сказка - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: сказка

Лекомцев Александр  -  Ступени, ведущие в завтра


(сказки юного города)

Страница:  [1]



Электронная почта автора: sandrolekomz@list.ru


Пророки из поднебесья Давным-давно энто случилося. Так давненько-то, что до началу строительства городу Комсомольска-на-Амуре добрых семьдесят лет с малостью оставалось. Но мысли-то вот славный такой город сотворить, поставить на берегу великой реки Дальнего Востоку и Россеюшки всейной ишо и у царя батюшки имелися. «Да чтобы тамо корабли строилися разны и птицы железные, что самолёнтами у нас прозыватся, а за границей заморской – аэропланами». А на месте городу, ишо ранее гораздо, в конце ажно девятнадцатого веку мужики, понятно дело, со своими семействами, из Пермской губернии принялися избы строить, и несколько домов умудрилися за год-то и срубить. Потома, далее-более, и село образовалося, како они по понятной причине окрестили Пермским. А как жеть иначе-то? Ведь с тех дальних западных краёв сюды и прибыли, по суше – как бог дал, а по Амуру – на плотах добиралися. Переселенцы уже через годок-два справно на новых землях прижилися, потому, как без дела сиднями не сидели. Огородами помаленьку занялись, скотину выращивали всяку, зверя добывали, рыбу ловили, к заготовлениям дров для проходящих пароходов приступили… Одним словом, спустя рукава, не трудились, не желали житиё своейное устроить-то абы как. Потому и счастливо жили. Ведь тамо, где достаток имеется, понятно дело, не переизбыток-то, излишек всяких всячеств, тамо и радость приживается, кака ни кака. Но сказ, однако, не об энтом. Проживал, не бедствовал в том селении парень, молодой ишо совсем, вроде бы, его Пантелеем называли. Так-то он считался ничего человеком-то среди приезжего народа, работящий, где по ягоды сходит, кода и сохатого завалит, да и рыбу лавливал всяку разну…Но вот мечтательный больно был. То ли мамка опосля родов-то из рук выронила на пол, то ли ишо чо. Но вот он такое иной раз выговаривал, сочинял, что ины-то, мужики дажеть бывалы-прибывалы, крестилисся: «Свят, свят, свят!.. Чур, меня!» В утверждение ставил, для примеру скажем, что он, дескать, во время путины-то кетовой чудище огромно в Амуре видывал: голова велика, что сундук, в ёмкостности своейной, на десять пудов; глазищи больши, будто деревянны поварёши; усище таки, как сразу у семи пароходных-то лоцманов… и всякое подобно. Говаривал, будто плывёт энто чудо-юдо за им и грубым голосищем требует: «А, ну-ка, Пантелей, угости-ка меня рыбкой!». Може, и не говаривало оно, энто чудище, парню-то ничегошеньки совсем, а так ему поначалу-то со страху, на первой путине, почудилося. Но вот то, что Пантелеюшка совсем не враки не разводил и в разуме находился, когда про энто рассказывал, мужики только опосля узнали. Точно ведь водилось и ныне живёт себе поживат тако чудище в водах Амура. Из Татарскогу проливу за кетой идёт, то же ведь, есть то и ему шибко хочется. А зовут энтого большеного тюленя Белухой. Неправды, получатся, тут ни какой не определятся. Просто на просто, Пантелей с самого началу понаблюдательней других-то переселенцев оказалси. А случай с ним вот таковский непонятный произошёл, что, може быть, и вы за правду не посчитаете. Спорить и убеждать вас не стану нивкакую, тут уж, как говорится, дело хозяйско. Но что было, то было. Как-то застудился он на охоте на кабана: голова кругом, жар в теле… болезня, одним словом. Но вот и оставили его одного-то… выздоравливать. Остальные все при деле, как водится. Мужики и парни то на промыслах разных, бабы с детьми по грибы подались. А он вот остался, почти что, один одинёшенек на всё село – отварами хвойными и трав разных своё здоровьишко в порядок приводил, клюквенным питьём да медком диким, коий бортническим-то прозыватся. Коли уж так вышло, то наказали ему и селение при помочи имеющейся в избе берданки оберегать от всяких разных бродячих бандинтов. Оно ведь и на самом деле редко, но бывало, захаживали в село разны там бродяги китайски, да и русских хватало. Но уходили, убегали, то бишь, без поживы, ибо пермяки – народ крепкий и не шибко-то сговорчивый, на мякине их не проведёшь. Энто нынче народ-то больно уж шибко уважат во всяки лохотроны играть, страсть, как любит, чтобы его обманывали и мошенники организованны, и кампании различны, и чиновники государственны. В старину-то люди помудрей проживали, посмекалистей, что ли. Вот кода, он в дому-то на пару со своим недугом остался, в скором времени, после ухода по делам важным то почти что всех односельчан, услышал он, что собаки-то сначала лаяли, а потом попритихли. Шаги чьи-то во дворе распознал. Встал с полатей - и к берданке шагнул. Но не получилося никак её взять, вот беда-то, словно окаменел. Дальше идти не может, да и не хочет почему-то. А тут дверя в избу растворятся, и входят в её три бородатых старца, в изношенных одёжах не понятных, с котомками за плечьми, кланяются ему, здорово живёшь, мол, хозяин здешний. - Приюти,- говорит один из их, самый длиннобородый и старый,- посидим, часок-другой у тебя, отдохнём от дорог дальних. Може, и попотчуешь чем, коли не жалко. - Чувствую, что люди вы добрые, без злого умыслу,- ответил Пантелей.- И мы все тут каликов перехожих и странников не обижам. Не хорошо энто – на слабых злостю свою срывать. Но как же я вас накормлю, напою и баснями потешу, коли с места сдвинуться не могу? Видать, ходоки вы не просты, а много познавшия. - Може, оно и так, - сказал один из их и посох вверх поднял.- Оно, твоё окаменение потому произошло, что ты к стене шагнул, где бердана висит. Поторопился ты, видать, дело не миром, а боем кровавым решить. Правда, оно и понятно, люди тут всяки бродют-ходют. После слов старца и его жеста почувствовал Пантелеюшка, что не токмо здоров и силён, даже более чем прежде, но и сердце его какой-то добротой к миру и теплом наполнилося. И до того радостно жить на белом свете стало ему, что он дажеть, обиду потерял на Дуняшу, котора не токмо замуж на него идти не согласная, но и знаться с ним не желат. Накормил он странников борщом с мясом кабаньим, лепёшками пресными с вареньем брусничным, о селе своём порассказывал, о делах текучих, но более всего то сам гостей чудных рассказы дивны слушал – о странах дальних и городах, о Господе Боге, что не на облаках восседат, а живёт всегда, повсюду и во всём… Ещё они поведали ему, что и шестидесяти годков не минует, как пойдёт по Россеюшке смута велика. Брат на брата войной подымется, силы разны власть и добро господнее делить станут, крови не мало по стране прольётся… В грех люди войдут и Бога чтить перестанут. Кто правый, а кто виноватый, не понятно сделатся, потому как многих бес одолеет. Всё потому так случится, что люди ины житьбогато пожелают, для того трудов своих не приложивши. - Страшно и чудно,- изумился Пантелей.- Неужто всё такое глаза мои узреют. - Да как же ты всё энто увидишь,- засмеялся старший странник.- Коли ты к тому времени помрёшь. - Хошь и в возрасте солидном ужо никак будешь,- пояснил второй,- а погибнешь по несчастному случаю – задавит тебя кедром падающим. - Что ж поделашь,- вздохнул Пантелей,- от судьбы не уйдёшь. Готов я к любым случаям. Коли уж мне така судьбинушка мучительна выпадат, то уж пущай так оно и будет, как будет. Чего уж тамо. - А ты смертушки не опасайсь, Пантелей,- успокоил парня третий странник.- Не бойсь её по одной простой причине-то. В том она заключатся, что вовсе нету её. Ни кто и ни что и ни чо не умират. Всегда живёт-поживат. Сказали они Пантелею чудну сказку про его самого, о том, что он снова родиться человеком в мужском обличии и сюда возвернётся, ужо в новом столетьи. Примется он здеся город возводить. - Не попомните, отцы святы, меня когда-то не добрым словом,- признался Пантелей.- Но нелегко мне, тёмному человеку, поверить в то, что вы говорите тут. Мне вот теперя кажется, что сплю я и во сне вас вижу. Так ли энто? - И жизнь, и сон, и смерть,- заверил самый старший из гостей,- всё одно – явность. Потому то, и считай, как знашь. Но, ежели желашь увидеть себя, в новом рождении, то мы можем энто устроить. - Жутковасто,- признался Пантелей,- но, пожалуй, по причине любопытства свого, я хотел бы на тако дело взглянуть. Извлёк самый младший да юркий гость из своей котомочки зеркало с синеватым стеклом, не мало – не большо, на стол водрузил. На подставочке оно надёжной закреплялося, так что упасть и разбиться никак не имело возможностев. Установили его старцы так, чтобы кажный сидящий себя в нём имел возможность узреть. Надо прямо тута сообчить, что волшебны вещицы у особливых людёв во все времена имелися в наличии то. Тута уж совсем ни кака не сказка. Вас-то, свята правда, ничем и никак не удивишь. Вы со смехом возразите, подумашь, мол, невидаль кака, тут, всяко-разно у дедов-то энтих, примерноть, японческий портативный телевизир на батарейках - и все чудесы. Ага, чувствую, просмеялись ужо. А ведь поспешили-то лыбиться. Здесь с моейной стороны пояснение досконально необходимо предоставить. Зеркало-то у каликов энтих запросто могло показывать то, что делатся в мирах разных, где бы, на каких там самых удалённых от нас-то планетах они не распологалися. Узреть через его дажеть можно было и страны, нашим глазом вчистую не видимые. Окромя всего протчего, коли имелася охота, запросто немало возможностев наблюдалоси по такому зеркалу на прошло и будуще любого человека взглянуть. А наши-то, совремённы телики и протчи устройства, токмо и демонстрируют про то, чо на Земле-матушке имеется. Не более того. Но редко тамо покажут-расскажут про чего другое. И то ведь, большей частью брешут, сплошны сказки показыват и, по основе своей, страшные. Не ведаю, либо то правда, либо ложь, но вот по одной, самой, вроде как, нашей честной телевизирной программе показали, что в Подмосковии, что тоже далековасто распложена от Кремля-то, бандиты убили сельского борова. Ведуща программы энтой, котора называтся то «Человек под замком», так и заявила, что, мол, утверждение имется представителев компетентновых органов, что энто – само настояще политическо убийство. Мне же вот в тако никак не поверилося. Сами-то смекните. Обычный кабан, домашне животно, коих не токмо министрами не назначат, но дажеть и в депутанты ни по каким спискам избирать не возьмутся. Тут и споры всяки без надобностев. А ведуща, видно, ещё не проснувшись, ляпнула с дуру с телеэкрану на страну-то нашенску, всё, чо в голове её имелось. А може, её и попросили об ентом за деньги не малы, как повелося, те самы сказочники, что придумыват для нас всяки небылицы. Бог им судья. Но я вот в одном уверенный, домашний боров или там хряк сделался жертвою обычностных разборок криминальных структуров. И причина его преждевременной кончины в том и кроется, что, видать, нагловастый он был, и никого из своих собратьев к кормушке не подпускал… А пошто придумывать сказки разны, никак не ведаю. А кормушка сказывают така велика, что в её в се народны достояния скрыты. Но животное оно чо? Она всё сожрёт и не улыбнётси дажеть. Сурьёзно всё тут поставлено. Впротчем, я виноватый перед вами кругом, стал совсем другу сказку рассказывать. А потому вернусь, к Пантелею и к нашим то старцам …Ударил, значится, один из их об пол посохом – и в зеркале картинки движущиеси появилися. Показало волшебно стекло, как на берег Амура, в месте села Пермского, с пароходов «Коминтерн» и «Колумб» молоды люди с рюкзаками, вещевыми мешками и чумоданами по трапам сходют. Все весёлы таки, кое-кто даже с гармонькой… А потом, самым что ни на есть крупнющим планом, да ишо и на стоп-кадре, показалося лицо рыжего, в веснушках паренька. - Вот энто ты, Пантелей, и есть,- пояснил самый главный старец,- токмо в другом рождении, тожеть родом из Пермяцких краёв. Правдоть, ужо зовёшься Валентином, и судьба у тебя ина. Ты город сюда приедешь строить-то и заводы небывалой величины и значительности. Имей в виду, что не правды с нашей стороны ни на грош не имется. А кто верует, то и к истине и приходит. Остальные же – впотьмах блуждат. Однако же, и таковых Господь милует, от себя не отвергат… Посмотрел немного Пантелей по зеркалу волшебному и на то, как заводы начнут строиться… А больше гости случайны не дали то ему много возможностев на грядуще глаза пялить. «Не положено,- сказали,- потерпи, всему своё время. От судьбы никуда не денешься. А она у тебя в следующей жизни шибко счастливой и правильной станетси». На том и рассталися они с парнем, пожелавши ему счастия и шибко-то язык не распускать, а то, мол, в психушку в Благовещенск или в Хабаровск свезут. Пантелей свято пообещал, что без надобностев разговоры говорить таки на людях не возьмётся, а токмо, кода время назрет к энтому. Пошто кое-кому правду не раскрыть то, когда времечко к энтому явится? И слово данное сдержал. Поведал он чудну историю одному то подпольному большевику на заготовке лесу в районе стойбища Дзёмги, что и Джон Мэ прозывалося. По-нанайски означается «Березова роща». Энто случилося зимой в 1912 годе. Тода Пантелею Ивановичу сполнилось семьдесят годков. Но старик он крепкий был, ишо работал, как умел. Иные то и молодые так трудится способностев не имели. А внуков своейных баловал. Женой-то его не Дуняша стала, она ведь молодой в Амуре утопла. А судьбу он посвязал с молодой нанаечкой Нюрой из стойбища Пиван. Счастливы были, детей нарожали, да и обжились основательно… Послушал, значится, рассказ Пантелея про будуще подпольный большевик Пахомов и прослезился. - Об энтом, по всем путям и программам политичным, щастливом времени все мы мечтам,- заверил он, - и тако… под руководством нашей партии, явно дело, произойдёт. Но то, что ты, старый кулак и эксплуататор, Пантелей Иванович, из ума выжил – есть неоспоримый исторический факт. Ухмыльнулся Пантелей в свою седу бороду и ничегошеньки не возразил. Он-то знал и ведал гораздо более и о себе, и о людях, и о Россеюшке, чем даже сам вождь мирового пролетариату. В раздумии перед смертушкой находился, но не никак не в уныньи. Скорей дажеть, в просветленьи. А ведь и я ничего не набрехал вам, так ведь всё оно и произошло, как старцы Пантелею напророчили. Хорошо ли, плохо всё случилося, до конца не ведаю, но что было, то было. А что вот есть, вижу и воспринимаю. Не сужу, ибо грех энто. Оно, може быть, перед вашими взорами совсем ино представлятся. Ну, дай-то бог слепым прозреть и глухим слух обрести. Таёжная ведьма В то далёко время, в начале тридцатых годов, случилося энто, кода Комсомольск- то-на-Амуре, по истине говоря, проделывал токмо слабы и первы и, однакось, не во всём твёрды шаги к свому строительству. Молодо племя, что прибыло сюда из самых разных то городов и весев страны, ощущало себя не совсем в уюте и, скажу вам, в полном здравии. Чаще-то всего мёрли и болели парни, да и девчата, коих по началу было не густо, от цинги. Это случатся тода, попросту говоря, кода в человечьем организме, не хватат специальных витамин. Страшный энтот недуг – не токмо зубы вываливаются, дёсна распухат, кожа чёрными пятнами покрыватся, но зачасту смерть наступат, долга и с муками небывалыми. Но я в таких делах не шибко-то большой умелец, ежели кому надо подробность знать, пусть вам про болезню жутку лекари поведают. Их энто дело – по латыни разной калякать и умников из себя изображать. Ины эскулапы, как их окрестили-то, волшебные в белых халатах, готовы не то, что бы больного во время приёму свого задушить навсегда, но крепко графином ударить по лбу – энто уж точно. Правда, наблюдатся среди их и заботливы, с ласковым во всю ширь сердием. Выйдет, к случаю сказано, такой вот добрячина из кабинету свово в коридору, очочки на мощной носопыре поправит и ласково, энтак, произнесёт: - Какого чёрту здеся столпилися?! Я ишо даже чая не попил с трофейными бубликами! И неча тут умирать, понимашь, в обчественном месту! Мне почему- то нонче мало платют, потому и особливых желаниев не имею, как водится, за миску борщу на ваших загривках тараканов-то ловить. Пущай меня прибаксят малость, тогда и лыбиться стану, как голливудский мериканец. Но вот, надо жеть, опять отвлёкси, совсем в другу сказку пошёл-побрёл. Видать, старый стал али частично не долечаный. Вернуся я зараз к добровольцам, что город на Амуре в давни годы начали воздвигать и страдать от цинги и других болезнев. Надо вам доложить, строители, что были из Хабаровску, местны робяты из амурских казаков, корейцы и други там чо подобны энтим, недугом цинговым не страдали, знали, почто и как. Но держали их, как водится, в отдельных бригадах, большей частью, на заготовке леса. Потому и общение у их малое с добровольцами имелося, с энтими, что приехавши с западу страны нашенской, шибко большой и… сказочной-то по всем статьям. Местным, из села Пермского, не велено было шибко доверять. Да и те тоже, не всегда соображали, что же такое вокруг не ясно творится. Многое до сей поры из тех времён не понятно, и, видать, так в тайне глубокой и останется, мхом минувших лет поросши. - Держитеся крепче, герои трудовы,- на митингах кричали самы, что ни на есть, ответственны и горласты начальники и партейцы, прогуливаясь по берегу Амура под красными флагами.- Помощь придёт! Родина навсегда запомнит своих орлов! А родина чтой-то не шибко-то и шевелилася, и вместо мясу, овоща и фрукта доставляли сюда на пароходах из Хабаровску совсем не понятны вещи. Было дело, вместе с такой-сякой то удалой командою красных чиновников приплыла к Пермскому, не по щучьему велению, а по кромешной тупости отдельно взятых ответственных работников, как есть, большая партия унитазов. И добровольцы, и те, кто явилися сюда не совсем по доброй воле, твёрдо порешили, что таки приспособленья в землянках не очень-то надобны. Кто вот как, я вот лично с имя согласный. Да и молоды люди, в большинстве своём, ожидали, пока тамо кто-то додуматся организовать охотницки и рыболовецки бригады, коллективы по сбору ягодов, грибов и протчих дикопроизростающих, али к нанайцам пойдёт и скажет: «А не продадите ли вы чо-нибудь нам пожрать, а то ведь мы… совершенно не здешни». Согласитеся, диковасто получатся. Нет, что бы вечерочком или даже ночью любому добровольцу самостийно, без всяких партийных указаниев, взять и наловить рыбы, так надо ожидать покуда придёт дядя какой и скажет: «Кушать подано, господа- товарищи! Вам с горчичкой или хреном? А салфеточки подать голубогу али розовогу цвету?». Деньги строителям платили не малы, но ежели их жевать, заместо яблоку али нанасов, то витаминистыми веществами ни коим образом то не порадуешь своейную организму. Вот что случилося, в дальнейшем-то, на радость многим строителям будущего городу. В январе, в люту стужу, на рытье котловану под како-то здание будущего завода, где задумано было порождать, большей частью, военны корабли, молодой парень, а не дядька в солидных годах, Степан, вроде бы, Ржанов, почувствовал, что силы покидат его. Цинга одолела до таких мер, что он перестал понимать всё, коло его происходяще. Оставил, значится, ответственну работу, посредством кирки, и подался с затуманенным мозгом в зимню тайгу. Так вот и плёлся-мотылялся, зачем и куда, не соображал ничо совсем, ясно море. Только фрагментами соображал, как ныне некоторы наши нонешни члены правительству. Не одну то версту зашарпанными валенками промерил, покуда не пал на какой-то обледеневший валежник… знамо дело, помирать от стужи, утомлениев всяческих и болезни окаянной. Уже и существа разны стали перед им являться, да ишо и те, кто уже в покойниках давненько числились. И все в один голос говорят: - У нас тута хорошо, Стёпа. Давай, быстрёхонько обретай своё успенье, то бишь, помирай. Здеся никаких тебе болезнев в помине не имется и всяких там ударных стройков с брюхатыми дядьками. А Степан такому приёму был очень радый и помирал улыбчиво. «Надо жеть, ведь, Как человека по-доброму встречат. Може, и одежонку тамо не поношену выдадут. У их, шибко захотелося верить, всё с поставками вещевыми и продуктовыми, видать, налажено». И глаза закрыл. А кода вежды-то разомкнул, изумился просто. Любой бы оторопел от такогу виденного раю. Печка русска, небольша, поленьями потрескиват, и лежит он на лавке, на мягкой подстилке, укрытый овчинным тулупищем. А прямо таки у небольшого, грубо сколоченного столу, старуха, хозяйка избы энтой райской, копошится, каки-то снадобья сготовлят-сочинят. Да ишо так вкусно ароматным мясным бульоном веет, что желание поесть малость, как-то, само по себе проявилося. Попытку он произвёл встать на ноги, дабы поблагодарить хозяйку за радушный приём то и сказать, что, мол, такой-то и сякой-то явился – не запылился в распоряжение Райского комитету и всё в таком роде. Но сил-то подняться с лежанки не отыскалося. - Тебе вставать-то, голубок, никак не можно,- упредила его стара женщина.- Ко всему протчему, ты ведь ишо и обморозилси частично. А зовут меня Варвара Семёновна, родом из здешних казачек. Жизня така вот заставила ведьмой сделаться, самой взаправдашней. Живу вот туточки одна, сама зверя добываю, самостийно и рыбу полавливаю… Всё на мене… с тех самых моментов, когда старик мой на тот свет отправился. А жиля мы с им от всех поодаль. От людёв ведь не токмо радости идут и дерьмовского в их в избытке. - Так, обрисовыватся, бабушка, я совсем не на том свете? - Вялым голосом заговорил Степан.- Дезертир я паршивый, со стройки самостийно ушёл. Что обо мне скажет товарисч… - Вона как получатца-то!- Всплеснула руками бабка.- Подох, как муха осення, значится – герой, а выжил – шпиён мериканский! Ты, соколик-то, в бреду, почитай, предсмертном отходил в дальнюю сторону, измаявшись. Пошто совесть-то свою мучашь? Подобрала я тебя мёртвого, не больше-не меньше. Нет бы собакам своим зверовым скормить, так я ж тебя выходила – и заклинаньями, и колдовством всяким разным. Оно понятно, ордена тебе за энто не выдадут, но, однако жеть, ещё покоптишь белый свет и бабу-ягу добрым словом вспомянешь. А будешь ты, как есть, большим начальником здеся. Я ж всё наперёд вижу. Однако ж, счастье человечье в другом заключено. Рассказала вот ишо Варвара Семёновна о том, что ходила на лыжах к самому заместителю начальника строительства заводу, поведала ему про то, что подобрала паренька, почитай, уже не живого и на ноги поставит. Обязательство тако на себя берёт и возлагат. - Таких, бабушка, к сожалениям нашим, у нас много,- вздохнул начальник то.- Цинга проклята людей мордует. Что и делать-то не ведам. Да ишо контра разна, недобита, нам продуктов не поставлят… Полно вредительство происходит. Старуха откровенно, ничего не таивши, сказала Степану, что всю стройку в обереге она держать то не смогёт, да и ответственностю за деяния тех главарёв стройки на себя брать не желат, у коих вместо мозгов тараканы в башке. Отвечать за их делы намерениев не имет. Но совет вот добрый дала ихнему начальнику. Проще говоря то, силой своей колдовской приказала она яму создать ближни и дальни охотничьи угодия и артели, рыболовецки бригады, отряды заготовителев ягодов, грибов, трав и всего протчего. Нынче от цинги могут спасти кедровы орехи, а паданки в тайге много – собирай шишки и не поленивайся. Клюква, на болонте, для примеру, и зимой в наличии то, в незанесённых снегами местах. По весне ранней – берёзовый сок, травы разны, что в пищу потреблять следоват и для отваров годна, всё в тайге сыщется. Почитай, круглый год. А главна сила против цинги – черемша, её и впрок можно и нужно заготавливать, солить, получатся… Её тута видимо - не видимо. Всё такоеть начальник записал себе в блонкнотик, Варваре Семёновне руку пожал и сказал: - Спасибо, товарищ. Так и поступать будем и сейчас, и опосля. А Степана нашего берегите. Парнишка славный, надёжа, повсеместно, всего ударного коллективу… Таких бы поболее. Настоящий Павка Корчагин, а, может, и более того. Слава труду! Слава товарищу… Но таёжна колдунья так и не услышала, какому такому товарищу прокричал «славу» большой здешний начальник, она скоренько выскользнула за дверю ихнего бараку. Больно уж не уважала плакатных разговоров, оченно дажеть схожих с совремённой рекламою. Разница тут, однако, в том имется, что по телеящику прославлят, для примеру, какую-нибудь страшно целебную воду или там безумно питательный бульоновый кубик, а тута, ишо похлеще, не хухры-мухры, - конкретного товарисча. - Чего там, Степанушка, кота за хвост тянуть, – старуха подняла к потолку избы указательный палец.- Вот я тебя и излечила. Ты сейчас, как есть, здоровей племенного быка! Али не ощушашь? - Как жеть! – Возрадовался молодой передовик ударной стройки.- Чувствую, что силён и здоров. Слава товарищу… Тьфу ты! Чуть чепуху не сморозил. Спасибо тебе, бабушка за силу твою велику и сердце добро! А я, пожалуй, пошёл совершать трудовы подвиги. - Прямо таки и пошёл!- подбоченилась Варвара Семёновна и с обидой произнесла.- Сил поднабрался - и старуху можно по боку. Не помош ей ни кака, получатся, от Степанушки - дурачка не надобна. Живи тута одна, тако дело выходит, без Благодарностев от молодого поколенья. - Почему жа ты меня, Варвара Семёновна, дурачком называшь? Говоришь не подумавши. Ежели бы ты знала, как я здорово в шашки играю, то не стала бы таких мне определениев давать. - А чо, умник, получатся? – она поставила перед Степаном большу миску борщу и жбан горячего брусничногу напитку.- Дажеть одного не понимашь, что тебя с твоими то хворями самы больши медицински академики разны года бы полутора лечили, не менее… До той самой поры бы и занимались твоейным здоровием, покуда бы ты не помёр. Оно, когда по науке то врачуют, чаше всего, так и получатся. Окромя всего протчего, сказала я вашему коммандёру, что, значится, поживёшь у меня месяца три, до весны, выходит. Небось, и зарплату тебе, какую - ни какую начислят. Они тамо всё могут. - А тако, бабушка, по справедливости будет? - А то как жеть! – старуха достала из сундуку стары шашки с доской и положила их на стол.- Поужинашь, и сыграм с тобой пару партеек. Ишо посмотрим, оголец, кто из нас поумней. Я с самим графом Воронцовым играла и дажеть с товарищем Ворошиловым. Так опосля энтого оба на меня в обиде остались. В общем, провели они между собою двадцать восемь шашковых поединков. Токмо- то одну из их Степан изловчился свести на ничейный результат. Остальны – продул, как в народе говорят то, подчисту. И пришлося ему-то и, на самом деле, остаться пожить малость у колдуньи. Интерес у его к шашкам после энтого не токмо закрепился, но очень дажеть в развитее определённо вошёл. «И чем чёрт не шутействует,- подумалось ему,- може, я, благодаря такому тренерству, через годик- другой стану кандидантом в мастера спорту… по шашкам. Тожеть ведь прославиться и мене не грех, как и некоторым другим». Таёжна колдунья и на самом-то деле добра была. Она ишо, почитай, года четыре- пять на стройке и малого, и старого лечила. Дажеть нанайски шаманы не стеснялися у её совету доброго спрашивать. Потома помёрла старуха. Степанушка плакал, слёз не жалел. Больно уж полюбил он колдунью, Варвару Степановну то. Могилка её в тайге поначалу была, а ужо опосля на месте энтом дом какой-то поставили. Плохо, понятно дело, когда здание дороже- то, чем останки доброго человека… Но в сказочной стране иной раз и не добры истории случаются. Надо сказать вам, что така колдунья с именем энтим и на самом деле то жила тогда коло стройки ударной. Вот её-то, женщине, ведунье-то российской слава! А кого уж другого прославлять, прямо и не знаю. Тута я в затруднениях. Може тех, мудрых нонешних господ, которы нас, простолюдинов, со всех сторон окружили… заботой Да так ловко-то и умело, что у нас от радостев и вздохнуть-то свободно возможностев не имеетси. Умеют, вишь, заботится. Не токмо о собственных карманах, но и о нас с вами. Многие ведь из нас, которы не депутаты и не магнаты, ни чинушии больши, покуда ишо живы. Так, что получатся, слава той партии, котора ноне руководит. Гордая Инга Всяких разных историев, легендов и сказок сподобился я услышать об Комсомольске-на-Амуре. Но разве же обо всём поведашь? Ни одна жизня для энтого надобна, да и не токмо моя. Може, и не так скоро, но в ины миры сбираться время назреват. Как до туда доберуся, точно уж вам весточку дам. Слово-то я своё держу завсегда. Ни какое-нибудь там брехло кабинетное. А ведь у добрых-то людёв иначе и быть-то не должно. Одним словом, историй у города молодого очень даже много имеется. Бог даст, найдутся добры молодцы, вострые на язык-то и перо, и чтой-то скажут про минувше. А нонче молчат, видать, время не приспело. Ины же из писарчуков больно горды сделались, так и говорят, станем мы, мол, ишо в прошлом ковыряться, мы для того шибко талантливы, таковых поискать надобно. Мы вона стишки таки гениальны сочиням и рассказики стряпам, что от радостев за энто никогошеньки узнать то не могем. Нам-то подобных днём с огнём не сыщешь. А про лауреантах всяких то, что медалями обвешаны, и подавно, говорить жутко. Они крепко про себя подумали, что теперича на все времена умниками будут считатьси, за стишок или рассказик, что государству были надобны. А каки-то, видать, дурни из числов очень даже больших начальников объявили по всем трибунам, что таковыми их народ нашенский признал. От имени всего народу, получатся. Наши российски обычности… Да и люди-то у нас, большей частью добрые, со всем соглашатся. «Коли приказано, значится, так оно и есть. Он товарищ али господин Некто, великий там не читатель, а дажеть, получается, писарчук». Кто-то ведь и ныне добры сказочки, для примерности, про милиционерах отважных нынче стряпат. Ясно дело, чтобы с голоду внуки и правнуки литературной шпаны не помёрли. А чо? Може, иные из их отпрысков рыжиссёрами и сделютси… без всяких утомлениев, от солнц, допустим или чего другого. Оно возможноть, всё одно: кина в Рассеюшке не было путнего и нет. Так пусть от пуза хоть чо-то сымают. У нас люди-то не разбалованы особым вниманием к ним-то. И не в курсях того народ обычный, что министр культуры имеется в стране-то, а вот самой культуры… Впрочем, заврался. Зачатки наблюдается. В таких вот разтелевизионных программах, где рассказывают там, какие плавки нонче носит Серёжа Зверев. Правда, таких вот Сереж по Россия-то полным-полно ходит… никчемных, непутёвых и протчих. Кому они нужны с их портками? Вот тут-то к месту будет сказку о гордыне человеческой вам поведать. Таковой грех посередь других человечьих преступлениев перед Господом и людями-то не на последнем месте стоит. Благо, ежели кода и кто излечится от энтой болезни Но, чаще то быват, чо иной таким вота гордым индюком перед Всевышним и являтся. Он, такой вота, сраму и позору не избежит ни коим образом. Таки людишки простоть курам на смех. Жила - была в начале тридцатых годов в Комсомольске, что на реке Амур, продавщица кооперативногу магазину продуктовых и продовольственных товаров. Смазлива така молода женщина, на мордашку ничего себе, и она про свои обаянья хорошо ведала. Потому и гордая очень была. Инга её звали, и прибыла она сюда не с хетагуровками на пароходе «Косарев», а ишо ранее, с женской командою кооперативных работников, - на «Профинтерне». Ни с кем из молодых парнёв не токмо дружить, но и знаться дажеть не желала. Видать, за людей их не считавши, коли и не здоровкалась с ими. С начальниками, правдоть, большимя в улыбчиво состояние входида, и то, время от времени. А надо бы сказать, что парни-то по ей сохли. Всех отшивала. Прынца али кого коло прынца, може, ей надобно было. Не ведаю точно. Но вот замуж пойти хотела токмо за видного человека. Энто, конешно, её дело частно, чего тамо на жизню планировать. Беда-то не в тома, чо много про себя небывалого возомнила, а в другом. В том, чо на всех то свысока смотрела, даже на подруг своейных. Я, мол, особливая, а вы – нетушки. Одним словом, корчила из себя академика какого-то, ну, понятно, не нормального, а из ума выжившего подчистую. Таки вот хитро-мудры умники на само дно Байкалу опустятся и им тамо ничегошеньки не поделается. А потом ишо какой-нибудь калайдыр для интерсу смастрячут – посмотреть, чего там получится и не все ли тараканы по той причине на земле-матушке после энтого передохнут. Нет, тута я не про людёв… Токмо про насекомых всяческих. Или ишо пример про шибко то мудрых. Сказывают, что один влиятельный господин задумал космодром мощный построить в тех местах, где народишко бы не имущий надо бы одеть и обуть, да, хошь бы в землянки поселить… Впротчем, опять же сказка, такого не быват. У нас много всяких сказочников. С трибун высоких такие весчи ведают сказочны, что даже у лысых начисто от волнениев за свою будущу богату жизню на головах даже не волосья, а зубы начинат произрастать. Попуталося всё и сказки, и сама жизня, и жукостные сновидения. Но я вот , однако ж, вернуся к гордой Инге. Чего уж там правду скрывать, от гордыни своей и заносичвости, ежели по-учёному рассуждать, она и сама страдания получала. Никто с ей тоже ведь знаться опосля не хотел. Каков привет – таков и ответ. Частенько по вечерам приходила она на берег Амуру и слёзы роняла украдкой. Вот однаждыть сидела она на камушке у реки и вздыхала, думала про жизню своейну непутёву, о том, как нрав-то переменить в лучшу сторону. В мыслях оно всё гладко рисовалось. Придумать то всяко фантастичное можно. Верноть ведь говорят, что дурак думкою богатеет. Сидела, значится. И вдруг видит, что подлетел прямо к ей большой такой орёл-рыболов и сказал на нормальном и, вполне, понятном русском языке: - Тамо, красна девица, пять вёрст ишо на север от самой северной деляны, ежели по тропе нанайских охотников шагать, косточки лежат во мхах древних. Так знай же, что они твоейныя. Коли найдёшь их, характером переменишься и от гордыни освободишься. Произнёс орёл энту речь не понятну и улетел. А она от гордости своей ничегошеньки у него и не переспросила толком, не поблагодарила и дажеть «до свиданиев» не произнесла. Однако слова птицы большой ей в голову-то запали. Дождалася она того моменту, когда ей отгул дадут за ударну работу, и пошла с утреца раннего на северну деляну, где молодёжь строевой лес заготавливала. Не скоро, но нашла она энто место и косточки человеческие, на самом деле, мхами почти спрятанные. И стало ей почему-то жаль того погибшего человека неизвестного, да и себя тоже. Заплакала она шибко, и полились почти что ручьём её слёзаньки на травы таёжны и дажеть косточки выбеленные окропили. И тута чудеса произошли небывалы. Ожили кости-то, и не просто ожили, а возродился из их человек. Не сказать, что бы перед ей красавец появился, но ничего парень, статный, высокий, чернобровый, правда, небритый, конечно. И сказал он: - Ты не бойсь меня, Инга. Долго я тебя ожидавши, и всё про тебя в долгом смертном сне видел. А нам судьба ведь ишо давно друг дружку любить выпала. И ведь взаправду почувствовала, что любит она энтого парнягу, да и не токмо его, а весь мир, всех людей, тайгу вокруг, небо над головою… То бишь гордыни у её, как не бывало. Любовь с первого взгляду всё излечила. - Согласная я,- ответила она,- с тобой хошь на край света. Люб ты стал, и ничего не хочу более знать и ведать. Он, понятно дело, обнял её, приласкал всяко, и совсем на мертвеца не стал походить. Просто ведь и тако случатся, причём не токмо в сказках. И всё ж, он ей поведал, что прозывают его Володя, что он из белогвардейцев, поручиком состоял на службе у самого атамана Калмыкова. А тут, как бы, в скитаньях по тайгам от простуды помер. А теперя всё в нормах, ни кашля нету и хрипов в лёгких не наблюдатся. Его тоже, получатся, любовь излечила. Ясно море, на стройку им идти заказано было. Белогвардейца, тем паче, из мёртвых воскресшего ни за каки коврижки красные начальники не пощадят. Хотя, може, вошли бы в положение. Но Инга и Владимир судьбу пытать не стали и отправилися ишо далее на север, к селениям староверов. Там никто документу и происхождения ихнего спрашивать не примется. Всю жизню они вместе прожили, он опосля себе и пачпорт сделал на фамилю либо Иванова, либо Петрова. А ведь на самых-то делах, родом почти что из прынцев происходил. Князь, вроде как, Орленский. Но тут могу ошибиться, може, и граф, и совсем с иной фамилией прошлой. Дело-то совсем в другом заключатся. Поборола любовь-то Инги гордыню в молодой-то женщине. Добрее её-то потом по всей реке Амгуни не встречалося, и все семеро их детишек человеками стали, образование получили, людей никогда не обижали… и даже не расстреливали. Одним словом, в папку с мамкой пошли. Долго Инга и Владимир вместе жили и счастливо, пока, понятно дело, Господь их не прибрал, к себе не призвал. А на стройке, когда Инга исчезла-то, некоторы, из несознательной молодёжи, слух пустили, что превратилася молода и горделива женщина в чайку белокрылу, потому, мол, тако произошло, что знаться она ни с кем не желала. Вот, как раз, энто сама настояща брехня. Языками-то чесать проще, нежели, для примеру, дрова пилить. Ступени, ведущие в завтра Може, кто узнат от меня таку вот историю, и никак не поверит, что случай тут самый достоверный. Так энто, пожалоста, обиды ни на кого не держу особливой. Но вот утверждения с моейной стороны имеются, что было тако дело. А произошло чудо расчудесно как раз летом, в 1937-ом году, в день пятилетия Комсомольску-на-Амуре. Место дажеть укажу. Оно примерноть тамо, где нынче располагатся железнодорожна вокзала. Здеся в то время лес почти что топором не тронутый стоял. Но праздник, доложу я вам, был поставлен-то на шикарну ногу. Митинги разны на берегу Амура произошли, гости самы знатны поприезжали, гуляния, понятно, молодёжные состоялися, концерты всяки… Всего-то и не перечислишь. Да и не надобно. Ведь рассказ мой не об энтом. Вот как раз-то заместо того, чтобы со всеми праздновать, какой – ни какой, а юбилей, понимашь городу, значок памятный на лацкан рубахи нацепить, пошёл плотник Федя, кажись, Куцев или что-то в энтом роду, по лесу прогуляться. С молодой жёнушкой, Марусей, малость повздорил. Она, значится, к подруге, горе утешать, а он в лес, хошь с птицами поговорить. А на каку тему повздорили, они сами толком не знали. Такое у молодожёнцев случатся, полдня поворчат друг на друга, а глядишь, на следуший день ласковые слова говорят про меж себя. Зашёл он и не так далеко от набережной Амура, где очень даже счастливо проживал в бараке, в комнатке, со своей Машей. Пришёл Федя, как раз, в то место, где нонче вокзала стоит железнодорожна, или, може, на две-три версты подалее. Я тамо с им в то время не был, потому и чуток и ошибитьси способности имею. Ходил – бродил с часок-другой, а потом подумал: «Чего энто я не на праздниках, как все замечательны люди и не с Машкой своейной? Пойду, однако, с ей мириться. Ишо-то день большой, и наразвлекамся вместе по само горлошко». И собрался ужо было назад шагать. Но тут увидел, что старик, приличный такой, весь в орденах на пинжаке, пальцем его к себе подзыват. Но вот Федя и пошёл в его-то сторону. Мало ли, може, помочь определенну произвести человеку необходимость имется. Кишки там, у товарища заболели или простудность организм ослабила. Подошёл, значиться, к ему Фёдор с большим пониманием и поинтересовался, кака, мол, срочна помощь потребна. А тот токмо улыбнулси и говорит: - Да ни како тако усердие твоейное, Федя, мне без потребностев. Простоть, шибко я с тобой повидаться пожелал. - Оно дело-то славно, повидаться можно,- согласился Фёдор,- Но вот чтой-то не припомню, чтобы я в знакомстве с вами состоял. Не имел таких возможностев. Тут старик начал нести таку околесицу, что Федя, без всяких сомнениев определил, что не в себе дедушка. А у психов запросто и даже добрым делом считатся, для примеру, незнакомого человека палкой по голове ударить. С таким исходом их беседы Федя никак не был согласный, молод ишо, пожить следует. Да и медальку за доблесть трудову ему на днях обещались дать. Однако, что-то, Федя не спешил от старика удаляться в сторону празднику и начал, всё же, помаленьку его слушать. А дед уверял, что он явился сюды из будущного в нонешне время, молодость свою доблестну вспомнить. Да ищо намекал, как-то назойливо дажеть, что он и есть Федя Куцев, токмо уже в преклонных летах. - Ну, давай прикинем, дедушка,- Фёдор стал держатьси со стариком почти на равных, а чо скромничать, може, и на самом-то деле он сам энто и есть. Получатся с собой встренулся.- Вот давай по-научному прикинем, каким таким макаром ты мог проникнуть сюда, к нам. Дело сказочно, практически, и на полном серьёзе замечаю ответственно, не очень-то с реальностью в контакте состоит. - Поведаю я тебе, Федя, то бишь себе самому, молодому и покуда зелёному,- пояснил старик, - что иногда, особливо в знаменательны дни открываются всяки разны потайны ходы из будущности в прошедшее, и наоборот. А учёные в моих временах уже начинают калякать, что тако очень даже возможно. Почему так выходит, не они и ни я, к сожалениям нашим, разъяснить не способны. Я по причине простейной такое понять не в возможностях, потому как всю жизню плотником проработал и всяких верхних учебных заведениев не кончал. Но я житухою своейной, в принципах, Федя, доволен, то бишь, мы оба довольны, потому как такой город на Амуре большой и красивый отгрохали. Аж закачашься! - А как бы на то посмотреть, Фёдор Пантелеич (своё-то отчество он знал)? – У парня глаза так и засветилися от понятного интересу.- Не шибко-то я уверенный, что тако можно организовать. - Запросто! Пошли-ка вон к энтой берёзе. Подымай вверх-то ногу, опирайся на её. Чувствушь, опору под ногой-то? Вот энто одна из ступенек в твоё завтра. Федя от изумления чтой-то и дышать на целых полминуты перестал. Ведь ужо он второй ногой и на следующу ступеню вставши, саму, что ни на есть, не видимую. Старик жестом заставил его спустится и сказал, что для пущих безопасностев и по справедливостям он должон идти первым, дорогу Феде, получатся, показывать-демонстрировать. Одним словом, так и порешили, и зашагали в завтра. Кто бы видел со стороны, как два мужика-то по воздуху, почитай, в небо идут и делаются невидимками, то, уж точно, заикой бы на всю жизню остался. Мне и не такое наблюдать приходилося, так я ничего, с пониманием к таким фактам подошёл бы. Ну, да ладно, продолжу, а то, може, иным то, жуть как интересно узнать, чем же дело-то кончилось. Но я вот скрытничать никак от вас не должон и честно признаюсь, что переход ихний в будущность проистёк, можно сказать, на оченно дажеть высоком организационном уровне и без особливой паники со стороны, значится, молодого Феди. Правдоть, кода они вышли-то в завтре, будто бы из подземелью какого, так Федя от удивления, на полном серьёзе, дара речи лишился. Всё разглядывал и дома многоэтажны, и легковушки забугорны, и монументы разны, и, более всего, людей. Вроде бы, таких, как и он, но, ежели присмотреться – ну, прямо скажем, по его разумению, не совсем нормальных, что ли. Вона парнишка идёт, одетый в брюки – не в брюки, в трусы – не в трусы. Да ладно бы так шагал, а ему энтого мало, чтой-то в коробочку говорит, котору, в руке держит, и бормочет. Видать, сам с собой с собой беседу ведёт. «Я, - говорит, вчерась таку-растаку тёлку снял, что Крокодила жаба задавила». Не то, что бы жуткостно Феде сделалось, но страшновато от вида такого паренька, да и слов евонных, диковастых. Да и девчата больно каки-то не шибко ясны, пупы оголили до самых невозможностев и радые. В общем, все почти что, словно представители самых страшных сказок. А почему-то ишо на его, Федю, пялятся, ухмыляются. - Эх, ёшкин кот! – Стал сокрушаться Фёдор Пантелеич,- надо было бы нам в одночасье в супермаркет зайтить и тебя переодеть. - Меня в тако нарядить никак не можно,- обиделся и малость даже возмутился Федя. – Я же ведь из первостроителев славного города на Амуре, а ведь не пугало есть на огороде. Тако ведь даже мериканские буржуи не носят. А ежели вопрос на энтот счёт тобой, Фёдор Пантелеич, категорично будет поставленнный, то я уж лучшеть побреду в своё минувше. - Да пойми ты, голова садова, - взъерепенился малость его провожатый, - ты же ведь, как есть в галифе и в старых хромовых сапогах, да и рубашка на тебе с непонятной орнаментовкой на воротнике. А на голове чо? - На голове самая, что ни на есть ходовая и щегольская тюбетейка. Из Узбекистану друг, Тахир, привёз. - Впрочем, не хочешь равнятся на нашу совремённу молодёжь, ходи в своейых галифах. - Они, правда, не мои,- замялся Федя,- а Семена, из соседнего бараку. Но почти что новы, как есть. В обчем, тута такое дело получилось, пришлось старому Фёдору молодому тёзке свому, впрочем, какому там ишо тёзке, ведь самому-то себе, пояснять, что и как. И до многого не смог дойтить своим умом парень из тридцатых годов минувшего-то веку. - Город, оно, конечно, сообча, мы добрый построили,- сурьёзно и деловито заметил Федя,- о таком даже и не мечталось. Но вот никак в толк не возьму, почему всё народное-то добро у вас теперича буржуины отобрали. Скажи мне, ради чего жеть тогда весь сыр-бор в семнадцатом году разгорелси. - Ах, если б я энто знал и понимал,- почесал затылок Фёдор Пантлеич. – Но вот замечу, что ты тут не совсем прав, Федя. Ни каки энто не буржуины, а мудрые предприниматели. Они об нас думат и заботются. А то как же! - Об вас,- засмеялся Федя, - ясно дело… Прямо таки мечтают, чтобы вы за миску щей им хоромы строили. Противно на душе-то частично и жалко вас дураков-то. Я, вишь, хошь на стройке за нормальны деньги тружусь, потому то и по другим причинушкам охранять, как вон тот мужик с наганом, чужи терема не стану. - Станешь,- в глазах старика появилися самы настояши слёзы,- я ведь пару лет охранником проработал… будучи уже и в пенсионном возрасте. - Ладно не будем о грустном,- деловито, прямо, как большой начальник, произнёс Федя,- жизня, она ведь, штука-то не простецка. Одно замечу, город славный получился и хорошо то, что ишо и Комсомольском прозыватся, а не иначе как. Прошпекты широки, дома добры, парки славны, машины… Заводы, видать, есть. - А то как же, некоторы дажеть и функционируют… время от времени. - Ладно, Пантелеич. Лучше скажи ты мне, жива ли ишо моя жена Маша, да и твоя, конечно же. Тута лицо-то старика засветилося, что солнце ясно. Поведал он молодому, что не токмо жива его старуха, а вдобавок и бодра и покуда на даче пашет, будто бы лошадь ломова. Всё у их в достатке. Правдоть, вот внуков в наличии не имется. Да откуда же им взяться-то? Никак и быть не могло. Старший сын-то, Вовка, жениться не успел, в Афгане погиб. Другой-то, Игорёк, бизнесом каким-то занялся, решил… богатым стать. Не вышло – исчез без следочков. Ежели погиб, то уж, наверняка, не похоронен. Был бы жив, дал бы знать об себе. Это уж точно… Одним словом, встреча старого-то с новым была и приятственна молодому Феде и, где-то, не совсем. А я на вас-то посмотрел бы, окажись вы на евонном месте. Энто ведь равносильно тому, как глянуть в зеркальцо, и вместо своейной то физиономи увидать, к примеру-то, собачью морду. Или там, наоборот, образ ангела, крылатого и ликом благородного. В свои тридцаты года Федя самостийно добирался. Как дорогу сыскать, ему Пантелич подсказал. А токмо вступил-то Федюша на почву твёрду, бесповоротно решил в будущность больше ни ногой. Ну их! Пусть живут, как знают. Придёт времечко – и он в то самоё щастье окунётся с головою. Куды ж деваться-то? Жене-то своейной ненаглядной поведал про те чудеса, что увидеть пришлось. Да не про все, главно расписывал, какой город-то будет, что не зря они тут, понимашь, стараются. Про остальное больше молчал. «Придет срок, Маруся, сама про всё узнашь». - Ты никак себе тамо, Феденька, молодку приглядел,- само собой, нервничала его благоверна.- А теперя про всё скрывашь. Повинился бы хоть – я бы и всё простила. Чего уж там… Обнимал он её крепко и ненароком вспоминал тех молодок с сигаретами в зубах, а в правой руке с бутылкой, вроде как, пива; речи их в мозгу всплыли, вид одежки ихней нарисовался, - и тоскливо стало Феде, да и малость за Державу обидно. Впрочем, тут-то, как в народе говорят, кажному времечку свой фрукт. Главное ведь имеется: город построили. Да ишо какой! А что, как объяснил Фёдор Пантелеич, наркоманов стока в городе стало, что милиционеры сквозь их видеть научились и на шприцы с расковоностью своими ьердцами наступают, так оно… время тако. Ведь Федя и не сразу понял, кто они такие наркоманы-то… Про нарокоматы в курсе, а вот про этих больных не сразу вник. Общество, поручатся, всё больное. Но на данну тему его, Федюшу, он же сам и успокоил, то бишь, Федор Пантелеич. Сказал, что скоро вместо милиции в Россее полиция будет. Вот тогда уж никому не поздоровиться; ни наркоманам, ни бандитам, ни мафии… Оюнако, чудно этнтот старик, Пантелеч. Ерунду нагородил полну. Не понимат он моггом своим, что ежели, для примеру, в каком-нибудь питейном заведении дела плохо идут, убыточно то есть, то ведь не мебель переставлять надобно, а весь персонал обслуживающий напрочь менять. Да и не токмо его, а всех организаторов такого вот бардака, выходит, а совсем и не кабака. Неправда ведь полна в том заключатся, что как ты корабель назовёшь, так он и поплывёт… Чушь полна. Сколько разов ты вилку бутылкой не обзывай, ничего в добру сторону не переменится. Одному в навозной куче выпадат ковырятся, другому ворованное золото считать… «Вот тебе и равенство, и братство, - тоскливо подумалось Феде.- На кой чёрт и для каких иродов я город энтот строю-то? Чтобы всё мной построенное и товарисчами моейными, кака-то сволчня пузата своей собственностью объявила. Заводы дажеть. Чертовщина! А ведь товарищ Ленин обещал…». Покорённый тайгой Событиев самых расчудесных тута, на берегах Амура-батюшки, превелико множество случалося. Да разве ж беруся утверждать и доказывать вам про то, что я про их всё ведаю. Ни в коем случае. И тех даже историй, кои мне известны, я не в силушках пересказать вам. Больно их много-то. Надо заметить, что они самы разны, хошь бы одна на одну хоть чуток была похожа. Ан, нет. Но и для нас оно к лучшему. Ни кажный ведь научен слушать одну и ту жеть байку, даже ежели рассказыт котору начальник над всеми начальниками. Коль иные-то дажеть ему не доверят, меня-то и слушать не станут. Где, мол, поинтересуются, документ, по какому энтот жучила истории разны может повествовать. Ага, нету. Значится, штрафовать такого по полной программе надобно, или, лучше того, в клетку его. Пущай посидит, подумат – всё для народу разнообразие, како – ни какое. Радостя, что кто-то там… сидит за решёткой. Сами-то знаете, люди у нас добрые. У иного тоска така начинается в душе, ежели, допустим, сосед у себя на огороде лишню морковку произрастил, что он готов от горюшка сам себя спалить в избе личной. В знак протесту, получатся. Что ни говори, некоторы тосковать у нас прямо мастера. Но грусть ведь она-то не токмо злая, а ведь и добра быват. Причём чаще-то всего, именно вот така, а ни кака – нибудь там, на импорте сплошном. Жил себе – поживал, где-то в начале, в тридцатых годах столетия ушедшего, совсем ишо, почитай, почти что отрок на строительстве нового града на реке Амур. Гришкой звали. Приехал он сюды не за большой деньгой и который то, дажеть, и в активистах числился. Ему страсть как захотелося не токмо себя в трудоёмком деле проверить, но и тайге-то самой настоящей пожить, в заправдашной. Где там такову зарослю хвойну, прямо скажем, в Подмосковии или на Орловщине сыщешь. А тута, на тебе, пожалуйста. Любил он часто по заданиям разным ответственных товарищей ездить на заготовку леса или дажеть на сплавление брёвен. Таковое имелося для примеров, и на реке Силинке. Там нонче крутовасты люди да и обнаккновенны, во время, получатся, шумных отдыхов, думат, что шашлыки из бараньего мяса жарят. Но они пущай так и себе представлят, а мы то с вами знам, не лыком шиты, что самы-то, почти что, последни бараны пали смертью храбрых в борьбе за светло будуше. Бараны-то ладно, а вот людей-то многих не досчитались, причём хороших. Без их ныне не то, что бы тошно, но вот быват, как-то, не по себе делатся. Ранее-то стояли здеся палатки, где молодые строители проживали будущего городу и заводов, а ноне пивные шатры да павильоны, а киоском тьма тьмущая наблюдается. Да каки-то дамы пологуголые. Вощемо-то, кого только нет. Всяки и разны. Откуда взялися-то и зачем? Город не на Амуре получается, а на каком-то, выходит, Гламуре. Да и на Комсомольск вчерашний не похож обликом своим… Вы на меня обиду-то не держите, коли я на счёт баранов палку-то перегнул, може, они где и есть, в той же, великой стране Китай. Но у нас, как-то, всё больше собаки да кошаки одичавшие по городам и весям мотатси. Кто, прикидываю, и спорить со мною примется, а я так скажу: люба животина, бегающая по заботам своим на четырёх лапах, она ведь - тожеть мясо, для примеру, на тот же шашлык сгодитси. Однако, видать, от годов своих немалых опять призабыл, что совсем другу сказку начал вам рассказывать, о Грише, шибко романтичном добровольце. Вот как-то раз, а то случилося летом, отошёл Гриша в дальнюю сторонку от лесузаготовителевой бригады, може, грибы какие пособирать или там ишо зачем, и ненароком услышал разговор зверей. Чудно было, что беседу они вели на нормальном человечьем языке, понятно дело, что на русском, нашинском. Про други языки-то Гриша не больно-то ведал, ибо грамоты всего-то имел за плечми три с лишком классу самой начальной школы. Это сейчас дажеть кошары на английском мяучут. Правдоть, не понятно, что они в ём-то хорошего нашли. Ну, их дело. Пущай, коли та экстремальна ситуация, в коей мы не шибко уютно располагаемся, демократией называется. Но возвернёмся к повествованию о Грише, который подслушал, вроде как, беседу зверину. Почему тако слоучилося, не шибко ясно. Но тута и друго могло произойтить. Ежели по учёному-то рассуждать, даптировался он в тайге, вроде как, своим стал или коло того. Потому и понятен ему сделался язык не токмо птиц и зверей, но даже и растениев разнообразных. Тем паче, что последне время мечта у его не понятна появилась: превратиться в зверя какого-нибудь самого таёжного активно желал, к примерам, там в ведмведя или, на крайний случай, в волчару. А чо? Плохого, я вам скажу, в том ничего не наблюдатся. У нас и нонче ведь тожеть, один желат космонавтом сделаться, а другой энтаким червячком, не шибко заметным, и чтобы в наличностях с большими бабками (звиняюсь душевно, оговорилси), с деньгами то бишь. А сколько ноне, пущай даже не по обличию, а по сути-то своейной, в кругах бесноватых людишек свиней обожравшихся, кошек распутных, псов бродячих… Хошь верьте, хошь – нет, но не за горами-долами тот день, когда они и на самом-то деле образ кое-каких животных примут. И ничего страшного. Видать, время-то назрело показать да посмотреть, кто есть кто. Да и годы нынче идут больно уж страшны и сказочны. У Гриши совсем друга тема была, он страсть как обожал всё тако, скажем, приключенческое. Видать, баек с измальства наслушался про будушшие реки молочные и берега кисельные, и чуток, получатся, с головой дружбу вести передумал. Да тут ишо на его-то один полуинтендатский начальничек взъелси, заведсчий складом заметным, тоже активист, доброволец, основательно идейный. А причина-то проста. Распря у их стряслася не на почве политической, а просто… на лично-бытовой. Нюрка, буфетчица (от райсельмага) больше душой и даже разными телесными атрибутами тянулась не к энтому начальнику, известному партийцу Миле Шнейдеру, а к простецкому парнишке со степного Россейского Западу Грише Лапотникову. Так сама к ему приставала, что тот поначалу посчитал, что, може, он должен ей кое-какую сумму. Ан, нет, оказыватся, не в деньгах заключалося щастье, и потому, когда они оба осознали таку штуку, то полюбили друг дружку крепко, но пока ишо без всяких там поцелуев, чтобы товарищи ины за буржуинов их вот не посчитали. Другим бы, понимашь, всё сошло с рук, а тута друга совсем штука. Миля Шнейдер всяки анонимки на их писал вышестоящим начальствам, а иногда и расписывался на донесениях, энтак крупно и размашисто – «участник самой гражданской войны, близкий знакомый Буденного, Шнейдер-Иванов». И обида-то в том, что ему, активисту, Миле порой, вроде как, верили, и даже корили Гришу и Нюру за чуждый нам, мериканский образ жизни. Хотя, в душе-то, кажный понимал, что чушь энто несусветная. Но в те времена даже дурни хотели на собраниях и митингах разных показать себя шибко умными. И иных и нонче така тема проходит. Но, скажу, вам, робята, совсем скоро тако дело кончится. У кого кака задница, тот на таковую и сядет. Подслушал, значится, Гриша разговор бурундука с кабаном диким. Вроде б, поначалу-то, они ничего особого не сказали. Ну, о погоде перво-наперво поговорили, будто китайцы, как там жена, дети и проче. Хотя, раскиньте-то мозгами, не всем даже в те сознательны времена, даже средь зверей таёжных, мало было интересу вести беседы о том, случится ли под вечерок дожик или там ишо, какой- нибудь снег. Друго дело, если организуется опять ударна внепланова вырубка кедрача или пожар на почве злобы и международной ненависти ко всему прогрессивному со стороны самых иностранных хулиганов и бандитов, вот тута поговорить имеется о чём. Но вдруг кабан дикий, дядька пожилой и, видать, сочувствущий, сказал бурундуку, вроде как, ни с того – ни с сяго: - А ты, знашь, Василий, тута, на ихней ударной стройке, проживат славный такой парень, Григорий Лапотников. Так в его голову, понимашь, мечта така упала: зверем таёжным, каким-нибудь, сделаться. - Оно, конечно, Прохор, мечта-то у паренька и задумка славна,- поддержал разговор бурундук,- но ведь тако заслужить добрыми поступками надобно. Иначе не получится. А кто он-то? Обычный человек. Без фантазиев. - Ох, да не правый ты, Вася. Парень три производственных нормы на заготовке леса выдаёт. Душой чистый. Добрый, в основополагающей степени. Любовь у его завелася. Крепкая, романтичная. И про-то каким-то макаром узнал наш старшой, ведмедь Герасим Панфилов и пошёл к самому главному таёжному духу Еремею и обсказал ему тако дело. И тот обещавши парню-то подсобить. Дескать, заслужил. Да и не токмо ему-то, но и невесте его, что Нюрой прозывается, помощь окажет. Тем паче, что рекомендация от шибко ответственного ведмедя товарища Панфилова имеется. В общема, всю ихню беседу пересказывать не стану, резона не иметси. Но Гриша, радый тому, что его превращение произойдёт завтра под вечерок на энтом же самом месте, воспрянул духом и мысленно, но очень даже громко и принципиально заявил: - Всё-же, вы, товарищ Шнейдер, имели неосторожность допустить принципиальну ошибку в отношении меня и очень идейной девушки Нюры, котора категорично отказалася разводить с вами шуры-муры по причине своей настоящей молодёжной принципиальности. С энтими, почти что, волшебными словами он и вернулся в бригаду. Опосля их гужевым транспортом, то бишь с помощью лошадей, на телегах, доставили под вечер в цельности и сохранности в их бараки, а кого, покуда ишо, и в землянки. Утром, по самой рани, начальник всего лесозаготовительного району (фамилю евонную я или подзабыл, или совсем не знал) сказал Григорию: - Ты, вот что, товарищ Лапотников, нонче на деляну не поедешь, ибо Шнейдер очень даже хочет, чтобы ты ему подсобил. Порядок на главном складе произвести надобность имеетси. Заодно доложу тебе, что он полностью признал, что перед тобою виноватый и что наговаривал на тебя разны небылицы по причине своей недальновидности. Мы сделали ему, пока что, замечание. Совестливый он оказался, энто принципиально радует. В дальнейшем мы накажем его строже. И я был, однозначно, не совсем правый, так что любитеся со своей Нюрой, девушка достойна. Жаль, что я ей лично, для примерностев, как говорят, джазовы музыканты, абсолютно по барабану. - Оно приятственно,- с волнением ответствовал Гриша.- Я понимаю товарища Шнейдераи его глубоки не состоявшиеси чувственности. Но очень бы мне желалось пока что отправитьси в тайгу, ибо я покуда не готовый наблюдать физиономию, не шибко мне интересную. Да и с учётом того и самого, что энтот начальник будет ишо что-то там говорить и пояснять. - С трудом, но навстречу я тебе пойду,- сказал, не совсем довольный, самый главный рубщик леса.- С болью в партийном сердце я для себя определил, что ты, товарищ Лапотников, есть ишо покуда, не совсем сознательный элемент. Но актив надеется, что така неустойчивость в молодёжном характере пройдёт с годами. Одним словом, удалось таки Григорию отправиться на заготовку леса, где он работал, основательно счастливый, в ожидании вечернего часу. Активно размахивал топором, как цельная дюжина ударников. И вот по завершениям трудов отправился он в потаённое место, где, значится, разговор-то зверей ненароком подслушал. Впрочем-то, понял Гриша опосля, что они специально, с умыслом громко шибко разговаривали, чтобы паренёк всё слышал и мозгами в правильную сторону раскидывал. Но он тута, ясно море, маху-то не дал. Появился, значится, он под огромным кедром и принялся ждать. С волнениями. Оно ведь понятно, не кажный день мы в зверей-то превращаемся, да и не кажному тако даётся. Прямо таки из воздуха перед им возник старик с большой седой бородищей и в белых широких одёжах, и смекнул тут Гриша, что перед им и есть главный таёжный дух и властитель Еремей. - Свершилось, Григорий! – Очень даже торжественно и громко произнёс Еремей. - Совсем скоро ты станешь красивым и могучим зверем. Правдоть, даже лесным паучком быть приятнее, нежели человеком. Но энто по нашему разумению. - Паучком так паучком,- вздохнул Гриша. – Сам ведь я напросилси. - Мы тут посовещались,- старик погладил бороду, - и решили превратить тебя в тигру мужского рожу. За сопкой вон той, самой ближней, и будет три дня и три ночи ожидать тебя цельна ихня стая. Невесту ужо тамо подсмотрели тебе. - Дак вить, у меня же Нюра имеетси. - Помню, Гриша. Энто я тебя проверить пожелал на чувства твои правильны,- пояснил седобородый дух и взмахнул рукой.- Теперича ты есть молодой и красивый тигра. Амба, значится, на здешнем языку. Как желалося тебе, так и произошло. Ты теперича ужо другой есть. Оглядел себя, как мог, Гриша и диву далси. Понял, что он-то есть Лапотников, токмо в другом теле, зверином, могучем и полосатом. Не выдержал, то ли от страху, кое-какого, то ли от благодарностев наплывших, поклонился старику. Слова добры произнести пожелал, но окромя его рычаний ничего не прозвучало. А Еремей ужо исчезнул, у него, видать, покуда рабочий день не завершившись был. Одно токмо услышал Гриша в воздухе, напутствие старца: «Поспешай-ка на стройку, в буфет, к своейной Нюре, бери в зубы, за одёжу, - и в тайгу, туда, где уже ждут! Прощевай! Веди себя мудро!» Григорий-тигра прыжками помчалси на стройку, быстро летел, что твоейна стрела из лука, а, може, и пуля. Ворвалси он в зданьице, где буфет распологалси. Осторожно распихал в разны-то стороны добровольцев и ударников и ударниц труда, схватил в зубищи свою возлюбленну, и помчалися они в тайгу. Ему такой груз был совсем-таки нипочём. Тигра, она ведь, може запросто и с коровой в зубах на огромну кедру запрыгнуть. Для их энто дело обычно, житейско. А чуть поодаль-то промчалися, сразу же превратилась и Нюра в красиву молоду тигрицу, и стало одной влюблённой парой на свете-то белом поболее. И никто им любиться, а потом и плодиться не мешал. В ином разе тако али другое како-нибудь превращение и есть выход из положения-то, в которо жизня нас запутанна ставит. А добровольцы Нюру-то пожалели. «Хороша девка была,- говорили, - идейна и красива, больно. Да вот не повезло, получатся, тигр несознательный её сожрал, будто империлистами к нам засланный. Да и Гришаня пропал без всякой вести, видать, с горя в болота забрёл и тамо сгинул». Так вот энто сказка, понятно дело, но она правдива, ежели подумать, что и как основательно. Слёзы верблюда Я тута вот вам обязался сказки всяки разны рассказывать, а делюся сплошными правдышными историями. А что поделашь, коли ноне не понять, где истина-то прячется, али в том, что видим, али в другом, в том, чего замечать не желам. Може, пока не научилися. Ну, да ладно, повзрослеем, авось поумнем, а кто уже в достаточных годах, на меня не серчайте. Я ведь и сам-то частично тоже местами умом-то не вышел. Говорю то не для радости недоброжелателев своейных, а затем, чтобы люди добры от поняли, какой вота скромнейший человек-то сказки сказыват. Вот такой простой, и за энто даже себя в депутаты разны не выдвигат. Как многи, деньжата не токмо одной болтологией зарабатыват. Так проживат себе. Они тамо, в думах разных, до чего ж потешны-то. Не сказать, чтобы клованы, но, однако же, ишо пошибче, получатся. Мне кода посмеяться-то во всё горло-то желатся, вот такое дело-то святое и правильное выходит, не «аншлаги» разны там по телеку смотрю во все глаза, а за имя, избранниками нашими-то наблюдаю. Вот тамо истинны сказочники. Куда мнето до их… Рожей не вышел и умишком слабоват, видно. Ничего толком не могу, даже украсть, как вот люди-то умелые, что над гнами-то. Видать, и не к месту, но я здеся, не для сравнениев всяких, а так историюи нашински чой-то вспомянул. Ведь случалося, что в Россеюшке среди бояр-то знатных и шуты попадались. Тот жа Балакирев, он, как бы, даже князь там али граф. Правда, оспорять не стану, може, и пониже энтих понятиев. Я и в цирки всяки категорично ходить прекратил. Сами-то мозгами пораскиньте, ежели товарищ тамо али господин с большущей трибуны уверят, что смешит нас всех от имени простогу народу, мы, как-то, машинально, понимашь, изучам, наблюдам, значится, что в ём-то сложного. Он ведь, получатся, не простой какой-то. И смеёмся до упаду, когда определям, что он таковой жить, по принципам, как и мы, грешныи. Може, чуть погрузнее многих и речью плакатной выделятся. А так, в абсолюте, не марсиянин ни какой. На верблюда тоже не похож, и вот тута смешно делатся. Что в их сложного-то, которы на золотых ванитазах воседают. Ох, да что же энто я тако сотворяю? Вспомянул, что про верблюда собрался вам рассказать. Вот энто и делаю, с глубокими уважениями к вам и признательностями. Истинна правда в том кроетси-то, что в тридцатых годах веку, что уже минул, на строительстве города славного, на Амуре, появилось такое именно диковинно животно. По всем вероятиям, доставили его сюда сочувствующи товарищи из какой-то очень братской республики, в какчестве гужевого транспорту. Энто я про верблюда, самого истинного, говорю. Он с пристани всяки разны грузы доставлял и на тележке, специально для того придуманной, и на горбах своейных. Историю про то много людёв знат, тута я ничего такого шибко-то нового не поведал. Но вот не кажный в курсах, чо верблюд-то был не совсем, значится, обнаковенный. Ну, да ладно, расскажукась всё по порядку. Как-то раз жевал себе верлюд траву не далеко от пристани-то, где ныне располагатся Дом-то для молодёжи (правдоть, для кого он сщас, не ведаю). Он её в пищу потреблял, а сам почему-то плакал. Слёзы так и катились по его лохматым щекам. А тут мимо проходила молода каменщица, строительница города Ася, да и возьми и спроси животное, али шутейно, али по серьёзу полному, чего ты, мол, такой печальной. Оно ведь и правда, все радые дню летнему и солнышку, светлому будушему, широко на всех нас наступающему. А верблюд вот в горести и печали. Не хорошо энто. Она, кажется мне такое, никак не ожидавши была, что тот ей человечьим голосом ответит: - Чему веселиться-то, Ася, ежели жизня моя вся кругом не получилася и не сложилася. Конечно же, дело тута понятно, не то чтоб бы девица в одморок брякнулась, однако, на мягко место сходу села. Хотя, вру совсем, место у её не оченно мягкое имелось. Все на стройбазе-то справные были в основе, а она-то ина совсем получилась. По нонешним временам, подиумна кака-то. В тридцатых годах-то прошлого веку ребят и девчат бухенвальдскогу телонаполнения и устроительства почти, что не наблюдалося, это вот нонче – пруд пруди, огород - городи. А, вроде бы по документам и по прессам демократичным, жируем пошибче моржей абсолютно северных. Ну, да ладно, видно, чтой-то я не больно-то допонимаю всё происходящее. В политиках разных слабоват, в науке ведь тожеть, как бы ни к селу – ни к городу. Но вот не понимаю никак теворию господина, а в прошлом, товарища Энштейнова, который по относительности кумекает, но вот, извиняй, народ нашенский, почитаю его гражданином не шибко-то и мудрым, сказал бы пошибче на энтот счёт, да не хочется обижать его почитателёв. Да и не про него-то гениального, разного речь, а совсем про друго. А вот ни к слову сказать, не ясно почто на Руси-то идионтов полных стали не токмо почитать, но и превыше самых выдающих людей ставить? Больна, видать, Русь. Ну, думатся, сообча излечим. Да инороди всякомастной место своё укажем. Скажем запросто: «Кыш-ка, на свово-то баноново древо, и проживайте тамо, без разнообразых паник, как и раннее существовали. И бог вам судия, коли древнее по происхождению-то вы самой первобытнейшей обезьяны». А я – то про девушку и верблюда продолжу. И вот, что далее. Села она, значится, на окорочка-то своейные, какие имелись в наличии, и обомлела мало-мало. Причём, улыбка на её личике появилась, устойчивая така и шибко игрива. Однако бог дал, умом не тронулась, и даже постепенно, приходя-то, в какой - ни какой разум, выслушала любопытну историю от печального животного с двумя горбами. Вот энта быль. Жил себе поживал в одной-то из самых среднеазийских республиков парнишка–пастушок, какого Махмудом звали. Пусть по-нашему Мишей будет. Чего скрывать-то, чай не военна тайна, беден был и безроден, причём, горемычный сирота – ни отца, ни матери. Только вот овцы при ём, и то – не евонные, а бая богатого. А когда, получатся, в Россее револьюционный переворот произошёл и большевики порешили в борьбе за счастье народно почти что весь народ нормальный сгнобить, волна энта, гражданственной войны, пошла и на азийцев, с нами соседствующих. Тода и позвал к себе бай Мишаню в избу свою апартаментну и сказал ему таковы слова: - Я тебя, презренный раб, кормил и поил, одевал, обувал. А теперича хочу, чтобы ты в люди выбился. Возможстев у тебя много сщас имется. И основна – возглавить, получатся, народны массы в справедливой борьбе против большевизму. - Чегой-то мне не хочется энто всё возглавлять, потому как они всем народам обещали земли дармовые, богатства самые разные… Я, може, желаю баем стать, как и ты, о, мудрейший из мудрейших. - Секир-башка тебе сделаю! Понятно, Махмуд? - Как не понял? Всё ясно мне стало, о, великий и не сравненный. Секир-башка никак не хочу. Потому и любопытствую, когда можно приступать к новой работе. - Я всегда знал, что ты есть очень умный, Махмуд. Приступать надо прямо щас. Деньжат мы тебе подбросим на оружие и кое-каку зарплату для добровольцев. Сам Бухарский Эмир, да будет священно его имя вовеки веков, поможет нам, то бишь тебе. И будешь ты великий воин, настоящий Курбаши. Так вот и стал Махмудка, а по нашенски, Мишаня, самым главным басмачом (будем считать, что бандитом), во всей энтой стране азийской. Самый большой красный командёр тех мест Павел Петрович (фамилию подзабыл) никак не мог его словить и его главное окруженье, значится. Неуловимый Джо какой-то, пролучатся! И вот однажды в перестрелке они встренулись. Исход встречи был ничейный, но не в энтом дело. Тута друго получилось. Во время совместного отдыху или там политических дебатов, Павел Петрович так, прямо, по-свойски попросил у их атамана закурить. И ласково, эндак, Курбаши Махмудкой назвал. Они, поговариват люди, в свободно от охоты друг на дружку время совместно даже кофий пили с цикорием. Правда, без свидетелев. Не хотели они кого попало-то целебным и дефицитным напитком баловать. Самим маловасто. Вот Махмуд яму дерзко так и ответил: - Ты уж прости, Павел Петрович, но твой вечный раб, Махмуд, есть истинный мусульманин и табачного дыма не переносит. У его на энто сплошная аллергия. Ничего на те словеса не среагировал красный командёр, но злобу затаил глубочайшу на Махмудку-Мишаню. И вот во время распития кофия или чаю, какого, зелёного, сдал он однаждыть азийского атамана чекистам. Дескать, заберите его, никогда мне закурить не даёт, окаянный. Жадный, нету в ём пролетарских сознательностёв, мол, и солидароностев. А те и радые, значится. «Ага,- говорят,- попался! Мы тебя, с большой активностью растрелям». - Не надо,- ответствовал Павел Петрович,- на энтого эгоиста всемирного пулю тратить. Вы его тамо, у себя тюрьмах, поспрашивайте, что и как и опосля мне отдайте. А надо сказать, что Павел Петрович не токмо бы завзятым красным командёром, но и колдуном настояшшим. Чудеса такие мог сотворять, что ни в сказке сказать – ни пером описать. Вот ему-то и отдали потома Махмудку и рекомендовали: «Делай с им, чего хочешь, чего пожелашь, у нас ведь, и на самом деле-то патроны кончились. В стране разруха, сам понимашь». Посадил супротив себя Павел Петрович Махмудку и говорит: - А теперича дашь закурить мене, басмач окаянный? - Да не балуюсь я энтим,- пояснил Махмудка. – А хошь бы и баловался, тебе табачку не дал, потому как не надёжный ты товарищ. А ишо ведь со мною кофеи распивал. - За таки твои определения,- сурьёзно сказал красный командёр,- я превращаю тебя в верблюда. А заодно и за антинародны твоейны зверства. Чой-то там прошептал, чем –то брызнул на бедного Махмудку, и тот впрямь сделался верблюдом. И за счёт больших партийных связей Павла Петровича определили того в клетку, прямо в Московску зоопарку. Не кажному ведь щастье-то выпадат в столице россейской проживать. Не одному Лужкову, небось, в столице по-человечьи сущеснствовать-то эочется. Там же ещё народ и другоё наблюдатся. В большинстве, обычны пешеходы, получатся. Вон он как, всё ж таки, добрым человеком частично оказался то Павел-то Петрович. Годы, значится, пролетели, как и полагатся. Красный командёр устроилси работать в столичну цирку, что была когда-то на Цветном бульваре, фокусником. А вот Махмухдка, в качественном состояньи, как есть, верблюда, приехал строить славный город Комсомольск-на-Амуре. Причём, работал с самоотверженностями, очень даже сознательным был и, мне думатся, перевоспитанным. И корили его справно, чего уж там. Не кто и не ведал, что басмача бывшаго балуют караваями народными. Выслушала Ася таку историю печальну и поехала в Хабаровск, к самому главному партийцу, заступницей бедного животного решиласи. Тамо ей самый главный начальник прямо сказал. Знаю, мол, как расколдовать энтого негодяя. И пойду навстречу, ведь срок свой тюремный он в качестве верблюда с лихвой отбыл. - Стоит мене, Ася,- заметил он,- специальну бумагу подписать на его-то освобождение, как разрушаться все колдовски чары. Тем паче, что теперича Павел Петрович ни какой уже не циркач и не волшебник, а обычный враг народа. - Так и подпишите энту промокашку с деловыми буквами,- посоветовала Ася,- ради великих всемирных пролетарских справедливостев. - Но того мало,- стыдливо призналси наиглавнейший партийный краевой начальник,- надо бы для полного завершенья дела, чтобы за меня, большого руководителя, получатся, вышла замуж красива девушка и обязательно с новой стройки на Амуре, да и чтоб звали её Ася. - Ежели для дела требоватся,- твёрдым голосом ответствовала активна ударница новостройки,- то я бесповоротно согласная. И после вот энтих слов они через три часа пятнадцать минутов поженилися. Причём, жили долго и радостно, по заграницам отдыхать ездили за государственный счёт, чаще-то всего, как бы, по делу. Понятно дело, после энтих процедуров Махмуд сразу же человеком сделался. Причёма, оченно сознательным. Поначалу железну дорогу строил, от Комсомольску до Волочаевки, а опосля стал то ли Членом Союза Художников, то ли Писателев. Мало того, он ведь ишо трижды депутатом городского совету избирался. И скажу вот про чо, и без сумлениев поверите, его дажеть орденом каким-то сурьёзным его наградили. Вот так бы не встренул в верблюжьем состоянии Махмуд девушку Асю, ходил бы и на всех плевался. И никто ведь бы и не ведал, что энто человек, причём, не простецкий, а в прошлости главарь басмаченский. Вот и смекайте, сказка здеся али быль. Да и мне какой резон брехать? За энто ведь деньги не плотют. Впрочем, ошибился. Как раз вруны-то в нашенско время и процветат, ровно, как сорна трава в огородах всяких, неухоженных. Им-то плотют справно, и на гороховом супу они сидят. Они, вишь, получатся, тожеть сказочники великие. Може они-то и не ведают, что гречка нонче, как бы, не по карману господам и дамам из обычного народу стала. Им на тако растенье категорично плевать. А кода я по городу нашенскому, значится, по иному разу, прохожу по делишкам житейным, во след мене и всплюнуть могёте. Ежели, конечно от, вы верблюды каки. А иначе то не восприму я никак действиев ваших. Не понятлив шибко. Видать, от рождениев таковой. Купальный вечер Пошёл как-то на Амур после ударной работы скупнуться матрос с местной пристани по имени Иван. Опосля долгих дневных трудов имел он на энто полно право, полномочья и душевно желанье. А человеком был глубоко не веруюшим в Господа нашего и языческих авторитентов не признавал, что было обычностью средь молодёжей начала тридцатых годов веку двадцатого. Потому и не ведал он, по свому неразуменью, что тело своё решил он омыть в священных-то водах Амура именно в День Ивана Купалы, а по-христиански – Иоанна Предтечи. Да ему-то тако без разницы выходило. Разделси Иван, получатся, основательно, чтоба трусы лишний раз не мочить, да и свидетелев чтоба не наблюдалось при том. А теперя чего скромничать? Ведь далековасто от землянок и бараков ушёл-то. Но ведь не предпологавший был, чо в такой именно день чудеса-то самые всяки случатся и не токмо с людьми, к примерам, дажеть с коровами. Но про их я и не собираласи рассказывать. А Ваня тот не то, чтоб глуповат считался, просто у его большой начитанности, то бишь, по-учёному, эрундиции не имелося, да и грамотёшки бы ему поболее. Впрочем, что я тута критику навожу на молодёжь тех времёнов. Нонче ишо пошибче вариянты встречатся. Сколь угодно. Щас юны-то люди книгов толстых и мудрёных не признают, им комиксы подавай. Что есть комиксы? Да энто, для примеру, роман Теодорки Драйзерова «Мериканска трагедь», но токмо изложена на пяти-семи страничках, с десятком рисунков и таковым же количеством фразов. Не умно, получатся, так пусто-то время расходовать. Ведь можно, господа хороши, всю просту процессу в конец запростить. Кажный день читать историю про Колобка. Во-первых, ясно море, занимательна и поучительна, да и, ведь же, душещипательна история; во-вторых, котору можно годами читать да и перечитывать. Но энто я о простых студентах, в их понятия войти ишо можно. Но имеется и другое. Слышал я историйку таку, може, врут, а може, и было. Пришла молода така учительша, фифанька, опосля окончания университету, где обучат и языку нашенскому, и литературам, в класс. Ей тамо преподавать выпало. Как глянула она-то на понтреты выдающих писателёв, то оскорблено заявила: - Это почему тут, на стенах, физиономьи бомжей и бичей разных бородатых понавесили? Чо, они родственники директора школы? Ну, в натуре, не понятно. - Василина Сергеевна,- вежливо пояснил ей очкаристый юнец,- дак, энто ж Достоевский, Толстой и Тургенев. - Да,- согласилась молодая учителка,- Тургенин пущай висит. Он, вроде как, «Му-му» написал. А энти оглоеды? Не припоминаю таких! Но, може, и есть. Надо будет конспекты полистать. Но всё едино, рожи мне ихни не ндравятся. От таких словес Лев-то Николаич, хошь и обожал в свои времена женский пол, прямоть с понтрету в молоду уительшу плюнул. Да вот беда, промахнулси. А Достоевского энтак перекарёжило (видать, пилипсия началась), что ажно рамки от понтрету в разны стороны разлетелися. Так что, Иван, который-то купаться собрался в Амуре нагишом, ишо, по сравненьям с энтой учителкой, как бы, почти что академик. Ну, вот, получатся, зашёл Ванька-то в воду-то и вдруг почуял явственно, как кто-то за пятку его цапанул. Он спервать на тако вниманьев своих не оборотил, вдруг, тута карась какой балует. Однако со второго разу его потянули ишо сильнее и Ваня сообразил, что караси не в состояниях в таки мощные царапки играть. Дажеть кошакам не дано. Собрался он было уж на помочь кого попало звать, не смотря на свою абсолютну наготу, но одумался. Перед им возникла прекрасна водяна девушка и нежно успокоила: - Не пужайся, Ваня. Я амурска русалка, совсем не хвостата, а с двумя ногами. Порода у нас така. И, ясно море, дажеть нормальна девушка, способности имею и воде существовать, и на воздухе находиться. А зовут меня вполне, получатся, обычно - Рима. - Оно, конечно, приятно познакомиться,- стыдливо призналси Иван,- но мне показалося вот, что вы не совсем заметили, что я…энто… не до конца одетый. - Я левушка глазаста. Всё у вас заметила, и он мне пондравилося. Но такое дело дажеть лучше,- успокоила его Рима.- Мы ведь всегда будем друзьями. Окромя того, я хочу сделатьси вашей законной женой. Я, хошь и зеленоваста кожей, зато красива до жуткостев. - Оно верно,- признался Ваня,- красива. И я на вас женюсь. Я вообще жениться давным давно ужеть желаю, причём, так, что меня порой ажно, ежели не тресёть, то потрясыват. Поначалу, понятно дело, они токмо друзьями сделались. Ничего меж имя такого до законной женитьбы не могло происходить. Русалки ведь тожеть сознательны и ответствены тода встречалися. А как ныне всё происходит, не ведаю. Должно быть, так жеть. Иван, конечное от, решил поддержкой начальства заручиться: познакомил своейну Риму-то почти что со всеми командёрами стройки. Не человек, а русалка ведь. Тут добрый совет никак не помешат. Но те, хошь и долго размышляли, к одному мнению пришли. Решили, пущай женются, коли друг с дружкой поладили. - Я таку бы зелёнокожу не полюбил,- сказал начальник стройки свому заместителю. – Така красота пугающа, особливо, по ночам. - Ничего,- ответствовал его заместитель,- мне тута, как раз, ощущатся, что очень дажеть верна пословица, где говориться: «Молодо – зелено». - Ну, коли так, то я им подсоблю в бараке комнатку получить. Пущай живуть на счастие себе и добрым людям. Може, вскорости и деток народят. Городу молодому тако надобно до зарезу. А русалка Рима оказалася трудолюбливой, бетонщицей работала. Она в день три с половиной нормы давала. Лопатой раствор лихо мешала, быстрее во сто крат, нежели нанаец воду веслом. Через энто почёт и уважение от людей получила, не смотря дажеть на такой факт, что кожа и волосы-то на голове ейной зелёные так и оставалися. Моды ведь тода перекрашиваться особливой не имелось. Что бог дал, тому девы и радые были. Опосля, через годик, её в комсомол приняли и тут жеть она стала и секретарём какой-то там ячейки. И Ваня, понятно дело, нарадоваться на жёнушку никак не мог. За счет ейного авторитету поначалу сделался на пристани старшим матросом, потом ажно мотористом и в капитаны метил. И достиг бы того, кабы не одна факта, не шибко привлекательна появилася. Начало тако случаться, кода в Комсомольск хетагуровки на пароходе «Косарев» прибыли. И одна уж больно прилипчива да настойчива была. Увидела Ивана и сказала: «Хочу вот, чтоба ты моейным значился, и точка на энтом!» Но Ваня не сразу-то её уговорам поддавшись был. Сначала сурьёно останавливал её беспринципны заигрыванья и приставанья разны, потома кокетничал и в конечных результатах осознал, что полюбил хетагуровку Марину окончательно и бесповоронтно. Жалостно было, конечно ведь, ему-то со своей зеленокожей Риммой расставаться, но, как в народе то говорят, сердцу не прикажешь. На всяких молодёжных собраньях молодого моториста пропесочивали, воспитывали, пугали всяко-разно, а потома маханули рукой. Заместитель начальнику стройки сказал: - А пущай с одной расстаётси, а на другой женитси. Молодо – зелено. Как не плакала, не лила слёзаньки-то Рима, Ванёк ейным уговорам не поддавшись был. Повинился перед бывшей женой-то зеленоволосой и с другой свадебку сыграл. На сей раз, скромну, уже не таку молодёжну, со всякими гиканьями и кулачными боями. Вечером, в то время, как энта свадьба шла, многи заметили, как Рима с горю, видать, бросилась с крутого берегу в речну водицу. Утопилась, сердешная. Хотя, стоп, братцы моейные! Ошибочно представленье ваше в энтом плане получатся. Русалки, как вам должно быть понятноть, не тонут, потому как жители воды. Просто Рима вспомянула, очень даже своевременно, что у её там, под водой, остался давний ухажёр русал Мифодий и решила сделать его щасливым, пока не поздно. И после энтого случаю всем сразу стало хорошо – И Ване, и Марине, и Риме, и Мифодию. А, може, и не токмо им, многим и остальным другим товарищам, особливо тем, кто в темноте пужался зелёного цвету. Те по ночам спокойнее спать стали и наблюдать самы разноцветны сны о предстоящем всемирном щастии. Вампир Егор Петрович Ну, чо, вы так прямо и уверилися, что вурдалаки и вампиры разны токмо в землях венгерских да в полякских встречатся, да ишо в мериканских, местами. А на Руси их можно очень даже не всегда узреть, всего-навсего, посереди южных местностев да в Подмосковии. Многи очень тамо иши так и не похоронены и ходют, и морожены всяки хрумкають. Под обычных граждан и гражданок приспосабливаютси. Так легче кровошку людску пить. Но вот но части таких утверждениев ошибочка получатся, господа хороши. Их то, кровососов окаянных, повсеместно шибко предостаточно. Да и по Комсомольску с изначальства они шарахались да и ныне бродют. Кто от скуки, понимашь, кто со злобными намерениями, а кто – и по тупоумью свому. Никак, понимашь, до них дойти не может, что они уже помёрли. Как-то раз на лектромонтёра Валерьяна (поясню для непонятливых, что речь веду про такого вот человека, какой разным лектричеством заниматся) ужо под вечер поздний да под самым городом, почитай, ведмедь напал. Просто так наскочил на его косолапый, без всяких тамо причинов. Валера, значится, ишо молодой, вроде как, нтузиаст самых ранних пятилетков и разных там починов, почти что из самых первых строителев Комсомольску Амурского, как токмо со столба слезши, на коем провода друг к дружке привязывал, так на его, можно сказать, ударника и передовика, и напал ведмедиша. Безо всяких тамо причинов наскочил и предупреждениев. А ведь к слову-то говоря, Валерьян его дажеть никак не успел обозвать. Наоборот, он ему ведмедю хамскому и, видать, не шибко умному, всё ж успел сказать-то: - Э-э, дружок шерстяной и нахрапистый, давай-ка, того, разойдёмся по мирному. Потому, как и меня злить не стоило бы. А то, вишь, железякой перешибу, и тебе ведь обидно сделатси. Но такой речи косолапый не понял. Ясно дело, не волшебный был и ни какой там не говоряший. И тут догодалси Валера, как бы, окончательно, что пришло ему время, може, и быть, лектромонтёром, но токмо уже не на энтом свете. Кода ведмедь встал, получатси, на задни лапы и пошёл на передовика всей местной лектропроводки, кто знат, с какими целями, но, видать, не шутейно, тут раздалось тако завыванье, чо зверь дремучий но момент оторопел крепко. Да чо уж там скрывать-то, и Валериану тошнотворно сделалося. А кода появилося перед имя существо, обликом человечее, но с рожей мертвяка не первых свежестев, тута ведмведь из опасного месту дёру дал, кучу большу и дымну наваливши. А Валера, значится, дажеть и токого действия не сумел произвести. Ноги стали, будто камены, и подумалось яму: «Уж гораздо мне было бы приятственней, коли бы меня ведмедь сожравши». Загвоздка тута в том, что лектрик, много чо про вампиров разных слышал и усмехалси принципиально над всякими вредными для народу высказываньями такого порядку и направлений. А вот щас и сам имел таку возможность понаблюдать, будтоть академик Павлов какой, за повадками чуждого нашенским жизням лемента. - Я хошь и вампир, вурдалак, такой сякой,- отчиталси перед Валерой-то за своё поведенье полуистлевший мужичиша,- но однакось ты меня не шибко-то опасайсь, с учётом того факта, что я твою никчемну жизнь спас. - То есть как энто понять и осознать тако определенье – «никчемну»?- Вдруг осмелел Валериан.- Я, може, того, лучший самый и есть по лектропроводке не токмо на берегах энтих дремучих, а почти что на всей планете. Допускаю, что Эдисон мериканский будет порасторопнее меня, да Ильюха, что напарник мой. С остальными соревноваться до победного конца завсегда стану. И мне за энто, може, и грамоту выпишуть. - Мудрёны речи-то произносишь,- признался вампир,- нам тако не понять. Однакось, я доложить тебе пожелал, что притомилси вконец от человечьей кровушки. У меня теперича друга задача стоит. Ежели сдружимся и по нраву ты мне придёшьси, то всё тебе про энто как есть выложу. И ты мне подсобишь хорошо, полезно-то дело-то свершить, и я тебе славу велику организую. Добром тебя кажный помянет. Слово за слово – и тута разговорилися они, как стары знакомы, познакомилися, как водится, дажеть и обниматься принялись. Договорилися основательно по случаю завтрева дня воскресного на рыбалку сходить, карасёв половить на озере Мылки-то. Но, всё одно, Валерий-то по отчеству Иванович так, ненароком, поинтересовался у вампира: - А вот мене, для примеру, любопытственно будет поинтересоваться, Егор Петрович, как тамо у вас, на другом свете, с качеством лектропроводки дела-то обстоят? - Мне-то почём про тако дело знать? – Ответствовал не без растерянностев вампирушка.- Как-нибудь, уж и обстоят. Я вить не на том-то свете нахожусь, а покуда на энтом. Вот свершу добро-то дело, решу организационну и практическу задачу, тогда уж, Валериан, и могу туда командироватьси. А в противном случае – не произойдёт мене никакого покою. Договорилися они, что Егор Петрович у Валериана будет обитать, в его холостяковской комнатушке, в бараке, в кратчайши и рекордны сроки отстроенном. Не сказать, что бы домик тот молодёжный был сотворён очень даже безобразно, но, где-то, коло того. - А соседям и соседкам выскажу, что ты, Петрович, - пояснительно сказал Валера,- есть мой родной дядька и приехал до меня погостить из города Тулы. А что у тебя с тела половина мяса-то попадало и кости видны, то дам им понять толково, что ты больно старый, и ужеть нигде не работашь, дажеть грузчиком. Соврать здеся малость необходимость имется, потому как, ежели правду про тебя объявить, то некоторы товарисчи воспримут тебя, без сомнениев разных, за мериканского шпиёна. - Делай, как знашь,- согласился вурдалак.- Лишь бы тебе славно было. По дороге-то до бараку, Егор Петрович и поведал про себя Валериану, что и на самом-то деле ему-то ужо должно быть по возрасту поболее полутора веков. Он тута, не совсем далече, работал на золотых приисках, вроде бы, китайской компании. Землекопом числился. Опосля, в како-то время, убежал оттудова Егорушка, совсем ишо молодой в те годы-то. Но однакось, его разбойники под селом Пермским порешили. Видать, не простоть так, для разнообразий. Тута ясно, что он тайну велику в себе хранил. А кто много знат, тому получше будет сидеть дома на печи и жевать калачи. У кого таковы имеютси в наличии. Но ежели нет, то и так посидеть можноть. А на следующий день сходили они на рыбалку – счастье-то своё попытать. Наловили по ведру карасёв и всякой всячины. Егор Петрович почти что половину их улова в сыром состояньи сожрал, и решил в рационе своём пищевом перейти токмо на рыбны продукты. Так что у Валериана появилась в душе велика вера в то, что ночью ненароком товарищ добрый не сожрёт его. И энто лектрика очень даже порадовало. Так вота, за неделю-две стали они в таких друзьях числиться, что не разлей вода. Вместе всюду ходили, дажеть в клуб «Ударник», на танцульки. Надо сказать, Егора-то Петровича молодёжь местна не шибко полюбила. Им, по совести говоря, не оченно-то Егорова рожа свирепа по нраву пришлась. Не приглянулася. А, Нюра, будуща невеста-то Валеры, так и выразила своё мненье окончательно лектрику: - Вы, товарищ, вполне, можете не рассчитывать на наше с вами совместно щастие в организованном порядке. Вам почему-то каки-то личности мужского происхожденья с основательно пиратскими физиономиями ближе, чем родна бабушка. - Вы мою родну бабушку-то, Нюра , не имеете никаких правов тревожить, потому как она на пошивах мужчинских брюков трудилась и завсегда за смену-то выдавала три нормы цельных в производстве энтих штанов. У её дажеть медаль спецальна имеется. Вот энтак, слово за слово, и рассорился он со своейной зазнобой вдрызг. А кому тако пондравиться, коли так вот укорят ни за понюшину табаку. «Чтой-то в ей буржуинское имеется,- подумалось Валериану в его тоске молодецкой,- коли в конторах всяких просиживат и бумажки разны с места на место перекладыват. А могла бы ведь, для примеру, гвозди-то куда-нибудь вкалачивать, как други-то девахи. У ей работа не понятна. Да и то настораживат, что в лектричестве ничего-то не сображат». А двух недель ишо не минуло – и Егор Петрович порешил, что время настало открыться окончательно. И таку вот штуку с загвоздками он Валериану поведал. По случаю в свои-то работны годы подслушался ему разговор-то двух самых на приисках разбойников короноватых. Он на бережку реки Амгуни и ни с того-ни сего камушки в воду бросал. Мечтал, про то, как возвернётся из дальних краёв-то с большими деньжищами в свой город Самару и каким таким макаром он их со свойной Дусей тратить станет. А в то время то, в глухой ночи один разбойник другому-то под честно слово и для дела нужнаго поведал, где зарыты несметны сокровисща какого-то, небось, беляцкого атаману. Гутарили про то, как раз, что в тридцаты годы, его отрыть следует, но токмо не им, а самому помошнику сатаны. Он должон будет приплыть-то на пароходе на стройку города невиданну. Потома клад заграбастат и не себе, а мериканцам передаст. Для пакости, чтобы всяки там алмасты и прочи дороги блестяшки нашенским людям не досталися. Ишо вот сам сатана-то прознал ранее про то, что про сокровища энти приисковый землекоп Егор ведат, и постановил его посредством чужих рук на нет свести. А потома сделать из энтого вьюнуши самого настоящего и злого вурдалака. К тому-то месту, где добро-то зарыто, почитай, ужо народно, вампиру никак по заклятью специальному подойти никак нельзя. Всё энто нечиста сила придумала. Она отчего-то во все времены-то мериканцев обожат. Почему тако, никому не ведомо. Може, потому, что они таки улыбчивы. Впрочем, нам то не знамо. - Дела-то круты завертелися, Валерушка,- почти что завершил своейный рассказ Егор Петрович.- Время упущать никак не можно. Завтра, к вечеру, с Хабаровску прибыват сюды пароход, и на ём переправляетя важный ревизор какой-то. Он и есть шпиёнский разведчик, по наущению сатаны, и клад тот забрать собравшись. Первостатейного врага народу нашего звать Еремей Климович Бесовичев. - Всё по-сурьёзному получатся. Но откудова ты-то про все энто знашь? - Да проще пареной репы! – Пояснил самый от добрый и сознательный на планете вурдалак.- У нас, вампиров-то, имется своя телепатическа и беспроводна связь. Которы сочувствующи-то новым направлениям в стране, всё мене и передают, прямо, в голову. Кое-кто расколдоваться желат и помереть по-человечьи. Ины сатане досадить условились. Больно хитра и сноровиста, понимашь, нечиста сила. - Теперича всё ясно сделалось. Вам бы ишо лектричество, окромя телепатий всяких, то стране-то нашей можно было со всей Вампирией экономичны и политичны связи задумать. Однакось, как с кладом быть-то? Пропадёт ведь. - Чего пропадёт? Сейчас ночь глуха. Поди и отрой сокровищи. Никто и не подумат поинтересоваться, что там с лопатой такое шарахаетси. Чучело или приведень кака. - Сам ты, Петрович, прриведень, а я, понимашь, комсомолец. Но скажикась, куда идтить-то! Я завсегда готовый, по причине своейной отчаянности и глубоких познаний сущностев лектричества. Ну, Егор Петрович обо всём и разънял ему. А как жеть? Клад оказалси совсем-таки недалече. В трехстах-то шагах от пристани, под старой сосной. Так что, вот всю-то ноченьку не спокойну Валериан всяки там брильянты и золотишко к себе в комнату таскал. А случайным встреченным с большим терпением пояснял, что землю чернозёмну к себе домой таскат. Задумал, значится, в двухсотлитровой-то бочке из-под горбуши фикус у себя в комнате посадить. От того глазу приятственно сделатся. Може, по той причине девушка кака на его, Валериана, вниманье своейное оборотит и скажет: «Вот энто моё счастие и не просто, а замысловато – с фикусом заморским». В конечных результатах мериканкий сатанинский шпион и вредитель, Еремей Климович Бесовичев, про то всё, насчёт найденного кладу, телепатически прознавший, прямо с пароходу в реку Амур сиганул. Обиделся, получатся, на то, чо ему богатства не досталися. А дальнейши дела просты. Егора Петровича, в конечном результате по-человечьи умершем, захоронил Валериан с большим почётом и уважением. Клад, понятно дело, целиком и до мелких копейков, он начальству местному сдал. Рассказал, им так. Дескать, проходил, мол, мимо-то, смотрит - лежит добро-то. Ему, ясно море, поверили, руку пожали, грамотой самой почётной наградили и ишо зарплату подняли, потому как сделали старшим лектриком. Он-то почётной грамоте очень радый был, три дня смеялси и спал с ей. К ему и Нюра на энтой почве возвернуться пожелала, так он ей отказал всячески. И причина-то понятна. Ежели любовь настояща, а не показна кака, то ведь можно и простого человеку заметить, без всяких почётных грамотов. Люди сказыват, что опосля того случая с кладом-то многи жёны и подруги-то разных московских начальников себе лисьи шубы понакупили. Ну и что с того? Совпаденье получилося, потому как дело к зимушке шло то. За то вот Валериан с премии-то за молодёжну находчивость, в смысле сокровищ, приобрел себе добрый такой перочинный ножичек. Не ведаю, но допущаю, что он в музее нашенском под стеклом лежит или дажеть, где-нибудь, в Москве-матушке. А, може, и не так всё, и какой-нибудь иностранный господин, из командировочных, небось, им запросто свининное сало режет, потому как ножиками китайского происхожденья токмо в кине сыматься. Дорога по льду Должно быть, вы про знаменитый ледовый переход в курсе. Но энто, когда в помощь первым добровольцам-то из Хабаровску по льду амурскому пошли в Комсомольску воины наши, самы настоящи строительны батальоны. Время тако было, подсобление до зарезу в необходимости дома всяки возводить и железну дорогу организовывать имелась. Да ведь ишо и заводы воздвигалися. Энто вам не шутейна штука-то. Шагали оне-то трудно, на лыжах, понимаешь, многи-то. Тяжело шли, но однакось весело. Заходили в селенья всяки, разъясняли толково языком и при помочи плакантов русским и нанайским жителям про то, чего и куда идут, агитацию всяку добру вели, концерты выдавали. Некоторы молоды и не совсем таковы товарищи себе зазнобушек находили-то по свому пути-дороге на жизню постоянну и так, ради, выходит, утешениев совместных, душевных. А чего с того-то? Оно, дело-то понятно, всяк-то всякому по разному нужон. Продвигалси с ими-то на лыжах замоскворецкого производству и молодой воин, красноармеец, понятно дело, Илья Краюшин. Родом и призывом из самой Смоленщины. Издалёка, понимашь, с глухомани, вот такой-то, западной. Парняга он был обычный-то, но трудящий. Многое там понимал, кумекал по деревяшкам и железякам разным. Но рядовой, понятно. В одном стойбище, да, почитай, что в селении не малом на ночёвку встали воины-то, бойцы красноармейско-строительны. Ну, ясно море, опосля концертов и коротких речёв начальства всякого притомились и жители местны, да и солдатушки. А Ильюха, хошь и хилой с виду-то был, однако в сельском-то клубе танец такой, «Яблочку», лихо отплясал. Так вот опосля ужину прямоть в сельской школе-то, где придётся, красны армейцы ночевать наладились. Тода подошёл к ему один тоже весь красный… от выпитого самогону командёр, из главных строителев, и сказал про такое дело: - Тута, товарищ Краюшин, тако дело выдвигатся. Надоть тебе по ответственной и молодёжной необходимости на недельки две, а, може, и на месячишко остаться в энтом стойбище-селе. Самый главный и ответственный товарищ из нанайцев очень меня про то просил выделить в нужно подсобление передовому делу не шибко ленивого бойца, что быть каку-ни каку избушку на курьих ножках в кратчайши сроки здеся поставить. Погорела изба, понимашь, у одного знатного рыбака. - Оно понятнось, товарищ командёр, и приказание ваше сполню, как есть. Не ясно одно, куда и как мне опосля-то деваться. - Отставить все беспокойности, красноармеец Краюшин! Уверенье даю в том, что и бумага тебе, почитай, заготовлена, что ты сполняшь в таком-то местности самый военный и патриотичный долг. Окромя всего, командёр заверение дал, что отседова Краюшина ответственны товарищи доставят по назначенью. Ишо признался, чо вот, имеется у его задумка в агитационно-политических целях, назло буржуинам всей планеты, выписать Ильюхе Краюшину почётну грамоту на тему того, что тот со знаньем делов, по важному приказу и молодёжной отзывчивости помогавший был в становленьи строительного вопросу малым народностям нашего Дальнего Востоку. И за энто поимел почёт и уваженье со стороны начальства и товарищев по службе. На том вот и рассталися, потому как утром не получилось у Ильи-то пожать руку-то почти что самому главному из строителев военных, которы шли на подмогу-то Комсомольску. Да и он сразу жеть, после завтраку, в семействе-то знатного рыбака нанайца Никифора Бельды, что пока проживало в немалом сельском клубе, принялся за дело. Был Краюшин на строительстве избы-то за главного, но в помочь ему придали ишо четверых человек: троих молодых совсем и одного, ужо больно пожилого нанайца, который в силу своей дряхлости не имел никаких возможностев не токмо брёвнышко себе на плечико взвалить малое, но дажеть и молоток в руках держать. Но дело-то важно, под ответственным руковожденьем, почитай, воистину мастерового Ильи, сразу жеть пошло в гору. На месте пожарища, которо расчистили, в моменты быстры фундамент соорудили. А энто не так-то и просто в люту зимушку. Оно ведь надо было не токмо почву кострами отогреть и стары сваи на новы поменять, но и прикинуть так, чтобыть по весне-то, избу не перекосило, не перекорёжило. Тута Ильюха всё, как следовает, прикинул и заверил всех руководящих товарищев, что строительность дома произойдёт на добротном уровне. Ужо ведь в зиму не однажды начинал таки заботы, хошь энто, по обычности, не производится в морозы и считается полной затеей сборища самых последних дуралеев. Но надоть, значится, надоть. А вечером, он, уставши, притащился в клуб и, дажеть порешив не ужинать, завалился начлежничать в одной из отведённых ему тута комнатёшек. Спал, однакось в одежонке красноармейской. Хошь и под теплой большой шубой медвежачей, а всё одно – прохладновасто в энтой потели ему былось. Однако жеть, не дала ему спать-почевать младша-то Никанорова дочка Чикуэ, по русскому она прозывала себя Натальей. Принесла ему ужин: юколы варёной, мясца сохачьего малость, питья како-то на бруснице. Прямо перед им на табурет подносок поставила да и произнесла: - Есть вам надо, солдат Илья. Пища силу даёт, ежели её не так много. - Оно, конечно, понятно дело,- он тут жа выполз из-под медвежьей шубы и принялся за еду.- Благодарствую за всё, Наталья Никаноровна. Она осталась с им, поговорить просто, про его жизню расспрашивать да про свою поведывать. И видать искра-то огненна меж ими пробежала, и шибко они друг дружке по нраву пришлися. Кажный в энтом сразу жеть призналси. Договорилися они, что Наталья с им в Комсомольск и приедет, тем паче служить-то ему всего лишь годок и оставалси. Ушла она от его с добрым настроем на лике своейном смазливом, и Краюшин усыпилси с улыбкой пресветлой. Правдоть, сны не понятны ему виделись. Будто наблюдат он за житейской суетнёй большого городу, видать, Комсомольску. Понял Илья то, что будущность дальня энто. Дома больши и красивы, прошпекты да улицы широки, и всё такое. Увиделись и два больших заводу, один – корабельный, другой – аэроплановый. Понаблюдалось ему, как люди, то на одном работают, то на другом. А то и, вообще, ничем не заниматся. «Видать, без нужды энти предприятии стране то сделаютси,- во сне подумалось ему.- Или, може, в ей хозяина не имется». Он во снах, будто ангел какой, начальников предприянтиев энтих поспрашал: «Чего тако строите-созидаете? Поведайте, коли не военна тайна». И они ему подробноть, энтак, про корабли всяки и аропланы секретны всё выложили. А вот поинтересоваться пожелал про то, сколь народ у их зарабатыват, кода работа имется, тута они яму в один голос то и завыли: «Вот энто, как раз, и нельзя поведать. Энто и есть сама главна военна и государственна тайна». Ишо виделось ему, как больши начальники в низовиях Амуру-то браконьерничат, калугу губят, как им всё энто с рук сходит. А других, из простогу народья, за решётку прячут за таку жеть рыбу, штрафы всяки на их наводют. Токмо ведь грехов-то на обычном люде во сто крат менее. Видилось ему, что каки-то толстопузы богатеи тайгу велят поджигать, чтобы опосля по дешёвке всё начисто вырубать и сбывать в Китай-страну. Дескать, энто горельник. Да и много такой вота, всякой жути мерещилось. А кода проснулся, то подумалось: «Ан, видать, я перетомился. Такогу не могет ни коим образом быть. Всё ладно пойдёть, и город воздвигнем, и заводы разны. Щастье для народу сделам. А то как жеть». Позавтракал он в комнатенке энтой с возлюбленной своейной, Наталией, и отправился строить дом для почти что ему граждан не знакомых, однакось, для конхретной семьи тестя свого Никонора во времени-то скором. В такой будущности Ильюха был без сумлениев разно-всяких. А сны не хороши из памяти гнал, потому как видел, каковым должон-то город стать. Возмечталося ему, Ильюхе-то, енералом стать. А чо? И то верность. Какой солдат рядовой большим воинским начальником ни желат сделатьси? Оно и в наши временны так. Правдоть, не всем оно уготовано. Но для примеру сказать можноть то, что нужноть. Какой, для примеру, питерский дворник не мечтает стать президентом Россеюшки нашей, обездоленной и поруганной? Всякий в мечтах таких. Но оно ведь страшно, ежили дворник до власти доберётся. Ведь метла-то не токмо от себя гребёт, а большей частию – и к себе. Всё копеечки подцарапат… А как жеть? Энто для родных, близких, знакомых и того господина, кто из дворников его в большие люди вывел, да познакомить сподобился с теми, кто страну продолжат обворовывать и народ, которому-то ничегошеньки в на своей земле-то не принадлежит. Да и земля-то не его, получатся, а какого-то… бывшего, для примерности, Вовки Француза или не такого уж давнего очень партейного функционера-то. Хорошо, видать-то, им в столичной глухомани, где народу-то тьма, а вглянешьси – никого. Одни маски, большей частью, хмурые. Улыбчивы токмо те, которы добродушие братиков и сестрёнок самого Лужкова изображают. «Ежели так и всё будет, - подумалося Ильюхе,- то пущай те, которы, богаты непотянным образом отделяются от тех, кто бедны… Пущай для себя новые князья да бояре сами картошку и капусту садют и в своём царстве-государстве проживают. Зачем им вместе находится с народом-то, который в собственной доверчивости потонул и дозволил себя не токмо ограбить, но и рабом сделать?». Впрочем, ему-то Ильюхе всё тако мерещилося, не более, потому как живём мы очень хорошо. Слава партии властной! Которая нова совсем. Вот и нам всем, коли когда не хороше-то что-то явно покажется, надо бы сообча нашим-то миром изгонять из жизни светлой и снов тёмных. И тода всё будет славно и ладно. А так оно и станет, коли едино и всеобщно того пожелам. Нам, господа и товарищи, благ великих, а городу нашему процветать! Да чём там городу! Сказки энти про всю страну-то нашенску. Благ ей всяческих! Мы-то пожелать тако могем, а не те, что за границами разными чужи миллионы считают, обозвав их своими… На том и завершение всему сказанному. Кто думат, тот и поймёт. А у кого разум-то в отстое, энтот пусть простоть сказками потешитьси. И то ведь добро дело-то. Голодному да разумному – хлеба краюшка, а дураку – погремушка!

КОНЕЦ...

Другие книги жанра: сказки

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
квест саспенс