задавал им, на всякий случай, ни каких вопросов, прекрасно понимая, что товарищи или господа, возможно, при наганах, с которыми наверняка ходят и в туалет, что называется, по большой и по малой нужде. Но он ошибался. Покупатели были безоружны, в силу того, что их оружие, добытое в боях, справедливо считалось попросту никчемным.

     Афанасий, тщательно примерив фетровую шляпу, сделал на этот же счёт кое-какие подарки для своей будущей жены Евдокии: шикарная чёрная плиссированная юбка с вязанной белой блузкой. А тестю – нормальный шивьётовый костюм, как водится,  с  галстуком и рубашкой белого цвета. Не с пустыми же руками свататься.

    - Юбка и прочее с украшениями для моей Евдокии. А вот тестю, Никифору, костюм, рубашка, галстук и штиблеты. Оно понятно, ихний атаман покажется  диким горным христианам не совсем своим человеком,- пояснил он, демонстрируя костюм Павлу и Юлии,- то такое, возможно, на руку всей мировой анархии. Скажу очень грамотно и плакатно. Дискредитация политического оппонента – пятьдесят процентов основной задачи по его, хотя бы, моральному уничтожению.

    - Верно сказано, малина-земляника, - согласился Павел.- В таком обряде Никифора посчитают английским шпионом не только тамошние жители, но, в первую очередь, их поп, отец Питирим, заместитель придуманного ими таёжного  Христа.

    - Не слушай его, Афоня,- возразила Юля.- Паша надолго отстал от современной моды. Кроме гимнастёрки и тельняшки он давно уже ничего не надевал на себя.

     С грустью вздохнув, Афанасий спрятал покупки в свою модную дорожную сумку, типа саквояж или даже шапокляк.

      В общем, и в целом все трое были одеты модно, по тем временам, и, причем, с иголочки. Их абсолютно точно можно было принять за буржуинов и ни за кого другого. А Юлька  не постеснялась и надела на себя целый ряд украшений из клада – кольца, колье, браслет, брошь.

    - Славно, моя родная, что ты ещё не повесила себе на шею, малина-земляника, и саму золотую голову,- не совсем любезно произнёс Павел.- Ты, понятное дело, прекрасна, но ведь … как тебе сказать, одним словом ты понимаешь, что все колечки и прочее – собственность Всемирной Конфедерации Анархистов.

     - Ты бы помолчал, мой боевой товарищ и, в прошлом, атаман Плотов,- с некоторой обидой произнесла Юлия.- Я всё это надела на себя потому, что заслужила. Понимаешь, кровью своей заслужила!  Там для Конфедерации столько ещё богатства останется, что тебе и не представить.

     - Зачем вы, мои славные, начинаете перебранку затевать? – Урезонил обоих Афанасий.- Чего жалеть, Паша? Да у нас таких блестяшек до чёртовой матери. Всем хватит. Да и я, Паша, начинаю думать и понимать, что мы для начальников от мировой анархии и тех, кто успел сбежать за границу, полные мертвецы, дажеть в живом виде.

     - Если получается так, как ты думаешь, Афанасий,- с обидой сказал Павел,- то зачем жили мы и воевали?  Тогда скажи и ты мне, Юлия, в чём смысл жизни!

     - Смысл жизни, Павлик, в самой жизни,- Юлия теперь была в этом убеждена.- Я поняла всё, когда стояла под винтовками «зелёно» -красных большевиков, под расстрелом. Я, извини, молодая и не такая уж уродина, должна была получить пулю в лоб по воле, простите меня, какого-то Ульянова-Ленина! Он что, мой папа или господь бог? Или мой дедушка? Почему он и подобные ему решают, запросто, судьбы не только отдельных людей, а целых народов? Убить человека гораздо проще, чем родить и поднять на ноги. Но не мы, анархисты, предали революцию, а он. Именно он и его кобели и суки! Не надо и Нестора Махно рисовать в своих воображениях с нимбом над головой! Не надо, Паша! Он – не святой! Он вовремя спас себя, простите, свою шкуру, оставив нас на закланье, как овец. Это сговор с большевиками. Всего лишь. Он откупился, поэтому они дали ему уйти и не только ему.

     - Я думаю, малина-земляника, Юлька, что ты просто начинаешь сходить с ума!- Взбеленился Павел.- Ты устала. Отдохнёшь – и к тебе вернётся разум. А ты, Афанасий, во имя Всемирной Анархии должен проводить нас с кладом до самой Маньчжурии. Без тебя нам будет туго. А потом – возвращайся и женись на своей Евдокии!

     - Я провожу вас, Павел,- пообещал Афанасий.- Коли надо, так и поступлю. Токмо уже и не знаю, кому в том имеется необходимость. Не подумай, что мне нужны дорогие блестяшки. Мои сокровища –  руки мои крестьянские, помыслы благие, а главное – моя вот... Евдокия.

      - Славно говоришь, малина-земляника! – Павел нахмурил брови. – Я вижу и понимаю, Афоня, что и ты сломался. Сильным человеком быть очень не просто.

      Афанасий опустил голову. Ему явно не очень-то хотелось тащиться за границу, рисковать собственной головой без важных, теперь, по его мнению, причин. Он не верил уже почти ни в какую Всемирную Революцию, а только в свою любовь, в жизнь, в которой, даст Бог, он удержится, благодаря своей Евдокии. И сказал он прямо:

     - Ребятки, бросьте вы существовать теперь уж ради батьки Махно или ещё кого-то. Он ведь ради вас не живёт и дажеть, скорей всего, о вас таких и не знает, и знать не хочет. Просто-напросто отправляйтесь за границу… ради себя. Теперь вы шибко богаты. Мне так лично ничего не надо. У меня всё сейчас есть, а может через минуту-другую – ничего не будет.

     - Нет, Афоня, я своих не предаю,- возмутился Павел.- Да и что все эти… несметные богатства нам с Юлькой, что ли, нужны, малина-земляника?  Чушь какая-то!

    - А кому? - Поинтересовался Афанасий.- Вы дажеть толком не знаете, кому и зачем они по необходимости. Не знаете? Ну, тогда подарите какому-нибудь прохвосту. Он объявит себя, ради больших-то грошей, кем угодно, дажеть самим князем Кропоткиным.

    - Тут, конечно, подумать надо, Паша,- озабоченно сказала Юлия.- Не случайно ведь мысли у меня и Афони сошлись. Мы в такой ситуации – слепые котята, и нас сможет обмануть любой босоногий малыш с привокзальной площади. И чует моё сердце, что нашими именами никогда не назовут городов, сёл и даже улиц. Да разве ж это важно, любимый мой, Павлик. Главное ведь – оставаться Человеком.

 

     Шалаш и Леший осторожно спускались  со склона горы. Голодные, угрюмые, без оружия, они шли, скорее уже не за кладом, а просто в то место, где можно было выжить и поживиться за чужой счёт.

    - Радуйся, Леший,- с иронией и злостью сказал Шалаш,- нашего другана Чурбана эта лярва замочила одним ударом.

     - А чего мне радоваться?

     - Ну, как же. Теперь клад с тобой наполовину раскидаем.

     - Было бы что раскидывать. А то, похоже, что кости мы свои раскидаем в глухомани.

     - Не дрейфь, Леший!

     Больше они ни слова не сказали друг другу. Не было на то особого приподнятого настроения. Да и откуда оно-то и возьмётся. Пешие, усталые, голодные, мокрые, безлошадные, безоружные… без царя в голове. 

 

     - Что будем делать, братишки? - Юлия теребила стебелёк дикого вьюнка. - Я думаю, что надо двигаться навстречу Григорию. Через два-три дня здесь начнётся такая резня, что ни в сказке сказать – ни пером описать. Его надо предупредить, что золотой головы и клада в тайнике уже нет. Всё взяли мы. Смешно и диковато… и не верится. Но разве это плохо?

     - Может пока нам никуда не стоит ходить – ни на встречу Грише, ни за кордон, малина-земляника, - глубокомысленно сказал Павел,- а ждать будем здесь. Желательно, возле тайника. Искать сейчас Гришу – всё равно, что иголку в стоге сена. Мы можем встречать Григория в Пермском, а он вдруг появится на стойбище Мылки или ещё дальше, на Хумми.

     - Гриша дажеть может и за Пермское завернуть, - заметил Афанасий.- Не мудрено тут блуднуть малость. Тут запросто выйти, как пить дать, и на стойбище Дзёнг-ми. А я-то, дуралей, поначалу хотел, всё ж-таки, в скорости податься за личным счастьем, к Евдокии. Совсем про Гришку забыл и его сотоварищей. Но я не виноватый. Потом ведь передумал. А всё она, любовь, меня в обратную дорогу чуть было не потянула.

     - Мы с Пашей понимаем,- сказала Юлия и спросила.- А что означает «Дзенг-ми»? Странное название.

      - Ничего странного мне не видится,- сказал Афанасий.- Если с нанайского языка на русский перевести, то будет означать – «берёзовая роща». Нанайцы – мудрый и смелый народ, правда, шибко доверчивый.

     - А кто сейчас не доверчивый?  Многие  облапошены,- рассудил Павел. – Но речь о другом. Значит, будем ждать Гришу здесь, может, прямо у тайника, если получится.

     - У нас всё должно получиться, Пашенька,- убеждённо сказала Юлия.- Главное ведь мы сделали. Жаль только, что оружие свое неважнецкое мы спрятали. А нового – нет.

      - Да, без оружия я чувствую себя, будто  голый на людях, и срам нечем прикрыть, малина-земляника,- признался Павел.- Будто без штанов.

      - Какие же мы дурни!- Осенило Афанасия.- Заимели себе одежду всякую, красивую, до безобразия, а вот о самом главном забыли. Привычку имели, понимаешь, не покупать, а добывать оружие в бою – и вот, пожалуйста, произошёл шибко вредный политический результат. У троих детей свободы дажеть берданки паршивой на руках не оказалось.

     - Мы просто обалдели от удачи,- сказала Юлия.- Но всё ещё поправимо.

     - Я виноват как командир, в первую очередь, чёрт меня забери! – Поругал себя Павел, своеобразно выругавшись,- я ведь хотел взять у лавочника три винтовки. Но вот глаза на одежду тоже разбежались. На твою фетровую шляпу, Афоня, засмотрелся и на свою тоже, и про самое основное забыл начисто. Всё из головы вылетело.

     - Да такая штука с нами произошла, не от забывчивости,- почесал подбородок Афанасий,- а потому, что мы уже привыкли, что при нас оружие имеется всегда и всюду. Дажеть частенько и спим с ним. А моя Евдокия никак не могла нам стрелялки добыть. Её папаня за такие штучки бы свою дочку крепко бы… не понял.

      Их внезапное  состояние раскаяния и одновременно озарения  можно было понять. Они ведь на столько привыкли к тому, что оружие всегда при них, что не придали его отсутствию какого-то значения. Да и чисто гражданская одежда и потаённые мечты о возможной их мирной жизни тоже сделали своё дело. Да и, впрочем, прошло то совсем немного времени с того момента, как они спрятали в камнях свои не очень надёжные винтовки и  револьверы.

 

     Мимо нанайского стойбища Кандон, что на берегу речки Девятка, проезжали на лошадях Григорий и Оренский.

    - По-нанайски для нашего уха название речки звучит не очень-то здорово, можно сказать, - Хуин. А по-русски она называется Девятка. Девять рек впадает в озеро Эворон – и одна только выпадает из него. Эта самая вот Девятка, - сказал Григорий, - и есть.

    - Может, Гриша, заглянем к нанайцам,- сказал Оренский,- передохнём немного. Вся душа в слезах и крови.

    - Береги душу, Виктор. Нанайцы-гольды очень гостеприимны. И это нам может не дешево обойтись.

     - То есть как это, Григорий?

     - Очень даже просто. Существует у некоторых не христианских народов, язычников, непонятный обычай. Если ты, допустим, очень понравишься хозяину дома, вернее, яранги,- а ты, Витя, придёшься любому человеку по душе,- ты просто должен, обязан переспать с его женой. Так вот ты и станешь, что называется, его другом по жене. Тут, в Кандоне проживают потомки очень древнего рода. И не одного, вроде как. Один из них род Дзяпи. Раньше, говорят, в самое давнее время на этой земле стояло могучее государство. Но придёт время, когда будут нанайцы отрицать, что не существовало у них такого закона и обычая – делиться со своей женой с хорошим человеком. Любая нация в последствии отрицает то, что не общепринято.

    - В их странном обычае ничего страшного нет. Я думаю, что неспроста малые народности поступают именно так. Делают это они для того, чтобы обновлялась их общая кровь, чтобы, за счёт чужого семени, не вырождался тот или иной род. Природа мудра. Вот и вся политика.

    - Я и не знал, Витя, что ты такой умный.

    - Причем здесь, Гриша, мой ум. Я в Тофаларии немного воевал. Там примерно тоже, но не совсем. Там просто тофы на измены своих жён смотрят, как бы, сквозь пальцы. Малым народностям надо выжить, любым способом. Мне об этом один майор рассказал, врач. Вот умный. Расстреляли его большевики. Для них нет разницы, врач он или командир карательного отряда. Был там у краснозадых один такой командир, совсем молокосос… То ли по прозвищу Хейдар, то ли… Да бог с ним. Не помню. Но результаты его набегов кровавых я видел. Жутко!

    - К чёрту обо всём неприятственном, Виктор! Надоело! Все хороши. В угоду каких-то негодяев мы убивали близких и родных своих. За идею! За какую идею? Нет её… этой идеи! Всё придумано. Всякие и разные сволочуги ведут раздел мира руками обычных людей и называют это справедливой войной во благо Отечества.

    - Может быть. Скоре всего, ты во многом прав. Так вот. Я, Гриша, слышал про страну Чжурдженей, ещё про их государства Мохэ и Бохэ. Богатая история. Но вот обычай, который заставляет изредка делиться своими жёнами, негласно существует в странах и даже самого цивилизованного мира. В Скандинавии предостаточно случаев. А чего только одна Голландия стоит. Я про то, как можно, чисто случайно, стать другом по жене, если того пожелает её муж, да и она сама. Но всегда ведь можно отказаться от такой чести.

    - Чаще всего, нельзя. Суть, Витя, в том, что кандонцы почитают законы предков. И при мягкости своих характеров нанайцы не любят, когда им противоречат и надсмехаются над ними.

    - Ну, так что? Можно просто ведь вежливо отказаться от… услуг жены любого хозяина яранги. Мне ведь приходилось часто так поступать и в Санкт-Петербурге, и в Москве. Правда, надо признаться, после этого я становился не другом, а врагом семьи. Всё становилось с ног на голову. А сейчас у меня не такое уж игривое настроение, Гриша, чтобы вспоминать и  думать об этом. Сам понимаешь, Груню забыть не могу и никогда не забуду. Перед глазами её образ стоит. Ведь она, хоть и была, в сущности, чужой женой, но я любил ей. Значит, она была моей – и душой, и телом. А если так получилось, значит, того пожелал Господь.

    - И не нужно из памяти выбрасывать, коли любил её и забыть не в силах. В том греха нет. Это ведь не похоть, это совсем другое... Но вот отказываться, как раз, от нанайской женщины, предложенной тебе, к примеру, хозяином от души и чистого сердца, не следует. Ежели откажешься, то крепко обидишь его, опозоришь перед другими людьми. Ведь, без преувеличения, он поделился с тобой самым дорогим. Откажись - и тогда, не ровен час, тебя пристрелят, как собаку.

    - Мы ведь с тобой вооружены и не из робкого десятка.

    - Всё так, Витя. Но не надо недооценивать воинское мастерство нанайцев, ульчей, нивхов и людей, всяких других народов, живущих рядом с нами. Нанайцы не то, что из берданки, из лука белке в глаз попадают. Что там белка! Карасю в воде глаз пробивают стрелой. Бросают в цель петли-лассо, топоры… Слов нет, Витя. Я у них научился ножи метать. Собаки зверовые понимают их с полуслова. Лучше уж объехать стойбище Кондон стороной. Таков мой сказ.

    - Нанайки, говорят, прекрасны. Но тут впору перефразировать греческую поговорку: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Остаётся только «данайцев» заменить на «нанайцев».

    - Я не в курсях всего этого. Но нанайки всякие есть. Повторюсь я, что гостеприимство славного народа почти, что без границ, как говорят. Мы понравимся этим людям. Мы же люди хорошие, славные. Вроде, так. Но тут можно потерять уйму времени и здоровья, никак.

     - Получается, дела-то у них происходят не совсем хорошие. У них, вероятно, Гриша, свободные интимные отношения в ходу и приветствуются.

     - Тут, как раз, Виктор, у тебя совершенно неверные понятия, заморские какие-то. Нет, ты не правый.  Но, в общем-то,  во многом они не понятные люди для нас, русских. Правда, они ведь тоже россияне. Но они совеем другие. Может, влияют на их души горы, реки, озёра, тайга.  Согласен, понятное дело, странные люди. Но правильные… по-своему.

     - Гриша, что-то ты витиевато говоришь, как на дипломатическом приёме.

     - Если короче рассуждать об этом, то я тебе и сотой доли про их нравы не рассказал. А есть иные штуки в их образе жизни, от коих у тебя, Витя, волосы дыбом встали бы.

     - Значит, прошу прощения, они, в некоторой степени, дикари.

     - Нет, не дикари. Вот мы для них, во многом, дикари. Привыкли мы в чужом глазу соринку видеть, а своём и бревна не замечать.

     - Может быть, ты и прав.

     - Как бы там ни было, но лучше объехать стороной это стойбище. От греха подальше. Да и времени у нас с тобой в обрез.

     - Объедим, Гриша. Ты меня убедил. Ты мне скажи, а вот, тот же, Барахчан, он, точно, негидалец.

     - Да. У всякого народа – не без урода.

     Они выехали к крутому берегу небольшой таёжной речки. Оренский приостановил коня, дав знак Григорию сделать тоже самое. Григорий понял попутчика с полуслова.

    - Гриша,- сказал тихо Оренский,- смотри! А вот и он, Барахчан. Лёгок на помине. Он внизу, у речки. Коня поит.

     Григорий молча достал из пояса-«обоймы» нож для метания.

     - Эй, ты, ничтожное подобие человека, имя которому по ошибке дали «Доброе утро»!  Крикнул громко Григорий.- Игнатка Барахчан, ты уже не встретишь завтрашнего утра! Ты меня видишь?!

      - Синсара си! Такое значит начальника, что Игнатка не понимал, - сказал, улыбаясь, Игнатка.

      Рука негидальца потянулась к винтовке, у седла.

      - Сейчас поймёшь! Держи смерть свою! - Крикнул Григорий.

     Он молниеносно метнул в Барахчана нож. Пронзённый в грудь, взмахнув руками, Игнатка упал в воду. Его остывающая рука разжала поводья испуганной лошади.

     - Собаке – собачья смерть! - Подытожил Григорий.

     - В данном случае не берусь спорить, ибо ты прав, Григорий.

 

     Пробираясь к стойбищу Кондон, Шалаш и Леший забрели в топкое болото. Грязные, усталые, он тащились по вязкой трясине, то и дело, тыча перед собой, в вязкую почву, концами длинных палок-посохов.

    - Здорово нас, однако, с тобой сковырнули, Леший,- миролюбиво и даже беззлобно сказал Шалаш, - лихие девка и парень на пути встретились.

    - Девка! - Заорал Леший.- Девка, Шалаш, а не парень! Не фраер этот. Она, эта шлюха, побила нас, как подвыпивших щенят! Он, ейный хахаль, даже пальцами не пошевелил! Гнида! Руки об нас марать не стал.

     - Тебя-то он уважил. По скуле твоей кулаком проехал. Видать, удачно.

     - Заткнись! Я её, всё равно, бабахну,  бабу наглую!  Она у меня, голая перед моими шнифтами стоит, перед глазами-гляделками, говорю, стоит! Это не дешёвый базар, Шалаш. А его я – пристрелю, зашмаляю, как рябчика!

    - Надо было бы нам с ней покультурнее, Леший, похитрее. Не тутошняя бабёнка, сразу видно. Она бы нам и так дала, ежели по-хорошему. Городские подход уважают. Надо таких лимонадом и мороженным угощать. А после… всё сладится.

    - Ерунду ты порешь, кореш! Пургу метёшь! Но, всё одно, я её разыщу. Я с ней покувыркаюсь! А потом и приговорю! - Леший стал впадать в гнев

     Он на столько разгорячился и раззайчился, что не заметил большой промоины-окна в болоте и угодил прямо в неё. Ямина с вонючей жидкостью стала засасывать его очень быстро. Выбраться самостоятельно у Лешего не было ни какой возможности. 

     - Руку подай, Шалаш!- Сказал Леший.- Не видишь, что тону, в бога душу мать?!

     - А мне какая причина, какой резон тонуть?- Криво ухмыльнулся Шалаш.- К тебе же не подобраться, паря. Трясина засосёт. Ты там, Леший, передай привет Чурбану, коли что, и… замётано.

     - Тварь! Гнида ползучая! - Прохрипел он из последних сил, беспомощно барахтаясь в вязкой грязи.- Спаси, сука! Не нужна мне никакая золотая голова, гадина! Всё возьми, Шалаш! Не нужен мне клад!

    - Теперь уже точно не нужен. Я не поп и не доктор хирургический, и жалеть тебя не подрядился.

    - Дешёвка! – Заскулил Леший, переходя на тихие всхлипы и безвозвратно уходя в бездну трясины.- Хоть пристрели меня, сука!

    - Чем я тебя пристрелю? Задницей, что ли? Так она у меня ужо двое суток ничем не заряжена. Ни оружия, ни жратвы, сам понимаешь. Тони с богом. Ещё одним уркой станет меньше. Чёрту в аду  кромешном от меня, Шалаша, поклон передашь. А как же. Может, и я скоро к нему подойду.

     Криво ухмыляясь, Шалаш наблюдал за тем, как тонул его недавний приятель и подельник. Сначала ушла под вонючую жижу голова Лешего, потом стали погружаться в болотную бездну и руки. Даже показалось, что Леший на прощание  махнул Шалашу.

     - И тебе, до свидания!- Сказал урка.

     Потом он расстегнул ширинку и помочился именно в то место, где только что в мучительной агонии плавал Леший.

 

     В просторной крестьянской избе, за столом, сидели Павел, Юлия и Афанасий и с аппетитом ели борщ. Перед ними стояла большая деревянная чашка с лососевой икрой, тут же, на большом красивом блюде из китайского фарфора копчёное свиное  сало. Да ещё над самой разной закуской возвышалась двухлитровая бутыль самогона, к ней примыкали ещё и солёные грузди, и свежая черемша, и варёная рыба – максун и другие, по тем временам, не очень-то замысловатые блюда.

    - Ешьте и пейте, гости! - Их от души угощал хозяин избы,  высокорослый и широкоплечий мужик, лет пятидесяти, а может, чуть поменьше годами.- Как у себя, в собственной избе, царствуйте!

    - Много мы не пьём, не научились,- честно сказал Павел.- Некогда было, малина-земляника.

    - А я выпью много, Тимофей Иванович,- заверил хозяина Афанасий.- Чего бы не напиться сегодня? Дай Бог твоему дому всего славного!

     - Благодарствую на добром слове,- ответил Тимофей Иванович, осушая стакан с самогоном,- у меня в избе всего вдоволь. Я ранее в селе Пермском жил, на той стороне Амура. Да вот сюды перебрался чтой-то.  Говорят люди, что нова красна власть всех богатых мужиков поразгонит.

     Хозяин гостеприимного дома был абсолютно убеждён в том, что новой власти просто необходимо было, чтобы, по новому закону,  все честные люди остались «без двора и кола, а задница была бы гола». Только вот зачем, совсем не ясно. А в селе Пермском, подчеркнул он, бедных-то совсем не имеется. Все работают.

    - И вот я пошибче, поконкретнее повторюсь,- продолжал Тимофей Иванович.- Говорят, что близится такая установка, чтобы все поголовно стали бедными, я про тех, что из народа. Все обнищают, окромя представителев большевиковой власти  и разных там красных  партейных коммандеров.  А мы – переселенцы, кто с Вятки, кто с Перми…  Эту саму землю раскорчёвывали самостийно. Нам ни один красный коммандёр с лопатой или там тяпищем не помог её поднять. По моему разумению, ежели земля теперя народна, то не суй свой нос – в чужой навоз. Вот теперя с нанайцами живу на Экони. Не погано живу, не прозябаю, без особой вражды, всё более в дружественных отношениях. Ужо вот два года. Тут  спокой наблюдается… частично.

     - А в Пермское, Тимофей Иванович, ездите? - Поинтересовалась Юлия.- На лодке плаваете? Тут же не так далеко.

     - А как жа, Юля! Зимой по лёду, на нартах, на ездовых собачках. А летом, как водится, на лодках наших. На нанайских оморочках мне не сподручно. Больно ужо они-то на воде шатки. А гольдам энтим, хоть бы чего,- пояснил Тимофей Иванович.- У меня в Пермском родичи имеются, да и добрые знакомые осталися.

     - Нонче ему-то с нанаями добротно живётси,-  в горницу вошла жена хозяина.-  Мене в летнёй-то кухнице сподручней еду приготовлять. Удобственней. А он, мой старый бес, ужо почти что, всех нанаек, почитай, перепробовал.

     Анархисты обратили внимание на то, что Агафья Антиповна - справная, маленькая, шустрая, нарядно одетая женщина, была довольно бодрой женщиной. Пусть, и при солидных годах. Но никак не сказать, чтобы и старушка. Поставила на стол чугунок с варёной картошкой. Села за стол, налила себе в стакан самогона и выпила.

     - Не всех, Агафья, нанаек то я спробовал! Чего жа, Агафья, напраслину на меня возводить-то,- серьёзно возразил Тимофей Иванович.- Ты жа, поди, знашь, что не всех. А людям про меня всяко тако не хороше говоришь. Да и ты-то у меня получше многих будешь.

     - А что поделать? - Попыхивал трубкой Афанасий.- Что делать, Агафья Антиповна, коли у гольдов такие законы? Вы же под такой закон не подпадаете, Агафья Антиповна. Вот и радость у вас в жизни получается, а, может, по какому-то понятию, и тоска.

     - Ну, ты и бес, Афоня! - Сказала Агафья Антиповна, всплеснув руками.- Кака у меня така может случится тоска по чужому мужскому полу?  Придумашь то жа! Имеется у меня в хозяйстве один мужик. Хватит. Станется. Другие без надобностев.

     - А чего тамо? – Громко рассмеялся Тимофей Иванович.- Они, нанайцы-то, со мною попытки производили всяки разны и таким вот образом породнение совершить.  Это, понимаёте, через супружницу мою, значится, хозяйку моейной избы. Тут ведь, всяко, получается блуд в непристойностях. В башке не помещаться, чтоба Агафья, как та сама коза-дереза, в срам вступала. От живого мужа оторвалась…

     - Ты жа, Тимоша, творишь вот всяки штуки с ихними женчинами,- упрекнула мужа Агафья Антиповна.- А мне вот, для интересу, как ба, тожа вить спозволено.

     - Да какой жа там у их, у нанайцев интерес, Агафьюшка! Ты ба глянула, так тебя слеза и прошибила. От жалостев к добрым людям,- сказал Тимофей Иванович.- Я вот - друго совсем дело. Ежели по-научному выражаться, то таким макаром креплю наши дружественны и дипломатичны связи.

      Хозяин выпил очередную порцию самогона и закурил заморскую сигарету.

     - Вы, Тимофей Иванович, объяснили нанайцам,- спросила Юлия,- что у нас, у русских, не  принято предлагать свою жену встречному и поперечному?

      - Оченно ужо грамотно пояснил,- ответил Тимофей Иванович.- Я им в подробностях поведал, что у нас друга вера, насчёт энтого и прочего… всякого остального. Мы в Христа веруем, а не Великого Мэргэна и прочих здешних небесных гражданинов.

 

     У подножья высокой горы, у костра, сидели Серж и Мальва. Они пили чай из алюминиевых кружек в прикуску с галетами. Лошади были стреножены и мирно щипали траву.

     - Будет ли конец у чёртового пути? - Устало сказала Мальва.- Честно сказать, немного поднадоело, Серж. Мы уже сто раз могли разбить свои кости о скалы, утонуть в реке, сгинуть в болоте, быть съеденными дикими зверями. Ты, наверное, обижаешься на меня, мой славный, что я  впутала тебя в скверную авантюру?

     - Ничуть Мальва! Да и теперь уже осталось нам пройти не так уж и много. А дело надо довести до конца.

     - А если клад уже найден кем-то?

     - Что ж, мы вежливо попросим или заставим поделиться добычей с нами  удачливых кладоискателей. Не зря же мы с тобой, Мальва, потеряли уйму времени. Нам положена компенсация.

     - Две метких пули – вот и всё, что мы можем получить. Вся компенсация. Любую силу можно осилить.

     - Может быть, и так. Но будем, моя дорогая, верить в лучшее.

     - Одно радует, Серж, что мы часто стали встречать на пути своём собак. Одна даже встретилась с щенятами. Значит, где-то, совсем рядом село или стойбище.

     - Ты, Мальва, девушка грамотная, но совсем не таёжник. Это не собаки. Это – волки, Мальва!        

      Мальва, чуть не поперхнувшись, горячим чаем, вскочила на ноги. Она инстинктивно потянулась к кобуре, где покоился её револьвер.

     - Не стоит волноваться. Летом волки абсолютно не опасны. Ты даже у волчицы можешь отнять её детёныша, и она  не тронет. Будет долго сопровождать тебя в пути, но не тронет. У них таков закон… самосохранения. Это тебе, Мальва, не медведица, которая нападёт и не станет спрашивать, каковы у тебя были намерения.

    - С трудом верится, что волки такие мирные и обходительные господа, Серж.

    - Хочешь – верь, хочешь – нет, но всё так, Мальва. Голодные волки могут напасть на человека, но только большой стаей и зимой. Ты лучше скажи, тебе не надоели японские галеты.

     - Опротивели, Серж! Но что делать? Продукты на исходе. У меня скоро от галет понос начнётся.

 

    В доме переселенца Тимофея Ивановича и его жены, Агафьи Антиповны, продолжалось застолье.

    - Примите в учёт, господа славные,- сказал Тимофей Иванович,- что я с громадными пониманиями и уважениями отношуся к ихним, нанайским, богам. У гольдов таковых не малое число имеется. Они и духу тигры молются и самой тигре. Такое я для примерностев сообщил. Тигру они прозывают Амба.  А мы вота – настоящи христиане, причёма, православны, ни какие там нибудь, не пусты, а истинны. Мы ко всем должны быть в понимании. Не частичном, а в полном.

     Тимофей Иванович для убедительности перекрестился, глядя в сторону образа-иконы Николая Угодника. Так же поступила и Агафья Антиповна. Анархисты тоже поддержали, как могли, хозяев дома и освятили себя крестом.

     - Може, я не оченно  убедил нанайцев в том, что вера наша истинна и правильна,- продолжа свой рассказ Тимофей Иванович.- Но однако жа, в понятливость они вошли и просить через меня ласк от моей супружницы, Агафьи Антиповны, более не сподобились. Но мене от ихних жён отказываться никак не разрешено. Поднадоело, правдоть, их радовать. Но, вишь, я добрый человек и с понятиями в культурах.

    - Можно ведь всегда, малина-земляника, сослаться на занятость или на усталость, Тимофей Иванович,- Павел закурил.

    - Никак не можно, Паша. Лжу, неправду всяку, ведь они за версту добру чуют,- констатировал факт Тимофей Иванович.- Вота и получатся, по моим соображениям, что я почти что жертвою пал в борьбе роковой. Энто вспомнилися словеса какой-то залётной песенки. Они мне не понятны и дурны, слова энти, а значится, нету в той песне словесов добрых. А люба песня без их, что борщ без капусты.

     - Да, нанайцы – люди не плохие,- согласился Афанасий, выпивая полный стакан самогона и закусывая солёными груздями.- Но вот только пьют они спиртного разного много.

     - Такое есть, Афоня.- Согласился Тимофей Иванович.- Мер в этих направлениях не чуют и не знают. Беспределие како-то наблюдается. Пьют, будтоть у них желудки резиновы. Тута гольдов мало и помалу к огненной воде приучали мерикански и китайски купчишки. И виски, и ганжа, и, дажись, японска водка – сакэ. Всё это мне множество раз пришлося спробовать. На самих то делах, всё энто, как бы, получатся, по моему разумению, моча поросячья, а ни кака и ни друга. Не водка это у них, а пойло какое-то… не потребное. Токмо с градусами не слабыми. Нет слаще русской водки и бабоньки-молодки!  Мне вота и трубок курительных нанайцы уймищу надарили. Нанайцы с измальства курят трубку. Ишо, смотришь, токмо ходить научился, а ужо трубкой дымит, будто ба пароход хабаровский. Но век у их малый, а народ хороший. Доверчивый. Хотя, быват, так тебя облапошат, что имя то своейное забывашь начисто. Соблазнам всяким не хорошим податливы. Но сказки да истории у их славные имеются.

    - У их,- сказала Агафья Антиповна, - по ихнему разумению, всё силушку имеет и, главноть, душу своейну.  А про людёв у их особо, ясно дело,  сказываться. У доброго человеку душа могет бысть рыбою, а вот у злющего, по всякому, - змеищей. Говорят, что у человеку – три души-то: омия, эргани и фаня.  Но про энто болтать много можноть.

    - А дети ваши где, Агафья Антиповна? – Сказала Юлия, макая в солонку лист черемши.

    - Где же им быть, Юлюшка! Пока вроде бы, на свете  белом, - вздохнула Агафья Антиповна, зацепив вилкой кусок жареного мяса.- Старшая дочь, Клава, с мериканцем уехала в ето… в Хвиладельфю каку-то. Три магазину у их и лисапедный завод. Пишуть, что покась бедновасто живуть, не накопили ишо миллиону ихних рублёв.

     - Долларов,- уточнил Павел.

     - Во-во, доллартов. Втора дочка, Слава, та в Маньчжурии. С каким-то белогвардейцем убёгла, вроде, дажеть, с родичем царя покойного нашего, батюшки, Николая Ляксандровича. Упокой его душу Господь!  Так вота про Клавку моейну, дочку средну, третью, покуда ништо не знаю – не ведаю. Слыхала, правдоть, краем уха, може, брешут люди, что она теперича с мужиком ейным, вродесь как, в Австралии. А сын, Павел, тоже, как и ты, Павел, Пашка, значится,- продолжала свой рассказ Агафья Антиповна, повернувшись к Павлу,- тот в Хабаровске, левый эсер. Наведывался как-то, весь гранатами обвешанной и пулемётными лентами обвязанной. За каким-то горным отрядом они гналиси, то ли жёлтых, то ли блокидно-жёлтых. В наганах весь, срамота! Не то, что вы. Вы-то, культурные все.

    - Да, конечно, малина-земляника,- Павел заёрзал на табурете,- мы – культурные… если нас не задевают.

    - Но без оружиев в наших местах никак не можно,- предупредил их Тимофей Иванович, вставая из-за стола.- У меня на этот счёт в избе кое-что имеется. Ерундовина всякая, пара пулемётов, там, гранаты, ну, всяческое есть. Сейчас возвернусь!  

     Тимофей Иванович ушёл в соседнюю комнату. Слышно было, как он гремит какими-то ящиками, дверцами шкафов.

     - Как выпьеть малость – дурак дураком делаитси,- ласково отозвалась о муже Агафья Антиповна. - Чего намерился, значится, вам показать, чем-то похвастать.

     Буквально через минуту в горницу вернулся Тимофей Иванович. В руках у него красовался винчестер и большая картонная коробка, вероятно, с патронами.

     - «Оленебой». Мериканский. Пяти зарядов. - Пояснил Тимофей Иванович, ласково погладив рукой цевьё оружия.- Энтот винчестер сам стреляет, целится без надобности. Токмо навёл – и пуля на месте. Жалостно мене, что вы, граждане и господа славнее, к оружию холодные.

     - Да,- сказала растерянно Юлия,- жаль.

     - А так бы я его вам подарил запросто, совсем задарма, за здорово живёшь, по теплоте своейной душевной,- сказал горячо и, видно, очень правдиво Тимофей Иванович.

     - Я немного оружием баловался, в детские лета,- робко подал голос Афанасий,- когда под стол пешком ходил. Можно глянуть, Тимофей Иванович?

     - Токмо мёртвый до конца на энто откажется поглядеть, - серьёзно подметил Тимофей Иванович.- Он ласку обожат, Афоня. Энтот винчестер живой. Я кода с им говорю, он всё понимат.

     Он подал оружие Афанасию и выпил очередную порцию самогона. Анархист с замиранием сердца взял в руки заморский винчестер и с восторгом, и внимательно осмотрел его, заглянув во входное отверстие ствола. Павел и Юлия с малоскрываемой завистью смотрели на «Оленебой»

     - Зеркало, а не нарезка! - Душевно подметил Афанасий.- Господи, спаси и помилуй,  нарезка божественная! Как будто сам Георгий Победоносец винчестером занимался. Какой правильный канал ствола! И приятно ведь, что эта радость человеческая совсем не гладкоствольная. Прицельность будет – ого-го! И дальность полёта пули тоже! Про убойную силу уже молчу, молчу, молчу! Не заикаюсь!  Умеют же буржуины делать вещи, когда захотят. Вот такие они непонятные, американцы. Загадочные души. Гамбургеры их собака дворовая жрать не станет, причём, в самый голодный год. А вот оружие – ничего себе. Классное!

 

   - Надо остановиться! - Предложил Григорий Оренскому.- Не теряй время, Гриша! Мне что-то показалось.

    Они спешились, и Григорий внимательно стал разглядывать следы.

    - Кабанья тропа,- заметил Григорий.- Нам крышка, если не успеем запрыгнуть в сёдла. Один кабан ранен. Кровь на тропе! По сёдлам! Поздно, чёрт возьми! Гриша лезем с винтовками на деревья! Быстрей!

     Со всех сторон их обступала разъярённая стая диких кабанов.  Было ясно, что ожесточённые звери их не пощадят. Григорий и Оренский торопливо отступали к деревьям, отстреливаясь от них из винтовок.

     - Какая сволочь ранила кабана! - Выругался Григорий.- Чтоб тому в задницу дуб вогнать!

     - Держись, Гриша, я двоих уже положил! - Крикнул Оренский.- Главное нам успеть забраться на деревья! Думаю, успеем!

     - На тот свет успеем. Я тоже двоих или троих завалил! Осторожнее! Слева, секач!

      Они едва успевали заряжать винтовки, отступая к деревьям. Была дорога каждая секунда. Испуганные лошади со всем скарбом умчались прочь. Смерть стояла рядом, не собираясь их щадить.

 

                                       Вечные разлуки   

 

     - Бери, Афоня! Дарствую тебе своейный винчестер под мериканским названием «Оленебой» и такого же производству,- Тимофей Иванович похлопал приклад оружия, находящийся  в руках анархиста, глотая от волнения слюну.- Бери! Он теперя твоейный!

      - А патроны, Иваныч?-  Робко сказал Афанасий.

      - Зачема тебе патронты? - Искренне удивилась Агафья Антиповна.- Такое ни к чему. Ты есть народ культурный. Повесишь на стенку-то ружо и любоваться им станешь.

     - Нет, нет! - Афанасий встал из-за стола, возвращая «Оленебой» хозяину. - Шибко дорогой подарок! Не возьму! Без патронов не возьму, прости Господи!

     - Да и патроны же дарю, Афоня! - Сказал, смеясь, Тимофей Иванович.- Без патронов как жа, одни надсмешки.

     - А нам и подарить нечего,- растрогался Павел,- разве что кусок золота или брошь какую-нибудь дорогую, малина-земляника.

      - Не шуткуйся, Паша! Какое тамо у вас золото. Да и былось бы в наличности, всё одно, не взял бы,- признался Тимофей Иванович.- Мне ничего не надобно. А старухе жа моейной и подавно. В нонешни времены я справно горбушу полавливаю в дальновастых отсюдова местах. А скоро осень засентябрится, так и посюда ужо и кета подойдёт. Рыба тута всяка и разна.  И лавливать её не надоть, сама на берег залазиет. Да и зверя в достатке. Животина у нас с Агафьей, как ни как имеется. Куры на местах. В жарки страны, славо Богу, не улетают. Огороды нашенски, что поляны таёжны, по величности своейной. С нуждою сиднями не сидим. Я, получатся, почти что  буржуин. А може, и не почти что.

      Разбив стеклину, в горницу влетела пуля и впилась в потолок.

      - Кто это к вам постучался, малина-земляника, Тимофей Иванович? – Удивился Павел.

     - Да семёновцы или калмыковцы ишо покуда бродют. Самы их остаточки. Изба чегой-то им моейная пондравилася,- возмутился Тимофей. – Энто получаится уже в пятый раз. Недобитки они есть недобитки. Ходют и просют, чтоба их добили.

     - Мне кудать, Тимка, - спросила Агафья Антиповна, резво  встав из-за стола,- к  пулемёнту, как в прежни разы?

      - А ты посчитала, что времечко моркву пропалывать?  Быстрёхонько к пулемёту, на чердачину, Агафья! И длинными очередьми коси, круги поделывай! И близёхонько подпускай, как оно былось в прошлы разы! – Приказным тоном сказал Тимофей Иванович и обратился к гостям.- А вы, господа хороши, не взыщите – спускайтися живенько в подпол! Отсидитеся. Тамо без опасностев. Ежели нормально закончим с Агафьей энту канительность, то и допьём с вами первачок и покалякаем вдосталь.

      Агафья Антиповна  очень быстро поднялась по внутренней лестнице на чердак. Дом уже активно обстреливался.

     - Пулемётов два? - Торопливо спросил Павел у Тимофея Ивановича.

     Атаман летучего отряда анархистов не прятался от пуль, но и особо себя напоказ не выставлял. 

     - Три! Да некогды ужо ораторствовать!!! – Соскочил с табурета Тимофей Иванович.- Два на чердачине! Один мой ишо, во двору за поленницой!  Туды, правдоть, трудновасто  сунуться. Но необходимость имеется! А за винтовками в подполие лезть ужо не время, язви чёрта мать!

     - Юлька, за Агафьей Антиповной, на чердак, к пулемёту, малина-земляника! - Крикнул Юлии Павел.- Бей короткими! Они будут залегать! Землю щупай пулями!

     - Понятно, браток! - Ответила Юлия.

     Она не побежала, а почти полетела по внутренней стороне лестницы на чердак.

      А стрельба уже шла вовсю. Строчил Агафьин пулемёт, подключилась и Юлька со своим «Максимом». Славно, что вода для охлаждения канала ствола была уже залита под «рубахи» пулемётных стволов.

     Быстро, как мог, Тимофей Иванович, перекрестившись,  короткими перебежками добрался до места, где возвышенности, созданной из не порубленных чурок, стоял пулемёт. Он возвышался над забором, но левые и правые стороны его были укрыты частью поленницы – дровами для растопки.

     Павел, не мешкая, выскочил во двор, прихватив под печью топор.

      - Прикройте! – Коротко казал Павел Тимофею Ивановичу, уже приготовившемуся к стрельбе из пулемёта.

      Свою задачу Тимофей Иванович выполнил чётко. Благодаря плотному огню поддержки со стороны Тимофея Ивановича, Павлу удалось сходу зарубить двух белогвардейцев топором. Прикрываясь трупами, он успел позаимствовать у одного из них револьвер и короткоствольную винтовку.  Таким образом, Павел сумел перейти от рукопашного боя к ведению прицельной стрельбы.

     Не дожидаясь особого приглашения и выпив поспешно, под градом свистящих пуль, изрядный глоток самогона, Афанасий, набивая на ходу магазин винчестера патронами выскочил на улицу. Коробку с патронами прихватил с собой.

     А пули уже летали по горнице, что мухи в знойный день. Одним словом, как у себя дома.

 

 

     Всё-таки, Григорию и Оренскому повезло, и они умудрились взобраться на деревья. Оттуда они вели прицельный огонь из револьверов по стае рассвирепевших кабанов. Но всё в жизни кончается, как и патроны. Боезапас, что имелся в подсумках,  иссяк. Винтовки валялись внизу. До них они не имели возможности добраться, да и смысла не было.

     Кабаны яростно трясли стволы деревьев. Старались подрыть корни крепких берёз. Но, слава Богу, это у них не получалось.

     - Я тоже, кажется, отстрелялся, Гриша,- сказал Оренский, сделав последний выстрел.- Попали мы с тобой, надо сказать, в очень сложную ситуацию.

     - У меня и метательных ножей больше нет,- сообщил Григорий.- Но зато кабанов мы набили уйму. Можно было бы, Витя,  из всего этого сделать на зиму солидный запас мяса.

     - Нам остаётся только ждать, пока они угомонятся.

     - Через полчаса они уйдут отсюда. Без пищи они смогут находиться долго. Но без воды им не обойтись. А здесь ее, даже поблизости, нет.   Жажда этих негодяев уже мучает. Слишком много силушки они поистратили в войне с нами.

 

      Бой с отрядом, то ли семёновцев, то ли калмыковцев,  был сравнительно не долгим. Белогвардейцы потеряли множество своих людей, ранеными и убитыми.  Получив очень ощутимый отпор, они поспешно отступили, ушли в горы, в сторону стойбища Пиван.                   

     Немного усталые и ещё разгорячённые, Тимофей Иванович, Павел и Афанасий вошли в дом.

    - Садимся-ка, робяты, допивать первачок.  Более вороги сюды долготь не сунутся. Кое-чо  вразумели. Этаких штуковинов им давненько не виделося. Надоть им спасибо не малое высказать за то, чо они бутылку с самогонкою не подстрелили. Аккуратно старалися палить-то. Правдоть, у нас ишо в подполии имеетси, - подмигнул гостям правым глазом Тимофей Иванович.

      Он вытер платком пот со лба, вытащив его из кармана брюк. Потом поднял голову вверх, в сторону чердака, крикнул:

      - Эй, тамо, под крышаю, все живы то?!

      - Вси, почти что,- тихо сказала Агафья Антиповна.- Мени вота токмо поранило с легонца. Юлька ужо и перевязала. Язви тебя, теперя правою руцей, десницею  своейной, може, неделю не пошавельну-то! Сам будешь щи разны приготовлять, старый хрычовник!

     Она спускаясь по лестнице вниз. Правая рука её была перевязана какой-то тряпицей.

      - А куды я денуся! - Тимофей Иванович был очень ласков с женой.- Хорошо,  однакоть, что ты ишо живёхонька, моя старушенция.

      Вслед за Агафьей Антиповной спустилась и Юлия. Мужчины сели за изрядно порушенный стол. Женщины, не сговариваясь, убрали побитую посуду, заменили её. Агафья Антиповна вытерла полотенцем со стола, левой рукой. Всё, пришедшее в негодность, выбросили в большую корзину из тальниковых прутьев, специально для мусора.

      Наведя кое-какой порядок, Агафья Антиповна и Юлия тоже сели за стол. Решили не отставать от мужчин, тоже налили себе самогону и  выпили.

     - А Юльку ба я запросто в родные дочери взял, без промедлениев,- признался, выпивая, как все, Тимофей Иванович.- Она стреляит из пулемёту … по-человечьи. У меня жа цельных три пулемёта! Тако приданное славное, кода в замужество, Юлюшка, сберёшьси.

     - Да вот же он, Паша, - призналась Юлия,- и муж мой, и полюбовник, и друг, и товарищ боевой, и командир… Он – всё для меня. Чего скрывать?

      - Да я тако ужо давненько приметила,- проговорила Агафья Антиповна.- Больно уж Паша на тебя с ласковостью глядит. Тако в глазы бросатся сразу жеть.

      - Всё верно,- Павел жевал кусок сала.- До гроба мы с Юлькой повязаны, малина-земляника.

      - За это и выпьем! - Предложил Афанасий, разливая по кружкам самогон. – За это надо выпить!

      Все выпили и Тимофей Иванович сказал:

     - Я жа по вашей стрельбе  сразуть и понял, что вы не совсем, получатся, антиллегенты. Не токмо стреляете, но и дерётися славноть.

     - Анархисты мы, Тимофей Иванович, - сказал не громко Павел.- Что скрывать, малина-земляника. За волю народную бились против интервентов заграничных и наших, внутренних, белых, случалось, и красных, и всяких. За волю сражались с дерьмом разным, за землю, за собственность мужицкую, которая потом и кровью простому человеку досталась…

     - Ничегось и некогды мужику не доставалося, ни потами, ни кровями,- задумчиво сказал Тимофей Иванович,- всегды то, что имеется в природе нашей, каки-то  странны людишки своейным добром называли. Причём-то… всё на законностях. Они их… законы энти под себя мастрячут. Вона! Одно не понятно, Паша. Неужто мы, россейский народ, не могем кучку тараканов перещёлкать? Понятноть кажному, чо бумажки, где писано «энто всё моейное» есть липа, и не токмо липа, но и наглостя величайшегу разряду.

        

      На самой вершине высокой сопки, на камне, лежал Емельян Фолин и внимательно прислушивался к звукам тайги. Среди гула ветра, крика птиц он ясно услышал чьи-то шаги. Чекист, на всякий случай, проверил рукой, на месте ли, в кобуре ли парабеллум. Когда убедился, что он там, успокоился.

     К лежащему Емельяну подошёл ни просто какой-нибудь там житель тайги, а сам Карл Маркс. В руках он держал два огромных тома «Капитала».

     - Лежи, не вставай, Емельян Алексеевич,- заботливо промолвил Карл Маркс.- Тебе чуток отдохнуть надо. Дорога у тебя ещё дальняя. Мне и без того радостно, что ты меня узнал.

    - Как же не узнать вас, уважаемый и дорогой Карл Маркс,- подобострастно ответил Емельян, принимая сидячее положение. - На портретах видел. На лекциях специальных и на политических  информациях знающие товарищи про вас много доброго говорили. Характеризовали вас только с самой положительной стороны. Сейчас только курица не знает Карла Маркса, и то если она с глухой деревни.

    - Всяких комплементов в свой адрес, Емельян Алексеевич, не принимаю. А искал я тебя здесь, в тайге, по очень важному партийному делу. Прежде чем, отправится дальше за золотой головой и кладом, ты должен внимательно, не торопясь, прочитать прямо здесь оба тома моей замечательной книги под названием «Капитал».

     - Никак не возможно. Только без обиды, дорогой товарищ Карл Маркс. Я его ровно полгода буду читать и, всё равно, ни хрена не пойму. Я же уже пробовал. На пятой странице у меня голова закружилась. Я в душе и на деле революционный гражданин. Но чтоб вот такое прочитать, для меня… не получится.

     - Если ты не будешь читать сейчас мою замечательную книгу, то я напишу на тебя донос и не кому-нибудь, а прямо Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому, а может, и Ульянову-Ленину.

     - Не делай этого. Войди в моё положение. У нас один чекист, по фамилии Прошкин, до первого тома «Капитала» не дошёл. Попал в психушку… до гробовой доски. Товарищи, которые его посещали, убеждены, что излечить Прошкина никак не возможно. Он только одну фразу говорит: «Деньги-товар-деньги».

     - Но если ты категорически  отказываешься, Емельян Алексеевич, от такой чести прямо в моём присутствии начать читать «Капитал», - с обидой и строго сказал Карл Маркс и расстегнул ширинку штанов,- то я буду вынужден, в знак революционного протеста и от имени мирового пролетариата, помочиться на тебя, Емельян Алексеевич.

     Карл Маркс на самом деле сделал это и… не промахнулся, как ни закрывал Емельян своё лицо руками.

    - Только не в лицо, уважаемый Карл Маркс,- пролепетал Емельян и проснулся.

     Он и на самом деле был мокрый, с ног до головы. Емельяна поливал обильный дождь.

    - Приснится же такая чертовщина! - Сказал Емельян, вставая с сырого камня.- Однако это прямой намёк на то, что надо идти дальше.

 

      А в доме Тимофея Ивановича продолжалось застолье, а заодно текли и беседы на политические темы. 

     - Дожжик, слава Богу, начилси, - сказала Агафья Антиповна.- Оно и надоть. Може, чо в огородах произрастёт.  Как-нибудь красна власть нас ужо и не смогет задавить-то.

     - В нашенском огородище, окромя пуль и осколков гранатов, ни хрена не посажено,- пошутил хозяин дома.- Може, оно всё энто и взойдёть. Вот уражаеше славный буде.

     - Вот я и говорю,- продолжал свою исповедь Павел,- что главное в том, Тимофей Иванович, что бились мы за души человеческие. А теперь вот – врагами народа оказались и прочими государственными изменщиками, деспотами и душегубами, малина-земляника, врагами революции! Всё это ложь страшная… про нас. Ведь анархисты многое сделали для неё, для революции! Славу Российскую мы в руках держали, да мало кто о том знает и знать-то будет.

     - Как я вас полюбил!-  Тимофей Иванович растрогался до слёз.- А пьёмте, по таковским случаям! Сейчас, как энто, спиртосодержащие,  докончим, в подполие схожу за другой бутылей, огурчиками, грибочками, рыбкой, мяском разным. Но в начальности вопрос. Почемушеньки вы без оружиев оказалиси?

     - Да вот, попрятали  винтовки да наганы никчемные в камнях, за посёлком. Они все через раз стреляли. Трофейка, малина-земляника! Выбирать не приходится.- Признался Павел.- Прикупить кое-что собирались огнестрельное.  Да начисто забыли! Обалдели от удач.

     - Ребятёнки малые, чего ужо рассуждать, детишки, - посочувствовал им Тимофей Иванович.- Хотя и воины отменнейши.

     - С тобой вот случайно встретились, Тимофей Иванович,- пояснил Павел.- Нам ещё ждать придётся наших товарищей. Подстраховать их надо, как бы чего не произошло. А если бы мы знали, что у тебя в доме бывает так весело, понятно, оружие с собой бы прихватили или новое бы прикупили, или то, что припрятали, малина-земляника.

     - Надо бы во дворе оружие бесхозное собрать. Убытков такое дело не принесёт,- по-хозяйски заметил Афанасий.- А то оно ведь без присмотра. Кто-нибудь его и поиметь может. Да и покойным белякам, упокой их души Господь, оно уже без надобности.  Погибли, а, вишь, хоть не нормальные, а тоже – люди.

     - Никто здеси винтачи да клинки не возьмёть, - пояснил Тимофей Иванович,- энто жа теперя нашенское. Никто покамест моейных покойничков не обирал. Я на отшибах живу, в далёкостях от всех, то плохость. Сейчас-то, погодите, всё стойбище жа прибёгнет сюды, ко мне на выручку, как никак. Под начальностью шамана. И ведь я, энто, прощениев попрошу, обманыл вас-то. У мени не три пулемёнта, а цельных пять. Да и теперя ишо, кажись, имеетя тамо, за заборищем, у покойничков. Чтой-то вить стрекотало по нам. Теперя вам оружия до Второй Мировой войны хватит. Сполнать.

 

     Вырвавшиеся из кабаньего плена, Григорий и Оренский, долго шли пешком в сторону намеченной цели. Они и не надеялись на то, что им встретятся их лошади с поклажей, провиантом и боеприпасами. Но повезло. Лошади их мирно бродили по широкому пойменному луку одной из речных проток, мирно жевали траву.

    - Такое бывает, Витя, только один раз в тысячу лет,- заметил Григорий.- Наши лошади целёхоньки, и всё при них, причём, видно, что в сохранности.

    - Значит, не оставил нас Господь, Гриша,- сказал Оренский. – Есть ещё надежда не только спастись, но и удачно завершить наше путешествие.

    

     В конец озверевший от голода и долгого пути, Емельян Фолин шёл, продираясь сквозь кусты молочая, через заросли орешника и ольхи. Впереди замаячили фигуры. Он разглядел четверых молодых людей с луками и стрелами – три парня и девушка, нанайцы. Они охотились на боровую дичь, на рябчиков.

     Емельян вытащил парабеллум из кобуры на свет божий и открыл огонь по фактически не защищённым и не ожидавшим такой подлости людям.

     - Дикари! - Прорычал Емельян.- Контра! Дайте пройти к золотой голове! Всех уничтожу! Дайте пройти!

      Нанайцы разбежались в разные стороны, и тут же, в момент, стрела пробила правую руку Емельяна, чуть выше ладони. Парабеллум упал в густую траву.

      - Больно же!- Скорчившись от боли, Емельян.

      Он старался вынуть зубами стрелу из сквозной раны. Но сделать это  было нелегко.

     Молодые нанайцы взяли Емельяна за шиворот, как нашкодившего кота, и подвели к убитой им девушке.

     - Ты нехоросый целовека,- определённо сказал один из охотников.- Поцему стреляй наса сторона? Зацем убивай девуска Цикуе? А-а? Я спрасывай!

      - Я чекист! - Почти с гордостью сказал Емельян, превозмогая боль и страх. - Вытащите, ради Бога, стрелу из руки, контра! Приказываю немедленно оказать мне первую медицинскую помощь!

     - Сто есть контра? А-а? Цикуе рано усла к верхний люди,- сказал опять охотник, что постарше остальных.

     Он говорил один, остальные молчали.

     - Поцему здесь нету Цикуе? На небе, на верху есть – здесь нету. Не знаес? Ай-я-яй! Нехоросый целовек! Твоя зизнь нету!

     - Да вытащите эту хреновину из моей руки!- Вопил Емельян.- Я всё объясню! 

      Емельяна схватили и привязали к стволу кедра кожаными ремнями.

      - Твоя долго умирай! Нехоросый целовек! – Принёс чекисту «радостную» весть всё тот же охотник.- Наса будет стреляй! Цикуе зена моя… был.

     - Именем революции!- Истошно заорал Емельян.- Именем революции, не сметь!

      Все трое нанайцев, ни слова не говоря, натянули тетивы луков и стали пускать в Емельяна стрелы. Большое количество их они всадили в руки, в ноги, плечи чекиста. Истекающий кровью, Емельян умирал. Смерть была мучительной. Не приведи Господь никому уйти из жизни так, как он.

     - Сюда прийти амба, больсой полосатый коска, мя-у, тигра называетса,- сказал муж девушки Чикуэ.- Он ходи сюда. Кусать твоя станет. Нехоросый целовек.

     Сняв уже с мёртвого Емельяна деревянную кобуру и подобрав парабеллум, молодые нанайцы подошли к убитой девушке. Муж её взял на руки обмякшее тело Чикуэ и понёс, тихо шагая в глубь тайги по тропе. Емельян уже ничего не видел и не слышал. Слава героям революции? Да уж, извините. Сколько уж лет родная сторонушка, пожалуй, не лет, а веков, пыталась очиститься от таких вот «героев». Тщетно! Новых - пруд пруди, правда, плодятся они, как тараканы, под другими лозунгами. Ну, да, Бог даст, придёт Великий день, что Судным стает, да не в запредельных и параллельных мирах, а здесь, на Земле грешной и, во многом, адской. Может, и народ повзрослеет и кое-что уразумеет.

 

     В избу, в горницу, к Тимофею Ивановичу, основательно повреждённую пулями и осколками гранат, вошёл пожилой нанаец в новых торбасах (мягкие  сапоги из шкуры мелкого пушного зверя) и цветистом халате из выделанной рыбьей кожи, точнее, кетовой. Широкий пояс на нём, на котором висели кости мелких зверей и птиц, глиняные фигурки, монеты самых различных стран и достоинств, явно говорил о том, что его обладатель – шаман.

     - Бачигоопу (здравствуй)! – Сказал торжественно  шаман хозяину дома. – Моя, Тим Ван, поздно приходи. Нанай все домой пошли.  Белые хунхуз ушли к верхний люди, умерли, получается. А раненый хунхуз нанай перевязал тряпка чистый весь. Лечить, однако, понесли у себя, в яранга. Добрые люди потом будет.

     - Бачигоопу, апаккон (дедушка) Пассар! – Сказал Тимофей Иванович за всех. – Дела то здесь пустячные. Мы трупов во двору десятку три положили, а може, и четыре. Остальны подадутся в Манчжурию.

     - В Маньжу Го? - Переспросил шаман. – Наша, Тим Ван, на дворе две винтовки бери-бери. Патронов  мало-мало.

     - Бог с имя, с винтачами,- согласился с доводами шамана Тимофей Иванович.- Но коли сообщашь мене, чо две заимствовали, значится, все четыре. Окромя энтого пару маузеров и гранат пяток. Про остально молчу крепенько.

     - Ты тоже есть великий шаман, Тим Ван. Так и стало, - сказал удивлённо шаман.- Но нанай перед Тим Ванном в долгу не были.

      - Ладноть, разберёмси! - Примирительно сказал Тимофей Иванович.- Ты, дедушка Пассар, садися за столину. Под старостю лет – в ногах правды нет. Выпей с нами!

     Шаман не стал ждать вторичного приглашения и сел за стол. Он внимательно разглядел всех присутствующих в избе и сказал:

     - Огненная вода? Выпить буду. Шаману можно, очень много надо. Трубка стану курить,- деловито произнёс шаман и ещё раз осмотрел всех, сидящих за столом.- Кто такие? Гости? С добром? А-а?

     - С добром, малина-земляника! - Улыбнулся Павел.- Вот малость помогли Тимофею Ивановичу.

     - Ежели ба не вы, Паша,- серьёзно заметил Тимофей Иванович,- нас ба сегодни с Агафьюшкой точнёхонько положили ба в землицу. Больно ужо многоть биндюгов былоси.

     - Спасибо, однако,- сказал шаман.- Тут все нанай шибко любят человека Тим Вана – и Тумали, и Бельды, и Сойгеры, и Ходжеры и мы, Пассары, и Спартаки, и Самары. Да и Сомали, но шибко не громко от них такое есть. Камлать стану, я, Никодя Пассар, великий шаман есть. У  Мангбу (Амура) для вас много всего попроси стану. Отказать нет.. Амура-Мангбу, река Великий, моя крепко уважал есть. Всё будет! Но пока красный рыба лови нету. Вот-вот подойди сюда.

     Он поклонился анархистам, не вставая из-за стола. Налил себе в кружку самогона и выпил.

     Шаман сказал всё это без особой гордости, довольно просто и скромно. Так обыденно говорят о своём величии или сумасшедшие, или почти что гении. Впрочем, это,  практически, одно и тоже. Есть и ещё категория людей: политиканы, самых различных «цветов» и мастей, которые всегда даже в туалет ходят «от имени простого народа». Ну, до чего же, блин, они сложные… Вот и Никодя Пассар, определённо, был промежуточным звеном между великими и «великими» людьми. Ну, чем не дедушка Ленин и прочие господа новейших времён «с пулей в голове»?

 

    Пьяного и довольного Шалаша активно водили по женским половинам нанайских яранг стойбища Кондон. Женщины, молодые и старые, смущённо и радостно встречали гостя.

     - Мы тебя все в стойбище Кондон полюбили, - открыл тайну Шалашу местный шаман.- Ты пришёл к нам без оружия. Ты – добрый человек.

     - Падалью буду последней, если я не добрый,- ударил себя в грудь кулаком Шалаш.- Тот, кто мне вякнет про то, что я злой, я порву на портянки! Без базара гнилого! Чего ж мне вас грабить, мужики, если вы меня приодели, кормите, поите, с жёнами своими развлекаться просите?

     - Это священный закон наших предков, если, понятное дело, ты понравился хозяину. Только тогда можешь стать другом по жене. А нам понравиться трудно. Но вот многие хотят стать твоим другом. Ты пришёл сюда без оружия. Значит, ты не таишь зла.

    - Я, старикан, устал, притомился. Я такой добрый, почти что, Ленин.

    - Светлая душа не знает усталости.

    - Душа, может, и не знает усталости, а тело и всё прочее хорошо знает. Да и мне дёргать дальше надо. По делам. Я же могу и не успеть…

     Но, говоря о затраченном попусту времени, Шалаш не оставлял надежды на успех. Если он и не найдёт клад, вернее, не успеет прибыть в нужное место, раньше других искателей «лёгкой поживы», то, обязательно, сможет заняться грабежом на таёжных перепутьях. Найдёт пару-тройку необученных разбойному делу пацанов и подомнёт, что называется, их под себя. И они будут на него… пахать. А как же иначе прожить-то в такой вот сутолоке? Да и не просто прожить то надо, а не хило. С деньгами нормальными надо существовать. По другому-то и не следует. Смешно!

      К ним подошёл средних лет нанаец.

      - Шалаш, я тоже хочу стать твоим другом,- честно признался он.- У меня есть огненная вода.

      - Я категорически согласен,- не так пылко и страстно сказал Шалаш.- У тебя жена-то молодая?

      - Да. Три жены. Все молодые, как одна,- улыбнулся нанаец.- Но сначала поведём мудрые беседы про всё. Про жён – посмотрим. Моя яранга – твоя яранга.

 

     Ветер гнал горячий песок по берегам рек Амгуни, Бриакана, Немилена и Нилана, засыпая в Богом забытых таёжных урочищах косточки людские. Кого только не поглотили здешние реки, пески, болота, спрятали горы. Кладоискателей тоже хватает.

     Вороны и чайки делят добычу, долбят своими острыми клювами не погребённые тела. Медведи тоже большие любители протухшего мяса.

 

     Тихий вечер стоял на реке Девятке. Рыбаки-нанайцы на берестяных оморочках проверяли сети.

     В яранге гостеприимного хозяина, на женской половине, едва освещённой жировыми светильниками, голый и пьяный Шалаш безвольно лежал в обществе трёх прекрасных обнажённых нанаек.

     - Вставай, однако, человек Шалаш,- сказала старшая, толкая спящего уркагана в бок.- Проснись! Дело делать надо. Мы долго ждём. Шибко устали.

     - Не могу!- Захныкал Шалаш.- Устал от всего, бляха-муха! У меня все кости болят, сволочи. Они, кости-то, – не казённые. Я же вас столько перепробовал в Кондоне, лебедей! За два дня-то! С ума сойти! Как вот получилось, что так быстро меня здесь, ядрёна корень, все полюбили? В ум не возьму. Сейчас моя башка возмущается! А то самое совсем… не работает, ни при делах. Так-то, девоньки.

     На мужской половине яранги с маленькими детьми лежал подвыпивший, счастливый и гостеприимный хозяин.

    - У нас теперь есть друг по жёнам. Большой человек – Шалаш называется,- сказал он с гордостью старшему сыну.- Шалаш меня уважает,  я ему берданку подарил.

 

     В огромном распадке, перед Эконью, уже находилось несколько групп кладоискателей. Люди судорожно искали золотую голову и клад под камнями и даже рыли  походными лопатками (типа сапёрных)  твёрдую землю, а то и руками.

     Если бы они не мешали друг другу искать, что называется, иголку в стоге сена, куда бы ещё ни шло. Но они стреляли в чужаков,  выясняли отношения в рукопашных схватках.

     - А ты какого чёрта здеся потерял, Гаврюха? - Сказал маленький щуплый мужичишка здоровяку, угрожая ему ножом.- Сосед называется.  Ну-ка, подь отсюдова! Кышь!

     - Сам, кышь, мозгляк! Сидел бы дома, Онуфрий, то ещё бы пожил! А Тетерича я тебя приколю вот энтим финачом!

     И они сошлись в рукопашной,  бешено нанося друг другу ножами смертельные раны. Вскоре устали, истекая кровью, и оба упали на землю, почти замертво. Вряд ли кто-нибудь здесь, в глухом распадке, придёт к ним на помощь, позаботится об их здравии.

     А над ними уже кружили орлы-рыболовы, которые не прочь поживиться и свежим человеческим мясом.

 

 

     Рано утром Шалаш, тихо одевшись в подаренную ему кухлянку, в национальную нанайскую одежду, собрался незаметно уходить, линять отсюда. Не забыл взять с собой и берданку. Он осторожно выбрался за порог яранги, стараясь не разбудить хозяина.

     - Свободен,- с радостью и облегчением произнёс Шалаш,- свободен, мымры! Буду спешить! Успею, бляха-муха!

     Гостеприимный нанаец совсем не спал. Он видел всё и был озабочен таким внезапным уходом гостя.

     - Жена первая, вторая, третья, ко мне иди!- Громко сказал в сторону женской половины гостеприимный хозяин. – Быстро иди!

     Они, обнажённые до пояса, предстали перед мужем.

     - Почему гость Шалаш ушёл - не простился? - Поинтересовался он серьёзно и озабоченно.- Вы плохо уважали Шалаша? Так?

     - Не так,- ответила старшая, возражая.- Он не хотел никто из нас. Он ругался очень. Называл нас, как это…

     - Порчучками,- сказала средняя и сообщила с гордостью.- Меня, однако, немного пробовать хотел. Что-то близко такое было. Но не вышло… никак.

     - Меня задушить хотел. На него залезла,- всхлипнула младшая.- Мы старались очень быть добрыми и мудрыми. Теперь сама тебе, Кеша, буду искать друзей по жене. Через меня у тебя их много станет. Не надо грустить.

     - Так не бывает,- мудро и задумчиво изрёк гостеприимный хозяин.- Зачем меня, Кешку Дзяпи, Шалаш обидел? А-а? Не стал другом, а сделался врагом. Ушёл тихо, точно враг. Когда уходит добрый человек, он всегда скажет: «Я пошёл».

     Иннокентий  достал из-под постельных шкур карабин.

 

      А Шалаш бежал прочь от стойбища Кондон через кусты тальника. Озирался назад. Он прекрасно понимал, что такой внезапный уход, без «дружеский» объяснений не сулит ему ничего хорошего.

     Но гостеприимный нанаец, Иннокентий Дзяпи по короткой дороге догнал Шалаша. Он долго из укрытия, из-за бугра, наблюдал, как тот блаженно отдыхает на траве.

     - Эй, Шалаш, стрелять не стану!  Ты объясни только, зачем меня обидел.- Спросил громко Иннокентий,- опозорил есть!

      - Падла,- прошипел Шалаш,- докопался ко мне со своими бабами! Я же на раскорячку хожу! Понял?!

      Шалаш нервно схватил свою берданку и выстрелил в нанайца, но промахнулся.

       - Обидел, совсем обидел!- Сказал Иннокентий.- Нехороший человек, Шалаш! Убить хотел. Одну с тобой огненную воду пили.

     Нанаец, не целясь, выстрелил в Шалаша. Пуля угодила искателю приключений прямо в правый глаз.

      - К верхним людям Шалаш пошёл,- сказал Иннокентий, обращаясь к большому чёрному шмелю на цветке ромашки.- Потом снова родится очень даже хорошим человеком.

 

     Мальва и Серж проехали мимо гостеприимного села Кондон.

     - Останавливаться здесь не было смысла,- сказал Серж,- по дороге отдохнём. Золотая голова и клад будут наши.

      Они не гнали лошадей, ехали шагом, ведя на длинных поводьях запасных, вернее, трофейных лошадей.

    - Мальва, - сказал тихо, приостанавливая лошадь, Серж,- Мальва, я хочу, чтобы ты стала моей женой.

    - Потрясающе! Я согласна. Но, время от времени, Серж, я  буду иметь любовников.

    - Исключено! Абсолютно исключено. Я тоже обожаю разнообразие, но…

    - Серж! – Извлекая из кожаного чехла короткоствольную винтовку, вздрогнула всем телом Мальва. - Нас окружают!

     - Вижу,- спокойно среагировал на её слова Серж,- я давно уже наготове.

     Вооружённыё конный отряд, человек в тридцать, брал их в кольцо.

     - Стойте! - Сказал предупредительно недругам Серж, целясь в одного из них из  винтовки.- Кто сдвинется с места, стреляю! Кто такие?!

     - Напужал!- Бородатый мужик приостановил коня. - Мы – горные стрелки! Воюем за свободу!

     - Мы не принадлежим ни к каким партиям! - Ответила Мальва.- Мы коммерсанты из Приморья!

     - А наш отряд против всех! - Самодовольно, как жеребец, заржал бородач.- Против белых, красных, эсеров, казаков, анархистов, кадетов и коммерсантов тоже! Мы – за мужицкую свободу!

     - С такой политической программой вас скоро перестреляют, как неразумных котят! - Предупредил Серж и крикнул Мальве.- Прикройся лошадью, умоляю тебя…родная!

      Серж и Мальва успели поставить своих лошадей на дыбы, которых мгновенно убили горные стрелки. Серж и Мальва залегли за трупы лошадей.

     - Прикрывай мою спину! - Распорядился Серж.- Бей наверняка. А я пощёлкаю главарей. Может, тогда успокоятся…

     В самые первые мгновения боя Серж и Мальва успели сразить нескольких человек. Они умело отстреливались из винтовок, потом – из револьверов. Но горные стрелки обступили их на лошадях, почти вплотную. Пришлось вступить в рукопашный бой. Серж и Мальва нещадно разили врагов, применяя при этом короткие ножи. Но силы явно были не равными, да и само позиционное положение складывались в пользу стрелков, которые, правда, понесли большие потери. Одна пуля сразила Сержа, другая достала Мальву.

    Они уже не слышали и не видели того, как их товарищ, коммерсант Ван Цы с двумя китайцами с тыла добили из карабинов весь отряд  горных стрелков, всех – до единого.

     Ван Цы и его товарищи- китайцы спешились. Он стоял перед неподвижными телами своих друзей и был безутешен. Если бы только он умел оживлять мёртвых? Хотя, кто знает, может быть, Серж и Мальва были ещё живы.

 

     Пешком входили в село Пермское Григорий Рокосуев и Виктор Оренский. Они были без лошадей, от усталости едва не валились с ног.

    - Коней, всё-таки, мы потеряли,- сказал с досадой Оренский.- Вот тебе и дорога! Язви её! Какой дурак, прости меня Гриша за откровение, по таким путям ходит?

    - С такими переправами через реки, болота и горы не каждый челок справится, - Григорий прислонился спиной к стволу ясеня.- Спасибо, что сами живы остались. Но кто, скажи, Витя, кроме нас, за такое время дошёл бы до места?

     - Не сомневаюсь, что некоторые добрались, Гриша. Надо смотреть правде в лицо. Мы попусту потеряли много времени. Но имелись объективные причины.

     - Но первыми дойти – не главное. Согласись! Надо знать, где спрятана золотая голова и клад. А, не зная броду, как говорится, не суйся в воду. Теперь нам самое нелёгкое осталось – через Амур переплыть. На плоту бесполезно. Такой стрежень у Амура, что гиблое дело. Разве что попробовать сначала через протоку – через Шараханду. А там, может, нас нанайцы или местные казаки- переселенцы переправят на оморочках или долблёнках своих.

     - Чем расплачиваться будем за перевоз?

     - Отдадим винтовку. Всё одно – обе не имеют патронов. Зря мы оружие убитых попрятали по дороге. Сейчас бы оно пригодилось. Хотя, нет, не зря. Мы бы с ним ещё дольше тащились. Наганов нам пока за глаза хватит, и патроны к ним ещё имеются. Отдадим винтовку, а если очень надобно, то и две отдадим. Ради такого дела стоит.

    - Если отдадим, тогда перевезут, не сомневайся, Гриша. Но без винтовок туговато нам придётся. Умные головы, которые не знают, где спрятан клад, уже поджидают нас в распадке.

 

      Возле уже пустого тайника, в засаде, на всякий случай, лежали Павел, Юлия и Афанасий. На сей раз недостатка в оружии и патронах у них не имелось. Скорее, избыток. Накрапывал мелкий дождь.    

    - Хорошо, что мы клад перенесли в дом Тимофея Ивановича и Агафьи Антиповны. Надёжно,- Юлия прислонилась щекой к прикладу карабина.- Скоро нам достанут лошадей. Но куда мы двинемся? Куда мы идём? Для нас теперь вся Россия, как волчий загон! Обложили нас красными флажками! В Маньчжурию? Да что оно такое, чужая земля?!

     - А пойдёмте со мной в горы, к бородатым,- предложил Афанасий.- А чего? Там у них – равенство, братство. Почти что частичная анархия. В Бога веруют.

     - Нет,- сказал однозначно Павел, - не  годится, браток Афоня. Я рад бы. Но их самых, таких вот горных христиан, не понимаю, малина-земляника.  Да и в Бога-то верую так, чтобы в себе его чувствовать, в тебе, в Юлии, в цветущих маках на склонах сопок и диких пчёлах, что летают над нами и норовят ужалить в нос. А во что вера у них, мне не ведомо. Я там с ума сойду.

    - А разве ты ещё не сошёл с ума-то? С тобой, Паша, всё ясно,- нервны  Афанасия  были накалены, - ты токмо себя и слушаешь.

     Бывший атаман Плотов ничего на критику друга не ответил. Надоело ему выяснять отношения, убеждать кого-то и оправдываться. Всё уже чертовски опостылело. Если бы не Юлька, то жизнь казалось бы ему ещё более непутёвой, чем сейчас.

     - Может, в чём-то ты и прав, Афоня,- частично согласилась с Афанасием Юлия.- Но ведь и ты не безгрешен. К теплу тебя потянуло и спокойствию.

     - Но вот и ты, Юлька, понять меня не желаешь. Да полюбил я Евдокию! Как есть, так и есть. Мы с ней вот, может статься, сами создадим в тайге конфедерацию анархистов. А в Бога, Паша, я верую, в истинного, православного. Правда, кажись, не встречал его на дорогах и путях наших, не видел или не замечал. Но Он  есть, и, где-то, совсем рядом! Нутром чую!

     - Конечно, Афоня, никакой такой Конфедерации Анархистов с Евдокией вы не создадите,- сказал дружелюбно Павел.- Детей нарожаете с дюжину. Вот и вся ваша… Конфедерация. Но ведь и здесь тоже…  дело славное. Хорошее дело, благородное – давать жизнь другому человеку. Ведь сколько их ещё ждут своей очереди, чтобы прийти сюда, к нам, на Землю. И мы тебя, Афоня, ни сколько не осуждаем. Чего осуждать? Но честно скажу: анархии народ не понял. А настанет ведь то время, когда взойдёт в России Истинная Свобода на наших костях!

     - А, может быть, Паша, и не придёт совсем такое время,- выразила сомнение Юлия.- Чувствую, что и моя душа, да и твоя теперь, колеблется. Может быть, решимся и уйдём в Манчжурию. Пока не поздно.

     - Обязательно придётся что-то решать, малина-земляника,- заверил Павел, соглашаясь с ней.- А то ведь так невесть до чего договоримся. Ничего не остаётся делать. Я уже давно многое понял. Ведь, может, только два выхода из положения у нас в наличии имеется: или в тайгу на вечное поселение, или пулю - в лоб.

     - В Маньжу Го вас обоих знают, как облупленных,- напомнил Афанасий.- Там сейчас всяких убёгших полно, даже большевики шастают. Кто-нибудь вас обязательно вспомнит, тогда уж точно – крышка. Город Харбин, извиняй Паша, - он тебе не «малина-земляника». Там сейчас российских граждан тьма тьмущая.

 

  

 

 

  К тайнику, где должна была находиться золотая голова и клад, осторожно подходили Григорий и Оренский. Сняв с плеч вещмешок и устроившись на стволе поваленного дерева, анархист сказал:

     - Тут, Витя,  это место. Давай чуток передохнём. Руки от волнения трясутся.

     - Давай, Гриша, передохнём,- Оренский присел на валун.- Каков бы не был наш путь, но он завершён. И это радует, потому что, возможно, выпадет нам и новая дорога.

     - Гриша! – Выкрикнул из-за укрытия Павел.- Только не пугайся и не пали в нас из нагана! Мы живы!

      Григорий мгновенно выхватил из кобуры револьвер. Оренский поступил так же и вопросительно посмотрел на своего попутчика.

     - Нечистая сила голосом покойника, моего атамана, Пашки Плотова, закричала,- сказал тихо и не без страха Григорий.- А простая пуля нечисть не берёт. Тут необходима серебряная.

     - Я тоже слышал голос,- подтвердил Оренский.- Но только с какой стати тут нечистая сила?

     - Тихо. Не спорь. Всё одно, будем палить по нечистой силе.

     - Бесполезно и глупо,- сказал Оренский и спрятал револьвер в кобуру.- Я в Господа верю, но в чёрта – нет! Извини, Гриша, если что не так.

     - Григорий! Это я, который Афанасий! – Сказал громко Афанасий, не показываясь на глаза.

     - И я тоже здесь! Гриша, это я – Юлька! – Сказала Юлия, выходя из-за укрытия.

     - Дак, идите же сюда, чёрт бы вас побрал, мои дорогие! – Григорий был несказанно рад.

      Но он, на всякий случай, перекрестился.

      Мгновение – и начались их долгие объятия с Григорием, рукопожатия с Оренским, который сдержанно знакомился, может быть, с новыми друзьями.  Как знать?

 

     Они были рады встрече и шли, сначала спускаясь  с горы, вниз, потом взбирались на другую. Настроение анархистов заметно приподнялось. Павел и Юлия бежали впереди всех и собирали желтее, белые и красные дикие маки. Направлялись туда, где, на отшибе, чуть подальше стойбища Эконь всегда были рады гостям Тимофей Иванович и Агафья Антиповна.

     Анархистов и Оренского хозяева встретили радушно, на самом пороге избы. К чему слова, когда всё и так ясно. Анархисты открыли содержимое своих вещмешков и прикупленных саквояжей и, наконец-то, показали Тимофею Ивановичу и Агафье Антиповне золотую голову и клад. Впрочем, хозяева дома, любопытства ради, давно могли бы всё рассмотреть и сами, во время отсутствия анархистов. Ведь все ценности находились в их доме. Могли бы… но не сделали этого.

     Павел, а потом и все, исключая молчаливого Оренского, наперебой стали предлагать гостеприимных хозяевам солидную часть сокровищ, но те наотрез отказывались. Может быть, по причине скромности своей, а может, и на самом деле, он был им не нужен.

 

     А  большевики уже цепко схватились за власть на Российском Дальнем Востоке. По весям и городам, да и тайге, как себя дома, чувствовали себя красные конные отряды. Они совершали рейды, делая своё «революционное» дело. Точнее, за Господа Бога решали, кого казнить, а кого – миловать. Но лучше казнить, ибо мёртвые не страшны.

     Один из таких чоновских отрядов рыскал и в районе стойбища Эконь. Не без пользы. Если не встретятся на их пути враги, меньше по численности, то, в крайнем случае, можно безнаказанно грабить местное население, одним словом, творить, что вздумается…

 

 

 

     Анархисты и Оренский стояли на вершине почти пологой сопки, которая уходила своим обрывистым краем, почти в воду  Амура. Уже, как говорится, вооружённые  до зубов, но пока ещё безлошадные, анархисты и Оренский. Они обсуждали дальнейшее своё житьё-бытьё.

    - Своего мы, братки, добились, малина-земляника,- сказал Павел.- Золотая голова и основной клад в надёжном месте, у Тимофея Ивановича. Но ничего не радует. Пустота! Иногда кажется, что я уже давным-давно умер. Если бы не ты, Юлька, то и жизнь для меня не имела бы никакого смысла.

     - То же самое и у меня на сердце, Пашенька,- призналась Юлия, прильнув к нему.- Чего-то мы не поняли или нас не поняли. Нет радости великой.

     - Бросьте вы хандрить,- приободрил их Афанасий.- Вы молодые, теперь и богатые.  Вам жить да жить! Да ведь и я собираюсь, потому, как есть у меня моя Евдокия. Я долго буду топтать эту землю. Долго. А я так желаю! И к чёрту всё!

     - А я ничего не желаю! Ничего.- Произнёс Оренский.- Но не будем отвлекаться от насущных задач. Мы пришли сюда, чтобы проводить в дорогу Гришу, теперь уже моего друга. А потом достать хороших лошадей, и – кто куда! Будем творить свою новую жизнь. Может, и получится.

      - Верно, малина-земляника, меньше чувств и больше действий,- согласился с ним Павел и обратился к Григорию.- Ты, всё-таки, Гриша должен был взять из клада свою долю.

      - Моя доля – земля русская, горькая со слезами и кровью смешанная,- просто сказал Григорий.- А себя и так прокормлю, и жену, если появится таковая, и детишек будущих. Зверя в тайге много, рыбы в реках хватает.  Оставьте золото и драгоценности  себе. Может, и вправду, анархию в России возродите, всемирную. Тогда я подключусь. Даже из могилы встану, ежели что. Святое дело! А может, случится так, что и передумаю. Простите и строго не судите! Частенько просто, без всяких выдумок да идей, на Земле жить некогда и не… получается. Может на том свете всё произойдёт иначе? Может, там всё случается по-доброму?

    - Гриша, от тебя я такого уныния не ожидала. Погоди впадать в меланхолию и философствовать. Мы должны тебе сказать, что малость ты свою из клада  получишь,- сообщила Юлия,- как пожелал. В большом мешке, который у Афони за спиной, добрый карабин и  боезапас к нему. Много патронов. На долго хватит.

     Афанасий подал Григорию большой мешок, в котором явно угадывалось оружие.

     - Вот за оружие спасибо,- сказал Григорий.- Оно в тайге всегда необходимо.

     Он поставил мешок на землю. Развязал его и сунул туда свою котомку с провиантом. Карабин тщательно разглядел и повесил за правое плечо. Но сначала пристроил за спиной вещмешок.

     - А моя винтовка, вон у дерева стоит. Оставьте себе,- сказал Григорий.- Она тоже хорошая. Я остался бы с вами, погостил бы у ваших стариков, Тимофея и Агафьи, да идти надо. Решение моё одно – тайга. Бог даст, встретимся ещё. Мир ведь маленький, как старый чулан.

     - Тут патронов в мешке для карабина с лихвой, там и золотишко тебе, всё-таки, положили, и камешки. Пригодятся. Не возражай! А коли со стариками здешними самогонки выпить не желаешь, тогда прощевай! - Афанасий обнял Григория.- Не  поминай нас лихом! Стреляй себе на здоровье!

    - Прощай, Афоня!- Сказал Григорий. - Теперь и ты – другой человек. У тебя в глазах – синее небо. Завтра ты пойдёшь к своей кралюшке.

     - Прощайте, братцы, и ты, Юлия, сестрёнка родная, почитай,- тихо сказал Григорий, обнимая всех поочередно, и обратился к Оренскому.- А ты, Витя, не пойдёшь со мной?  Мы же – друзья.

     - Это навечно, мы - друзья! - Согласился  Оренский.- Но я не пойду с тобой. Пожалуй, пока останусь, а там прикину, что делать. Мне всё равно. Но в тайге мне не жить. Я её ненавижу! Я в Питере родился, по Невскому проспекту гулял. Но чувствую, Гриша, что мы с тобой ещё встретимся.

     Григорий, махнув рукой, с мешком за плечами и великолепным карабином, направился в горы. Его фигура виднелась на одном из пологих склонов, а вскоре исчезла из виду.

     - Ты, ваше благородие, пойдёшь с нами в Манчжурию? - Поинтересовалась Юлия у Оренского.- Как решил?

     - Извольте знать, сударыня, никак не решил!- С некоторым раздражением ответил Оренский.- Я только одно понял, что не стоит одна башка, даже золотая, сотен человеческих голов. Это дикость… варварство, если хотите!

     - Наверное, ты прав, Виктор,- не без грусти сказала Юлия.- А ты на меня не обижайся. Ты, всё же, пусть и бывший, но белый офицер. Они стреляли в меня, я – в них. Мне пока повезло больше. Я живу.

      - Боже мой, Юленька, как жесток мир! И где же, в каких обителях господних моя Груня?! – Прошептал, уходя в свои мысли, Оренский.- Но ты совсем забыла, Юля, что твой и мой друг, Григорий, который ушёл от нас, чтобы… жить, тоже бывший белый офицер, поручик!

 

    В избу Тимофея Ивановича торопливо вошёл шаман Никодя Пассар и сказал:

    - Плохо, однако, случилось, Тим Ван! Красный разбойник в Эконь приходи! Наших женщин ловить стал, двух нанай убил! Чоны пришли!

    - Энто скверноть! Чоновцы, как есть, головорезы окаянные! Всякий народ тамося, самы поганы,- сказал Тимофей Иванович.- А моейные анархисты Гришу провожать пошли, а заодно и лошадей прикупить.

     Сказав это, Тимофей Иванович, тут же достал из-под кровати короткоствольную  винтовку и маузер в деревянной кобуре. Надел и пояс-патронташ.

     - Таки-сяки, дела, Никодя,- почесал подбородок Тимофей Иванович.- Я на сопку низкую, что в Амур упирается задницею, отправлюсь. Тамо наверняка моейны анархисты. А ты собирай людей, Никодя, вооруженных до основательтостев! И туда все шуруйте. До каких поров от их терпеть-то всяку дряню!?

     - Люди-нанай собираются, однако. И туда уже ходи-ходи. Быстро ходи! Надо бы весь отряд чонов к верхним людям гуляй. Придут начальника и скажут: «А вы не видел отряд чонов?» Добрый человек ответит: «Нет, не видел. Они сюда ходи нету. Как можно, а-а? Весь чон-отряд погибли? Видать, простыли. Заболели. Закащляли. Холодно на улице было есть».

 

      Анархисты ещё долго стояли на вершине сопки, они, занятые своими раздумьями и разговорами о предстоящей жизни не заметили отряда чоновцев. Что и говорить, особые подразделения Красной Армии даром не ели хлеб. Эти воины открывали огонь на поражение, стреляли сразу, не разбираясь.

     Афанасий умер мгновенно со счастливой улыбкой на лице. Пуля попала ему прямо в лоб, рана расцвела, словно алая роза. Не увидит теперь уже никогда своего любимого Евдокия. Такая ей доля выпала. Он ведь даже не успел перед смертью произнести её имя.

     Прежде, чем получить смертельную рану в грудь, офицер некогда царской армии, кавалер двух Георгиевских Крестов, забрал на тот свет, четверых красноармейцев. Уходя в мир иной и незнакомый, он улыбнулся кому-то, как старому другу, тихо сказав: «Груня, я иду».

     Из последних сил отстреливались от амурских чоновцев Павел и Юлия, истекающие кровью. Их оттеснили на самый край  сопки, к скале, уходящей в воду. Павел инстинктивно тащил безмолвную Юлию к краю обрыва. Ему было, всё равно, что там, внизу, тоже смерть. Он с большим трудом достал из подсумка гранату. Но сил вырвать чеку, даже зубами, у него не хватило. Бывший атаман анархистов навеки ушёл в небытие.

    Мёртвые Павел и Юлия  уже не могли видеть того, как нанайцы, методично и умело истребляют чоновцев, стараясь никого не оставить в живых. Они знали, что всё спишут на остатки не добитых белых банд.

     - Жутковастая история,- сказал Тимофей Иванович, вытирая рукавом пот  со лба и не замечая, что ранен. - Скока буде тута ещё костей людских посяно! Но токмо энто семя не взойдёт. 

 

     А широкий Амур катил свои воды навстречу наступающей заре.  Молчали горы и тайга, и казалось, что ни солнце всходит на востоке, а над миром поднимается золотая голова.  

 

                                    Послесловие

 

      Конечно же, после тех давних событий (с 1917 по 1922 год), которые произошли в России и в странах, считающиеся ныне Ближним Зарубежьем, много в земле осталось потаённых кладов. Многие из них никогда не найдены будут людьми. Ну, слава богу! От золота и камней драгоценных одни только распри происходят и… революции, тихие и шумные. Земля таит в себе немало сокровищ, но больше в ней праха людского, в основном, из числа невинно убиенных.

      Не пора ли вспомнить, что раздор в родном доме на руку не добрым соседям. И вот тому подтверждение. Не взирая на то, что под натиском, так сказать, международной общественности, были расстреляны Яков Тряпицин, Нина Лебедева-Кияшко и множество анархистов, отстаивавших свободу России, главным образом, от нахального вторжения на нашу территорию иностранных интервентов, японцы умело и нагло воспользовались, так называемым, николаевским инцидентом. Под этим предлогом уже 31 марта 1920 года правительство Японии категорически отказалось от вывода войск с Российского Дальнего Востока. Официальные круги Страны Восходящего Солнца, ссылаясь на то, что часть анархистов из отряда Я.И. Тряпицына укрылись на Северном Сахалине, дали распоряжение своим войскам оккупировать его. Это, как бы, стало актом возмездия со стороны не очень дружественного соседа. Можно себе представить, какую резню устроили там японцы.

    Кроме того, именно они, японцы, опубликовали 3 июля 1920 года опубликовали декларацию, в которой заявили, что не выведут свои войска с Северного Сахалина до тех пор, пока Россия официально не признает своей полной ответственности за гибель их граждан в Николаевске-на-Амуре. Но назревает правомерный вопрос. Какого чёрта японцы в то время делали, по сути, на территории России, которая только, по политической необходимости, была объявлена Дальневосточной Республикой? Тогда, признаться, нам трудно было бы воевать с Антантой.

    Но аппетиты милитаристской Японии росли. Северного Сахалина им оказалось мало, и они тогда же захватили Приморье и Приамурье. С этих территорий, превращённых японцами в военные базы, готовилось их вторжение на Камчатку. Да, желания у наших «добрых» соседей тогда были… зверскими. На Сахалине они стремились овладеть всеми запасами нефти и угля. А на Камчатке к 1922 году интервенты умудрились захватить боле девяноста процентов всех рыболовных участков. К этому времени интервенты умудрились захватить Охотск, Гижигу и Петропавловск-Камчатский. Претендовали на город Владивосток. Одним словом, перечислять можно всё эти не приглядные факты много и долго.

     Да ведь и по сей день так. В настоящее время, видя, что в России идёт не всё ладно,  депутаты, их японского государственного совета, запросто объявила часть Курильских островов России своей территорией. Мягко сказать, это очень и очень странно. Разумеется, тут речь идёт о политиках Страны Восходящего Солнца, а не о народе Японии, который очень пострадал в результате недавнего землетрясения… Слов нет, руку помощи подать стоит, но только в пределах разумного и дозволенного, исходя из плачевного материального состояния, как говорится, обычного российского мужика. Именно его, а не какого-то жука навозного.

    Не исключено ведь, что уже… кто-то «весёлый и находчивый» от имени российского народа пообещал отдать кусочек России иноземцам. Да ведь они не просто всё отдают и продают от нашего имени, а набивают, что называется, собственные карманы. Кто? Магнаты, политики, чинуши… «горячие» головы – наши новоявленные бояре, уверенные в том, что не ждёт их за всё содеянное наказание Божье… по полной программе. А зря ведь так считают. Каждый своё получит… Придёт время – и настоятельно попросят их вспомнить,  что всё, таящееся на земле, в недрах  того же острова Кунашир наше, российское, народное… Да и на Земле Российской, построенное и разрушенное, людям обычным принадлежит, а не чинушам и магнатам, объявивших себя государством. Бред!  Даже Николай Второй, назвавший себя однажды в шутку «государством», будучи императором, прекрасно понимал, что «шутить» надо в меру. Осторожен был, «лоялен», но ведь… дошутился. Тоже ведь… добрячок, с кровами руками.

     Не исключено, что там, в недрах «северных территорий» таятся несметные сокровища, ибо японцы знают всё. Но главное  богатства, клады наши с вами – истинная человеческая свобода, равенство, братство и полное осознание того, что мы хозяева своей страны, а не какие то там… наспех и нагло  обогащённые. Внутреннюю интервенцию и оккупацию распознать сложнее, чем внешнюю, и не каждому ведь дано. А как же? Ведь кругом, как бы, свои. Избранные… Но эти самые «свои» беспощадней любого захватчика иноземца, который не прикрывается «благими» идеями и бредовыми «помыслами» о благе народа. Тут не до жиру – быть бы живу.  Поэтому к кому, как не к анархистам питать нам ныне симпатию и понимать их, хотя бы, частично.  

    Не однажды ещё упадут на нашу землю сотни людских голов (тысячи, десятки, сотни тысяч), отданных самому дьяволу – за одну, пусть даже золотую. И будет казаться, что многое мы можем, потому что не черви земные и не рабы умело созданных негативных обстоятельств. Не рабы, а люди. Надеждами на истинную справедливость и живём…. Да и теперь-то даже малому ребёнку ясно, что всё в руках  Господа Бога. А он не оставит в беде униженных и оскорблённых, ограбленных подчистую.

  



<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: романы

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама