стихи, поэзия - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: стихи, поэзия

Рембо Артюр  -  Собрание сочинений
(серия "Литературные памятники")


Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [3]



     Фразы

Когда этот мир однажды будет сведен к одному только темному
лесу, предназначенному для четырех наших глаз удивленных,--
к одному только пляжу для двух сохраняющих верность детей,--
к одному музыкальному дому для нашего светлого чувства,-- я
вас отыщу.

Будь здесь только одинокий старик, прекрасный, спокойный и
окруженный "неслыханной роскошью",-- я склонюсь перед вами.

Воплоти я все ваши воспоминанья,-- будь я той, кто смогла бы
связать вас по рукам и ногам,-- и я задушу вас.

@***=

Когда мы очень сильны,-- кто отступает? Когда мы веселы
очень,-- кто хохотать начинает? Когда мы очень свирепы,--
что поделаешь с нами? Наряжайтесь, танцуйте, смейтесь! Я
никогда не смогу прогнать Любовь за порог.

@***=

Моя подружка, нищенка, маленький монстр! Как тебе
безразличны и эти несчастные, и эти уловки, и мои
затрудненья! Не порывая с нами, пусть нам звучит твой
немыслимый голос: он в отвратительном этом отчаянье --
единственный наш утешитель.

@***=

Пасмурное утро -- в июле. Привкус ветра наполняет воздух;
запах дров, потеющих в печке; отмокающие цветы; ограбленные
прогулки; моросящая влага каналов через поля,-- почему же
тогда ни игрушек, ни фимиамов?

@***=

Между колоколен протянул я канаты, между окон протянул
гирлянды, от звезды к звезде -- золотые цепи, и вот я танцую.

@***=

Высокий пруд постоянно дымится. Какая колдунья будет
возвышаться над белым закатом? Какая листва фиолетовая будет
склоняться?

@***=

В то время как деньги казны изливаются празднествам
братства, огненно-розовый колокол бьет в облаках.

@***=

Оживляя приятный вкус туши, черная пыль моросит на мою
бессонную ночь.-- Я приглушаю свет люстры, бросаюсь в
кровать и, повернувшись лицом к темноте, вижу вас, мои
девушки, мои королевы!

Рабочие

О, это жаркое февральское утро! Несвоевременный Юг
расшевелил воспоминания бедняков несуразных о их молодой
нищете.

Энрика носила хлопчатобумажную юбку в коричневую и белую
клетку -- в прошлом веке такие, должно быть, носили,--
чепчик с лентами, шелковый шейный платок. Это выглядело
грустнее, чем траур. Мы прогуливались по предместью. Было
пасмурно, и ветер с Юга оживлял все мерзкие запахи
опустошенных садов и иссохших полей.

Мою жену, должно быть, это не утомляло так, как меня. На
высокой тропинке, в луже, оставшейся после ливней прошлого
месяца, она обратила мое внимание на каких-то маленьких
рыбок.

Город, с дымом своим и шумом станков, сопровождал нас далеко
по дорогам. О другая страна, о места обитания,
благословляемые тенью и небом! Юг мне напомнил жалкие
происшествия детства, мое отчаянье летом, великое множество
сил и познаний, которые судьба всегда от меня отстраняла.
Нет! Не станем проводить мы лето в этом скупом и унылом
краю, где всегда нам быть на положенье обрученных сирот. Я
хочу, чтобы эти огрубевшие руки больше не тащили за собою
дорогой мне образ.

Мосты

Серое хрустальное небо. Причудливый рисунок мостов: одни
прямые, другие изогнуты, третьи опускаются или под углом
приближаются к первым, и эти фигуры возобновляются в
озаренных круговоротах канала, но все настолько легки и
длинны, что берега, отягощенные куполами, оседают,
становятся меньше. Одни из этих мостов до сих пор несут на
себе лачуги. Другие служат опорой для мачт, и сигналов, и
парапетов. Пересекаются звуки минорных аккордов, над
берегами протянуты струны. Виднеется красная блуза, быть
может, другие одежды и музыкальные инструменты. Что это?
Народные песни, отрывки из великосветских концертов, остатки
уличных гимнов? Вода -- голубая и серая, широкая, словно
пролив.

Белый луч, упав с высокого неба, уничтожает эту комедию.

Город

Я -- эфемерный и не слишком недовольный гражданин столицы,
столицы неотесанно-современной, потому что все разновидности
вкуса были устранены из обстановки и внешнего вида домов, а
также из планировки улиц. Вы не найдете здесь каких-либо
памятников суеверью. Мораль и язык сведены -- наконец-то! --
к их простейшему выраженью. Эти миллионы людей, которые не
нуждаются в знакомстве друг с другом, настолько схожи в
своем воспитанье, работе, старенье, что жизнь их должна быть
намного короче по сравнению с тем, что шальная статистика
находит у народов на континенте. Поэтому из моего окна я
вижу новые призраки, проносящиеся в этом густом, в этом
вечном угольном дыме,-- о, наша летняя ночь! о, сумрак
лесов! -- вижу новых Эринний перед коттеджем, который стал
моей родиной, стал моим сердцем, ибо все здесь похоже на
это,-- Смерть с сухими глазами, неугомонная наша служанка,
отчаявшаяся Любовь и смазливое Преступленье, что пищит,
распростершись в грязи.

Дорожные колеи

Справа -- летний рассвет пробуждает листву, и дымку, и
шорохи в парке; слева -- откосы покрывают фиолетовой тенью
колеи непросохшей дороги. Вереница феерических зрелищ! В
самом деле: повозки, куда погрузили деревянных зверей в
позолоте, и шесты, и пестрые ткани; галоп двадцати цирковых
пятнистых коней; дети и взрослые на своих удивительных
странных животных; -- двадцать повозок, украшенных флагами и
цветами, словно старинные или сказочные кареты, двадцать
повозок, полных детьми, выряженными для пригородной
пасторали. Даже гробы под ночным балдахином, гробы,
вздымающие эбеновые плюмажи и летящие вслед за рысью голубых
и черных кобыл.

Города

Вот города! Вот народ, для которого ввысь вознеслись
Аллеганы и Ливанские горы мечты! Шале, хрустальные и
деревянные, движутся по невидимым рельсам и блокам. Старые
кратеры, опоясанные медными пальмами и колоссами, мелодично
ревут средь огней. Любовные празднества звенят над каналами,
висящими позади разнообразных шале. Крики колокольной охоты
раздаются в ущельях. Сбегаются корпорации гигантских певцов,
и, словно свет на вершинах, сверкают их флаги и одеянья. На
площадках над пропастью Роланды трубят о своей отваге. Над
капитанскими мостиками и над крышами постоялых дворов жар
неба украшает флагами мачты. Апофеозы обрушиваются на
лужайки в горах, где серафические кентаврессы прогуливаются
между лавин. Выше уровня самых высоких хребтов -- море,
растревоженно вечным рожденьем Венеры, обремененное
орфическим флотом и гулом жемчужин и раковин,-- море порою
мрачнеет, и тогда раздаются смертельные взрывы. На косогорах
жатвы ревут цветы, большие, как наше оружье и кубки. Кортежи
Мэбов, в опаловых и рыжих одеждах, появляются из оврагов.
Наверху, погружая ноги в поток и колючий кустарник, олени
сосут молоко из груди Дианы. Вакханки предместий рыдают,
луна пылает и воет. Венера входит в пещеры отшельников и
кузнецов. Дозорные башни воспевают идеи народов. Из замков,
построенных на костях, льются звуки неведомой музыки. Все
легенды приходят в движенье, порывы бушуют в поселках.
Рушится рай грозовой. Дикари не переставая пляшут на
празднике ночи. И в какой-то час я погружаюсь в движенье на
одном из бульваров Багдада, где новый труд воспевают люди,
бродя под ветром густым и не смея скрыться от сказочных
призраков гор, где должны были встретиться снова.

Какие добрые руки, какое счастливое время вернет мне эти
края, откуда исходят мои сновиденья и мое любое движенье?

Бродяги

Жалкий брат! Какими ужасными ночными бденьями был я ему
обязан!

"Я не отдавался с пылкостью этой затее. Я забавлялся его
недугом. По моей вине мы вернемся к изгнанью и рабству". Он
полагал, что я -- само невезенье, что я чрезмерно и странно
наивен, и приводил свои доводы, вызывающие беспокойство.

Насмешливо я возражал ему, этому сатанинскому доктору, и в
конце концов удалялся к окну. За равниной, пересеченной
звуками редкостной музыки, я создавал фонтаны грядущего
великолепия ночи.

После этой забавы, имеющей гигиенический привкус, я
растягивался на соломенном тюфяке. И чуть ли не каждую ночь,
едва засыпал я, как бедный мой брат с загнивающим ртом и
вырванными глазами -- таким воображал он себя! -- как бедный
мой брат поднимался и тащил меня в зал, горланя о своих
сновиденьях, полных идиотской печали.

Я, в самом деле, со всею искренностью, обязался вернуть его
к первоначальному его состоянию, когда сыном Солнца он был и
мы вместе бродили, подкрепляясь пещерным вином и сухарями
дорог, в то время как я торопился найти место и формулу.

Города

Официальный акрополь утрирует самые грандиозные концепции
современного варварства. Невозможно передать этот матовый
свет, изливаемый неподвижными серыми небесами, этот
царственный блеск строений, этот вечный снег на земле. Здесь
воспроизведены увеличенные до огромных размеров чудеса
классической архитектуры. Я присутствую на художественных
выставках, занимающих помещения в двадцать раз больше, чем
Хэмптон-Корт. Какая живопись! Норвежский Навуходоносор
приказал соорудить министерские лестницы; подчиненные,
которых мог я увидеть, были надменней любого брамина; и
дрожь во мне вызывали сторожа колоссов и служащие
возведенных строений. Расположение зданий, замыкающих
скверы, дворы и ряды закрытых террас, устранило из этих мест
кучеров. Парки представляют собой образцы первобытной
природы, обработанной с великолепным искусством. Верхний
квартал обладает непостижимыми видами: морской залив, где
нет кораблей, расстилает свою пелену -- цвета синего града
-- между набережных, обремененных канделябрами невероятных
размеров. Короткий мост ведет к потайному ходу, сразу же под
собором. Этот собор Сент-Шапель представляет собой
живописную арматуру из стали с диаметром около пятнадцати
тысяч футов.

С некоторых точек пешеходных мостиков, площадок и лестниц,
опоясывающих крытые рынки, я, как мне казалось, был способен
судить, насколько глубок этот город. Вот чудо, которое не
мог я постичь: каковы же уровни прочих кварталов над
акрополем или под ним? Для чужестранца из нашей эпохи это
невозможно понять. Торговый квартал состоит из площади и
расходящихся улиц в одинаковом стиле, где расположились
галереи под арками. Лавок не видно, но снег на мостовых
раздавлен. Набобы, которые так же здесь редки, как в Лондоне
прохожие в воскресное утро, направляются к брильянтовому
дилижансу. Красный бархат тахты и выбор заполярных напитков,
цена которых колеблется от восьмисот до восьми тысяч рупий.
Решив отыскать какой-нибудь театр в квартале, я для себя
открываю, что лавки и магазины содержат достаточно мрачные
драмы. Думаю, что полиция есть. Но законы настолько здесь
странны, что я отказываюсь представить себе местных
авантюристов.

Предместье, такое же элегантное, как одна из красивейших
улиц Парижа, находится под покровительством света и воздуха.
Демократический элемент насчитывает несколько сот душ. Дома
не тянутся один за другим; предместье странно тянется в
поле, теряется в "Графстве", наполняющем вечный запад лесами
и удивительными плантациями, где под воссозданным светом
дикие дворяне гоняются за своей родословной.

     Бдения

I

Это -- озаренный отдых, ни лихорадка, ни слабость, на
постели или на поле.

Это -- друг, ни пылкий, ни обессиленный. Друг.

Это -- любимая, ни страдающая, ни причиняющая страданий.
Любимая.

Мир и воздух, которых не ищут. Жизнь.

Так ли это все было?

И сновидение становится свежим.

II

Возврат освещения к сводам. Отделяясь от двух оконечностей
зала, от их декораций, соединяются гармоничные срезы. Стена
перед бодрствующим -- это психологический ряд разбиваемых
фризов, атмосферных полос, геологических срывов.--
Напряженные, быстрые сны скульптурных чувствительных групп с
существами всех нравов, среди всевозможных подобий.

III

Ковры и лампы ночного бденья шумят, словно волны вдоль
корпуса судна и вокруг его палуб.

Море ночного бденья -- словно груди Амелии.

Гобелены до половины пространства, заросли кружев,
изумрудный оттенок, куда бросаются горлицы бденья.

Плита перед черным камином, реальное солнце песчаного
пляжа: о, колодец всех магий! На этот раз -- единственная
картина рассвета.

Мистическое

На склоне откоса ангелы машут своим шерстяным одеяньем среди
изумрудных и металлических пастбищ.

Огненные поляны подпрыгивают до вершины холма. Слева --
чернозем истоптан всеми убийствами и всеми сраженьями, и
бедственный грохот катится по его кривизне. Позади же
правого склона -- линия востока, линия движенья.

И в то время, как полоса наверху картины образована из
вращающегося и подскакивающего гула раковин моря и ночей
человека,

Цветущая кротость неба и звезд и всего остального
опускается, словно корзина, напротив откоса,-- напротив лица
моего,-- и образует благоуханную голубую бездну.

Заря

Летнюю зарю заключил я в объятья.

На челе дворцов ничто еще не шелохнулось. Вода была мертвой.
Густые тени не покидали лесную дорогу. Я шел, пробуждая от
сна живые и теплые вздохи; и драгоценные камни смотрели, и
крылья бесшумно взлетали.

Первое, что приключилось -- на тропинке, уже наполненной
свежим и бледным мерцаньем,-- это то, что какой-то цветок
мне назвал свое имя.

Я улыбнулся белокурому водопаду, который за пихтами
растрепал свои космы: на его серебристой вершине узнал я
богиню.

Тогда один за другим я начал снимать покровы. На просеке,
размахивая руками. В долине, где я возвестил о ней петуху. В
городе она бежала среди колоколен и куполов, и я, словно
нищий на мраморных набережных, гнался за нею.

На верхней дороге, близ лавровой рощи, я ее окутал покровами
и на миг почувствовал ее огромное тело. Заря и ребенок упали
к подножию рощи.

При пробужденье был полдень.

Цветы

Со своей золотой ступеньки,-- среди шелковистых шнурков,
среди серых газовых сканей, зеленого бархата и хрустальных
дисков, темнеющих, словно бронза на солнце,-- я вижу, как
наперстянка раскрылась на филигранном ковре серебра,
зрачков и волос.

Крупицы желтого золота, рассыпанные по агату, колонны из
красного дерева, поддерживающие изумрудный купол, атласные
букеты белого цвета и тонкие прутья рубина окружают водяную
розу.

Как некий бог с огромными голубыми глазами и со снежными
очертаньями тела, море и небо влекут на мраморные террасы
толпу молодых и сильных цветов.

Вульгарный ноктюрн

Одно дуновенье пробивает брешь в перегородках, нарушает
круговращенье изъеденных крыш, уничтожает огни у очагов,
погружает в темноту оконные рамы.

У виноградника, поставив ногу на желоб, я забираюсь в
карету, чей возраст легко узнается по выпуклым стеклам, по
изогнутым дверцам, по искривленным виденьям. Катафалк моих
сновидений, пастушеский домик моего простодушия, карета
кружит по стертой дороге, и на изъяне стекла наверху
вращаются бледные лунные лица, груди и листья.

Зеленое и темно-синее наводняет картину. Остановка там, где
пятном растекается гравий.

Не собираются ль здесь вызвать свистом грозу, и Содом, и
Солим, и диких зверей, и движение армий?

(Ямщики и животные из сновиденья не подхватят ли свист,
чтобы до самых глаз меня погрузить в шелковистый родник?)

Исхлестанных плеском воды и напитков, не хотят ли заставить
нас мчаться по лаю бульдогов?

Одно дуновение уничтожает огни очагов.

Морской пейзаж

Колесницы из меди и серебра,
Корабли из серебра и стали
Пену колотят,
Вырывают корни кустов.
Потоки песчаных равнин
И глубокие колеи отлива
Бегут кругообразно к востоку --
Туда, где колонны леса,
Туда, где стволы дамбы,
Чей угол исхлестан вихрями света.

Зимнее празднество

Звенит водопад посреди избушек комической оперы. Снопы
ракет, в садах и аллеях рядом с меандром, продлевают зеленые
и красные краски заката. Нимфы Горация с прическами Первой
империи, Сибирские Хороводы, китаянки Буше.

Тревога

Возможно ли, чтобы Она мне велела простить постоянную гибель
амбиций,-- чтобы легкий конец вознаградил за годы нужды,--
чтобы день успеха усыпил этот стыд за роковую неловкость?

(О пальмы! Сверканье брильянта! -- О сила! Любовь! -- Выше
славы любой, выше радости всякой! Как угодно, повсюду --
демон, бог -- это Юность моя!)

Чтобы случайности научной феерии и движения социального
братства были так же любимы, как возврат к откровенности
первой?

Но в женском обличье Вампир, который превратил нас в милых
людей, повелевает, чтобы мы забавлялись тем, что он нам
оставил, или в противном случае сами бы стали забавней.

Мчаться к ранам -- по морю и воздуху, вызывающему утомленье;
к мукам -- по молчанью убийственных вод и воздушных
пространств; к пыткам,-- чей смех раздается в чудовищно
бурном молчанье.

Метрополитен

От ущелья цвета индиго к морям Оссиана, по розовому и
оранжевому песку, омытому опьяняющим небом, поднимаются
переплетенья хрустальных бульваров, где живут молодые бедные
семьи, покупающие свое пропитание у зеленщиков. Никакого
богатства.-- Город!

По асфальтовой пустыне бегут в беспорядке с туманами вместе,
чьи мерзкие клочья растянулись по небу, которого гнется,
пятится, клонится книзу и состоит из черного, мрачного дыма,
какого не выдумал бы и Океан, одевшийся в траур,-- бегут в
беспорядке каски, колеса, барки, крупы коней.-- Битва!

Голову подними: деревянный изогнутый мост; последние огороды
самаритян; раскрашенные маски под фонарем, исхлестанным
холодом ночи; глупенькая ундина в шелестящем платье возле
реки; светящиеся черепа на гороховом фоне; и прочие
фантасмагории.-- Пригород!

Дороги, окаймленные решетками и стенами, за которыми теснятся
их рощи; ужасные цветы, что могут быть названы сестрами и
сердцами; обреченный на томность Дамаск; вледенья
феерических аристократов -- зарейнских, японских,
гуаранийских -- владенья, еще пригородные для музыки
древних; -- и есть трактиры, которые никогда уже больше не
будут открыты; -- и есть принцессы и, если не очень ты
изнурен, изученье светил.-- Небо!

Утро, когда ты с Нею боролся, и было вокруг сверкание снега,
зеленые губы, и лед, и полотнища черных знамен, и голубые
лучи, и пурпурные ароматы полярного солнца.-- Твоя сила!

От варваров

Значительно позже дней и времен, и стран, и живых созданий,

Флаг цвета кровавого мяса на шелке морей и арктические цветы
(они не существуют в природе).

Отставка старых фанфар героизма,-- которые еще атакуют нам
сердце и разум,-- вдали от древних убийц.

Флаг цвета кровавого мяса на шелке морей и арктические цветы
(они не существуют в природе).

О Нежность!

Раскаленные угли, хлынувшие потоками снежного шквала,
огненные струи алмазного ветра, исторгнутые сердцем земным,
которое вечно для нас превращается в уголь.-- О мир!

(Вдали от старых убежищ и старых огней, чье присутствие
чувствуют, слышат),

Раскаленные угли и пена. Музыка, перемещенье пучин, удары
льдинок о звезды.

О Нежность, музыка, мир! А там -- плывущие формы, волосы,
пот и глаза. И кипящие белые слезы,-- о Нежность! -- и
женский голос, проникший в глубины вулканов и арктических
гротов.

Флаг...

Мыс

Золотая заря и трепетный вечер находят бриг наш в открытом
море, напротив виллы и ее пристроек, образующих мыс, такой
же обширный, как Пелопоннес и Эпир, или как главный остров
Японии, или Аравия. Святилища, озаренные возвращеньем
процессий; огромные оборонительные сооружения современного
побережья; дюны, иллюстрированные вакханалиями и цветами;
большие каналы древнего Карфагена и набережные
подозрительной Венеции; вялые извержения Этны и ущелья
цветов и ледниковых потоков; мостки для прачек, окруженные
тополями Германии; склоны необычайных парков и склоненные
вершины японских Деревьев; и круглые фасады всевозможных
"Гранд" и "Руаялей" Скарборо или Бруклина; и рейлвеи
опоясывают и разрезают диспозиции в этом Отеле, взятые из
истории самых элегантных и самых колоссальных сооружений
Италии, Америки, Азии, и окна и террасы которых, в настоящее
время полные света, напитков и свежего ветра, открыты для
умов путешественников и для знати и позволяют в дневные часы
всем тарантеллам всех берегов -- и даже ритурнелам
замечательных долин искусства -- чудесно украсить фасады
Мыса-Дворца.

Сцены

Древняя Комедия продолжает свои сочетания, разделяет свои
Идиллии.

Бульвары театральных подмостков.

Деревянный пирс от одного до другого конца каменистого поля,
где под голыми ветвями деревьев гуляет варварская толпа.

В коридорах черного газа, вслед за теми, кто пришел на
прогулку с листьями и фонарями.

Птицы мистерий обрушиваются на плавучий каменный мост,
приведенный в движенье архипелагом, покрытым лодками
зрителей.

Лирические сцены в сопровождении барабана и флейты вьются в
убежищах, оборудованных под потолками, вокруг салонов
современных клубов или в залах древнего Востока.

Феерия движется на вершине амфитеатра, увенчанного молодою
порослью леса,-- или мечется и модулирует для беотийцев, в
тени высоких деревьев, на срезе культур.

Комическая опера разделяется на нашей сцене, у грани
пересечения перегородок, воздвигнутых на святейшей галерее.

Исторический вечер

Однажды вечером, перед наивным туристом, удалившемся от
наших экономических мерзостей, рука маэстро заставляет
звучать клавесины полей; кто-то в карты играет в глубинах
пруда, этого зеркала фавориток и королев; во время заката
появляются покрывала монахинь, и святые, и дети гармонии, и
хроматизмы легенд.

Он вздрагивает при звуках охоты, от топота дикой орды.
Комедия капает на травяные подмостки. И на этом
бессмысленном фоне -- тяготы бедных и слабых!

Перед его порабощенным взором Германия громоздится до самой
луны; татарские пустыни озаряются светом; древние восстания
роятся в глубинах Небесной империи; по лестницам и скалистым
сиденьям бледный и плоский мирок, Запад и Африка, начинает
свое восхожденье. Затем балет известных морей и ночей,
бесценная химия, звуки невероятных мелодий.

Все та же буржуазная магия, где бы ни вылезли мы из почтовой
кареты! Самый немудрящий лекарь чувствует, что больше
невозможно погрузиться в эту индивидуальную атмосферу, в
туман физических угрызений, при одном названье которых уже
возникает печаль.

Нет! Время парильни, исчезновенья морей, подземных пожаров,
унесенной планеты и последовательных истреблений, чью
достоверность столь беззлобно определяли Норны и Библия,--
это время окажется под наблюденьем серьезных людей. Однако
легенда будет здесь ни при чем!

С3=Движение

Извилистое движение на берегу речных водопадов,
Бездна позади корабля,
Крутизна мгновенного ската,
Огромность теченья
Ведут к неслыханным знаньям
И к химии новой
Путешественников, которых окружают смерчи долины
И стрима.

Они -- завоеватели мира
В погоне за химически-личным богатством;
Комфорт и спорт путешествуют с ними;
Они везут с собой обученье
Животных, классов и рас; на корабле этом --
Головокруженье и отдых
Под потоками света
В страшные вечера занятий.

Болтовня среди крови, огня, приборов, цветов,
драгоценных камней;
Счета, которыми машут на этой убегающей палубе;
Можно увидеть -- катящийся, словно плотина за моторною
гидродорогой,
Чудовищный и без конца озяряемый -- склад их учебный;
В гармоничный экстаз их загнали,
В героизм открытий,
Среди поразительных атмосферных аварий
Юная пара уединилась в этом ковчеге,
-- Должно быть, простительна древняя дикость? --
И поет, и на месте стоит.

Bottom

Действительность была чрезмерно тернистой для моей широкой
натуры,-- и тем не менее очутился я у Мадам, серо-синею
птицей взлетая к лепным украшениям на потолке, волоча свои
крылья по вечернему мраку.

У подножия балдахина, осенявшего ее драгоценности и
физические шедевры, и был медведем с темно-синими деснами и
с шерстью, поседевшей от грусти, а в глазах -- хрусталь и
серебро инкрустаций.

Все стало мраком, превратилось в жаркий аквариум. Утром --
воинственным утром июня -- я стал ослом и помчался в поля,
где трубил о своих обидах, потрясал своим недовольством,
покуда сабинянки предместий не бросились мне на загривок.

Н

Чудовищность во всех ее проявленьях врывается в страшные
жесты Гортензии. Ее одиночество -- эротический механизм, ее
усталость -- динамичность любви. Во все времена она
находилась под наблюдением детства, эта пылающая гигиена
рас. Ее двери распахнуты перед бедою. Там мораль современных
существ воплощена в ее действии или в страстях. О ужасное
содрогание неискушенной любви на кроваво земле, под
прозрачностью водорода! Ищите Гортензию.

Молитва

Моей сестре Луизе Ванаан из Ворингема.-- К Северному морю
обращен ее синий чепец.-- За потерпевших кораблекрушение.

Моей сестре Леони Обуа из Ашби. Бау -- летняя трава,
жужжащая и зловонная.-- За больных лихорадкой матерей и
детей.

Лулу, дьяволице, не утратившей вкуса к молельням в эпоху
Подруг и своего незавершенного образования. За мужчин.-- К
Мадам ***.

Отроку, которым я был. Святому старцу в миссии или в скиту.

Разуму бедняков. И очень высокому клиру.

Также всякому культу в таких местах достопамятных культов и
среди таких событий, что приходится им подчиниться, согласно
веленью момента или согласно нашим серьезным порокам.

Сегодня вечером Цирцето высокого льда, жирной как рыба,
румяной как десять месяцев красных ночей, (ее сердце --
амбра и спанк). За мою единственную молитву, молчаливую
словно эти ночные края и предшествующую взрывам отваги, еще
более грозным, чем этот полярный хаос.

Любою ценой и со всеми напевами, даже в метафизических
странствиях.-- Но не теперь.

Демократия

"Знамя украшает мерзкий пейзаж, а наше наречье заглушает бой
барабанов.

Самую циничную проституцию мы будем вскармливать в центрах
провинций. Мы истребим логичные бунты.

Вперед, к проперченным, вымокшим странам! -- К услугам самых
чудовищных эксплуатаций, индустриальных или военных.

До свиданья, не имеет значения где. Новобранцы по доброй
воле, к свирепой философии мы приобщимся; для науки --
невежды, для комфорта -- готовы на все, для грядущего --
смерть. Вот истинный путь! Вперед, шагом марш!"

Fairy

Для Елены вступали в заговор орнаментальные соки под
девственной сенью и бесстрастные полосы света в астральном
молчанье. Бухты мертвой любви и обессилевших ароматов
поручали зной лета онемевшим птицам, поручали надлежащую
томность драгоценной траурной барке.

Потом наступало мгновенье для песни жен лесорубов под рокот
потока за руинами леса, для колокольчиков стада под отклик
долины и крики степей.

Для детства Елены содрогались лесные чащи и тени, и грудь
бедняков, и легенды небес.

И танец ее и глаза по-прежнему выше драгоценного блеска,
холодных влияний, удовольствия от декораций и неповторимого
часа.

Война

В детстве мою оптику обострило созерцание небосвода, моему
лицу все людские характеры передали свои оттенки. Феномены
пришли в движенье.-- Теперь постоянное преломленье мгновений
и математическая бесконечность гонят меня по этому миру, где
я обласкан гражданским успехом, почитаем причудливым
детством и большими страстями.-- По праву или по
необходимости, по непредвиденной логике думаю я о войне.

Это так же просто, как музыкальная фраза.

Гений

Он -- это нежность и сегодняшний день, потому что он двери
открыл для пенистых зим и для летнего шума и чистыми сделал
еду и напитки, и потому что в нем прелесть бегущих мимо
пейзажей и бесконечная радость привалов. Он -- это нежность
и завтрашний день, и мощь, и любовь, которую мы, по колено в
ярости и огорченьях, видим вдали, в грозовых небесах, среди
флагов экстаза.

Он -- это любовь, и мера, вновь созданная и совершенная, и
чудесный, непредугаданный разум, и вечность: машина, которой
присущи фатальные свойства, внушавшие ужас. О радость
здоровья, порыв наших сил, эгоистичная нежность и страсть,
которую все мы питаем к нему, к тому, кто нас любит всю
жизнь, бесконечно...

И мы его призываем, и странствует он по земле...И когда
Поклоненье уходит, звучит его обещанье: "Прочь суеверья, и
ветхое тело, и семья, и века! Рушится эта эпоха!"

Он не исчезнет, он не сойдет к нам с небес, не принесет
искупительной жертвы за ярость женщин, за веселье мужчин и
за весь этот грех: потому что в самом деле он есть и в самом
деле любим.

Сколько путей у него, и обликов, и животворных дыханий! О
устрашающая быстрота, с которой идут к совершенству деянья и
формы!

О плодовитость рассудка и огромность Вселенной!

Тело его! Освобожденье, о котором мечтали, разгром
благодати, столкнувшейся с новым насильем!

Явленье его! Перед ним с колен поднимаются древние муки.

Свет его! Исчезновенье потока глухих страданий в музыке
более мощной.

Шаг его! Передвиженье огромное древних нашествий.

Он и мы! О гордость, которая неизмеримо добрее утраченной
милости и милосердья.

О этот мир! И светлая песня новых невзгод.

Он всех нас знал и всех нас любил. Этой зимнею ночью
запомним: от мыса до мыса, от бурного полюса до старого
замка, от шумной толпы до морских берегов, от взгляда к
взгляду, в усталости, в силе, когда мы зовем, когда
отвергаем, и под водою прилива, и в снежных пустынях -- идти
нам за взором его, и дыханьем, и телом, и светом.

Юность

I

Воскресенье

Расчеты в сторону -- и тогда неизбежно опускается небо; и
визит воспоминаний и сеансы ритмов заполняют всю комнату,
голову, разум.

-- Лошадь, пронзенная угольною чумою, бежит по загородному
газону, вдоль лесопосадок и огородных культур. Где-то в мире
несчастная женщина драмы вздыхает после невероятных разлук.
Десперадос томятся после ранений, грозы, опьяненья. Дети,
гуляя вдоль рек, подавляют крики проклятья.

Вернемся к занятиям, под шум пожирающего труда, который
скопляется и поднимается в массах.

II

Сонет

Человек заурядного телосложения, плоть не была ли плодом,
висящим в саду,-- о детские дни! -- а тело -- сокровищем,
которое надо растратить? Любить -- это опасность или сила
Психеи? Земля имела плодородные склоны, где были артисты и
принцы, а происхожденье и раса нас толкали к преступленьям и
скорби: мир -- ваше богатство и ваша опасность. Но теперь,
когда этот тягостный труд завершен, ты и расчеты твои, ты и
твое нетерпенье -- всего лишь ваш танец, ваш голос, не
закрепленные, не напряженные, хотя и с двойственным смыслом
успеха и вымысла, в человеческом братстве и скромности, во
Вселенной, не имеющей образов; -- сила и право отражают
голос и танец, оцененные только теперь.

III

Двадцать лет

Изгнанные голоса назиданий... Горестно угомонившаяся
физическая наивность... Адажио. О, бесконечный отроческий
эгоизм и усидчивость оптимизма: как наполнен был мир в то
лето цветами! Умирающие напевы и формы... Хор, чтобы утешить
чистоту и бессилье... Хор стеклянных ночных мелодий... В
самом деле, нервы скоро сдадут.

IV

Ты все еще подвержен искушению святого Антония. Куцего
рвенья скачки, судороги мальчишеской гордости, страх и
унынье. Но ты снова примешься за эту работу: все
гармонические и архитектурные возможности будут кружить
вокруг твоего стола. Совершенные и непредвиденные создания
принесут себя в жертву эксперименту. В твои предместья
мечтательно хлынет любопытство древней толпы и праздного
великолепия. Твоя память и чувства будут только питать
созидательный импульс. Ну, а мир, что станется с ним, когда
ты уйдешь? Во всяком случае, ничего похожего на теперешний
вид.

Распродажа

Продается то, чего не продавали никогда иудеи, не отведывало
ни дворянство, ни преступленье, не знала отверженная любовь
и адская порядочность масс, не могли распознать ни наука,
ни время.

Воссозданные Голоса; пробужденье хоральных и оркестровых
энергий и мгновенное их примененье; единственная возможность
освободить наши чувства!

Продаются тела -- бесценные, вне какой-либо расы,
происхождения, мира и пола! Богатства, которые брызжут при
каждом движенье! Бесконтрольная распродажа брильянтов!

Продается анархия для народных масс; неистребимое
удовольствие для лучших ценителей; ужасная смерть для
верующих и влюбленных!

Продаются жилища и переселения, волшебные зрелища, спорт,
идеальный комфорт, и шум, и движенье, и грядущее, которое
они создают!

Продаются точные цифры и неслыханные взлеты гармоний.
Находки и сроки ошеломительны: незамедлительное врученье!

Безумный и бесконечный порыв к незримым великолепьям, к
непостижимым для чувств наслажденьям,-- и его с ума сводящие
тайны для любого порока,-- и его устрашающее веселье и смех
для толпы.

Продаются тела, голоса, неоспоримая роскошь -- то, чего уж
вовек продавать не будут. Продавцы далеки от конца
распродажи! Путешественникам не надо отказываться от покупки!

Одно лето в аду

I

Когда-то, насколько я помню, моя жизнь была пиршеством, где
все сердца раскрывались и струились всевозможные вина.

Однажды вечером я посадил Красоту к себе на колени.-- И
нашел ее горькой.-- И я ей нанес оскорбленье.

Я ополчился на Справедливость.

Ударился в бегство. О колдуньи, о ненависть, о невзгоды! Вам
я доверил свои богатства!

Мне удалось изгнать из своего сознания всякую человеческую
надежду. Радуясь, что можно ее задушить, я глухо
подпрыгивал, подобно дикому зверю.

Я призывал палачей, чтобы, погибая, кусать приклады их
ружей. Все бедствия я призывал, чтобы задохнуться в песках и
в крови. Несчастье стало моим божеством. Я валялся в грязи.
Обсыхал на ветру преступленья. Шутки шутил с безумьем.

И весна принесла мне чудовищный смех идиота.

Однако совсем недавно, обнаружив, что я нахожусь на грани
последнего хрипа, я ключ решил отыскать от старого
пиршества, где, может быть, снова обрету аппетит!

Этот ключ -- милосердие. Такое решение доказывает, что я
находился в бреду!

"Гиеной останешься ты, и т.д. ..." -- крикнул демон, который
увенчал мою голову маками. "К смерти иди с твоим
вожделеньем, и твоим эгоизмом, и со всеми семью грехами".

О, не слишком ли много! Но, дорогой Сатана, заклинаю вас:
поменьше раздраженья в зрачках! И в ожиданьи каких-либо
запоздалых маленьких мерзостей вам, который любит в писателе
отсутствие дара описывать и наставлять, вам подношу я
несколько гнусных листков, вырванных из блокнота того, кто
был проклят.

II

Дурная кровь

От моих галльских предков я унаследовал светлые голубые
глаза, ограниченный мозг и отсутствие ловкости в драке. Моя
одежда такая же варварская, как и у них. Но я не мажу свои
волосы маслом.

Галлы сдирали шкуры с животных, выжигали траву и делали это
не искуснее всех, живших в те времена.

От них у меня: идолопоклонство и любовь к святотатству -- о,
все пороки, гнев, сладострастье,-- великолепно оно,
сладострастье! -- и особенно лень и лживость.

Любое ремесло внушает мне отвращенье. Крестьяне, хозяева и
работники -- мерзость. Рука с пером не лучше руки на плуге.
Какая рукастая эпоха! Никогда не набью себе руку. А потом
быть ручным -- это может завести далеко. Меня удручает
благородство нищенства. Преступники мне отвратительны,
словно кастраты: самому мне присуща цельность, но это мне
безразлично.

Однако кто создал мой язык настолько лукавым, что до сих пор
он ухитряется охранять мою лень? Даже не пользуясь телом,
чтобы существовать и более праздный, чем жаба, я жил везде и
повсюду. Ни одного семейства в Европе, которого я не знал
бы.-- Любую семью я понимаю так, как свою: всем они обязаны
декларации Прав Человека.-- Мне известен каждый юнец из
хорошей семьи.

@BLL=

Если бы я имел предшественников в какой-либо точке истории
Франции!

Нет никого!

Мне совершенно ясно, что я всегда был низшею расой. Я не
понимаю, что значит восстание. Моя раса всегда поднималась
лишь для того, чтобы грабить: словно волки вокруг не ими
убитого зверя.

Я вспоминаю историю Франции, этой старшей дочери Церкви.
Вилланом я отправился в святую землю; в памяти у меня --
дороги на швабских равнинах, византийский ландшафт,
укрепленья Солима; культ Девы Марии, умиление перед распятым
пробуждается в моем сознанье среди тысячи нечестивых
феерических празднеств.-- Прокаженный, я сижу в крапиве,
среди осколков горшков, около изъеденной солнцем стены.
Позднее, рейтаром, я разбивал биваки в сумраке немецких
ночей.

А! Вот еще: я пляшу со старухами и детьми, справляя шабаш на
алой поляне.

Мои воспоминания не простираются дальше этой земли и
христианства. Вижу себя без конца в минувших веках. Но
всегда одинок, всегда без семьи. На каком языке я тогда
говорил? Никогда не вижу себя ни в собраньях Христа, ни в
собраньях сеньоров, представителей Христа на земле.

Кем я был в предыдущем веке? Нахожу себя снова только в
сегодняшнем дне. Нет больше бродяг, нет больше тлеющих войн.
Все захлестнула низшая раса: народ и, как говорится,
рассудок; нацию и науку.

О наука! Все захвачено ею. Для тела и для души -- медицина и
философия,-- снадобья добрых женщин и народные песни в
обработанном виде. И увеселенья властителей, и забавы,
которые они запрещали! География, космография, механика,
химия!

Наука, новая аристократия! Прогресс. Мир шагает вперед!
Почему бы ему не вращаться?

Это -- видение чисел. Мы приобщаемся к Духу. Сбудется то,
что я говорю как оракул. Я понимаю, но так как не могу
объясниться без помощи языческих слов, то предпочитаю
умолкнуть.

@BLL=

Возвращенье языческой крови. Дух близок; почему же Христос
не приходит ко мне на помощь, даровав душе моей свободу и
благородство? Увы! Евангелье кончилось! Евангелье, о
Евангелье!

Предвкушая лакомство, я дожидаюсь бога. От начала времен я
-- низшая раса.

Вот я на армориканском взморье. Пусть вечером города
зажигают огни. Мой день завершен; я покидаю Европу. Морской
воздух опалит мои легкие; гибельный климат покроет меня
загаром. Плавать, топтать траву, охотиться и курить (это
прежде всего), пить напитки, крепкие, словно кипящий металл,
как это делали вокруг костров дорогие предки.

Я вернусь с железными мускулами, с темною кожей и яростными
глазами: глядя на эту маску, меня сочтут за представителя
сильной расы. У меня будет золото: я стану праздным и
грубым. Женщины заботятся о свирепых калеках, возвратившихся
из тропических стран. Я буду замешан в политические аферы.
Буду спасен.

Теперь я проклят, родина внушает мне отвращенье. Лучше всего
пьяный сон, на прибрежном песке.

@BLL=

Ты никуда не отправишься.-- Опять броди по здешним дорогам,
обремененный своим пороком, пустившим корни страдания рядом
с тобой, в том возрасте, когда просыпается разум,-- он
поднимается в небо, бьет меня, опрокидывает, тащит меня за
собой.

Последняя чистота и последняя робость. Решено. Не нести в
этот мир мое предательство и мое отвращенье.

В путь! Движенье, тяжелая ноша, пустыня, гнев и тоска.

Кому служить? Какому зверю молиться? На какие иконы здесь
ополчились? Чьи сердца разбивать я буду? Какую ложь
поддерживать должен? По чьей крови мне придется ступать?

Подальше от правосудия.-- Жизнь сурова, одичание просто.
Крышку гроба поднять иссохшей рукой, сидеть, задыхаться. Ни
старости, ни опасностей: ужас -- это не по-французски.

-- О! Я так одинок, что готов любому священному образу
предложить свой порыв к совершенству.

О, моя отрешенность, мое чудесное милосердие -- на этом
свете, однако.

De profundis Domine, как же я глуп!

@BLL=

Еще ребенком я восхищался несговорчивым каторжником,
которого всегда ожидали оковы; меня тянуло к постоялым
дворам и трактирам, где он побывал: для меня они стали
священны. Его глазами я смотрел на небо и на расцветающую в
полях работу; в городах я искал следы его рока. У него было
больше силы, чем у святого, и больше здравого смысла, чем у
странствующих по белому свету,-- и он, он один, был
свидетелем славы своей и ума.

На дорогах, в зимние ночи, без жилья, без хлеба и теплой
одежды, я слышал голос, проникавший в мое замерзшее сердце:
"Сила или слабость? Для тебя -- это сила! Ты не знаешь, куда
ты идешь, ни почему ты идешь. Повсюду броди, всему отвечай.
Тебя не убьют, потому что труп убить невозможно". Утром у
меня был такой отрешенный взгляд и такое мертвенное лицо,
что те, кого я встречал, возможно, меня не могли увидеть.

Грязь в городах неожиданно начинала казаться мне красной и
черной, словно зеркало, когда в соседней комнате качается
лампа; словно сокровище в темном лесу. "В добрый час!" --
кричал я и видел море огней и дыма на небе; а справа и слева
все богатства пылали, как миллиарды громыхающих гроз.

Но оргия и женская дружба были для меня под запретом. Ни
одного попутчика даже. Я вдруг увидел себя перед охваченной
гневом толпой, увидел себя перед взводом солдат, что должен
меня расстрелять, и я плакал от горя, которое понять они не
могли, и я прощал им -- как Жанна д'Арк. "Священники,
учителя, властелины, вы ошибаетесь, предавая меня
правосудию. Никогда я не был связан с этим народом; никогда
я не был христианином; я из тех, кто поет перед казнью; я не
понимаю законов; не имею морали, потому что я зверь, и
значит, вы совершили ошибку".

Да! Мои глаза закрыты для вашего света. Я -- зверь, я --
негр. Но я могу быть спасен. А вы -- поддельные негры, вы --
маньяки, садисты, скупцы. Торговец, ты -- негр; чиновник, ты
-- негр; военачальник, ты -- негр; император, старая злая
чесотка, ты -- негр, ты выпил ликер, изготовленный на
фабрике Сатаны.-- Этот народ вдохновляется лихорадкой и
раком. Калеки и старики настолько чтимы, что их остается
только сварить. Самое лучшее -- это покинуть скорей
континент, где бродит безумие, добывая заложников для этих
злодеев. Я вступаю в подлинное царство потомков Хама.

Знаю ли я природу? Знаю ли самого себя? -- Исчезли слова.
Мертвецов я хороню у себя в желудке. Крик, барабаны -- и в
пляс, в пляс, в пляс! Мне неизвестно, когда, после прихода
белых, я рухну в небытие.

Голод, жажда, крики -- и в пляс, в пляс, в пляс!

@BLL=

Белые высаживаются на берег. Пушечный выстрел! Надо
покориться обряду крещенья, одеваться, работать.

Моему сердцу нанесен смертельный удар. О, этого я не
предвидел!

Я никогда не творил зла. Дни мои будут легки, раскаянье меня
не коснется. Я никогда не узнаю страданий души, почти
неживой для добра, души, в которой поднимается свет,
суровый, как похоронные свечи. Участь сынков из хорошей
семьи -- преждевременный гроб, сверкающий блестками и
слезами. Несомненно, развратничать -- глупо, предаваться
пороку -- глупо; гниль надо отбросить подальше. Но часам на
башне никогда не удастся отбивать только время чистых
страданий. Словно ребенок, буду ли я вознесен на небо, чтобы
играть там в раю, где забыты невзгоды?

Скорее! Есть ли другие жизни? -- Среди богатства сон
невозможен. Потому что всегда богатство было публично. Одна
лишь божественная любовь дарует ключи от познанья. Я вижу,
что природа добра. Прощайте, химеры, идеалы, ошибки.

Благоразумное пение ангелов поднимается от корабля спасения:
это божественная любовь.-- Две любви! Я могу умереть от
земной любви, умереть от преданности. Я покинул сердца, чья
боль возрастет из-за моего ухода! Вы избрали меня среди
потерпевших кораблекрушение; но те, кто остался, разве они
не мои друзья?

Спасите их!

Во мне рождается разум. Мир добр. Я благословлю жизнь. Буду
любить своих братьев. Это не просто детские обещания или
надежда ускользнуть от старости и смерти. Бог -- моя сила, и
я возношу хвалу богу.

@BLL=

Тоска не будет больше моей любовью. Ярость, распутство,
безумие, я знаю все их порывы и знаю их поражения,-- это
бремя сбросил я с плеч. Оценим спокойно, как далеко
простирается моя невинность.

Больше я не способен просить моральной поддержки у палочного
удара. Не считаю, что с тестем своим, Иисусом Христом,
отплываю на свадебный пир.

Я не узник своего рассудка. Я сказал: бог. Даже в спасенье
нужна мне свобода: но как добиться ее? Фривольные вкусы меня
покинули. Нет больше нужды ни в божественной любви, ни в
преданности. Я не жалею о веке чувствительных душ. Все имеет
свой смысл: и презрение и милосердие, поэтому я оставляю за
собой место на вершине ангельской лестницы здравого смысла.

Что же касается прочного счастья, домашнего или нет... нет,
не могу. Слишком я легкомыслен и слаб. Жизнь расцветает в
труде -- это старая истина; однако жизнь, принадлежащая мне,
не очень весома, она взлетает и кружит вдалеке от активного
действия, столь дорогого современному миру.

Я превращаюсь в старую деву: нет у меня смелости полюбить
смерть!

Если бы небесный, воздушный покой и молитву даровал мне
господь -- как древним святым! -- Святые! Сильные!
Анахореты! Артисты, каких уж больше не встретишь!

Бесконечный фарс! Меня заставляет плакать моя невинность.
Жизнь -- это фарс, который играют все.

@BLL=

Довольно! Вот наказанье.-- Вперед!

Ах, как пылают легкие, как грохочет в висках! На солнце --
ночь у меня в глазах! Сердце... Онемевшие члены...

Куда все спешат? В сраженье? Я слаб. Меня обгоняют. Орудья
труда, оружье... о время!

Огонь! Огонь на меня! Или я сдамся.-- Трусы! -- Погибаю!
Бросаюсь под копыта коней!

Вс"!

-- И к этому я привыкну.

Это будет французской жизнью, это будет дорогою чести.

Ночь в аду

Я проглотил изрядную порцию яда.-- Трижды благословенный
совет, который я получил! -- Неистовство этой страны сводит
мне мускулы, делает бесформенным тело, опрокидывает меня на
землю. Я умираю от жажды, задыхаюсь, не в силах кричать. Это
-- ад, это вечная мука! Взгляните: поднимается пламя! Я
пылаю, как надо. Продолжай, демон!

Мне привиделось обращенье к добру и счастью: спасенье. Могу
ли описать я то, что увидел? Воздух ада не терпит гимнов.
Были миллионы прелестных созданий, сладостное духовное
единство, сила, и мир, и благородство амбиций, всего не
расскажешь.

Благородство амбиций!

И это все-таки -- жизнь. Если бы только проклятие стало
вечным! Проклят человек, который хочет себя искалечить, не
так ли? Я думаю, что оказался в аду, значит, я в самом деле
в аду. Все получилось по катехезису. Я раб своего крещений.
Родители, вы уготовили мне несчастье, и себе его уготовили
тоже.. О невинный бедняк! Ад не грозит язычникам.-- И
все-таки это -- жизнь. Позднее утехи проклятия станут
глубже. Одно преступление -- быстро! -- и пусть я рухну в
небытие, именем человеческого закона.

Но замолчи, замолчи!.. Это стыд и укор: Сатана, который мне
говорит, что огонь омерзителен и что гнев мой чудовищно
глуп. Довольно с меня подсказанных заблуждений, поддельных
ароматов, всяческих магий и мальчишеской музыки.-- И
подумать только, что я обладаю истиной, что вижу
справедливость: мое суждение здраво и твердо, я готов
достичь совершенства... Гордость.-- Кожа на моей голове
иссыхает. Пощады! Господи, мне страшно. Меня мучит жажда,
ужасная жажда. О, детство, травы, дожди, озеро на каменистом
ложе, свет луны, когда на колокольне било двенадцать... в
полночь дьявол забирается на колокольню... Мария! Пресвятая
Дева!..-- Ужасна моя глупость.

Там, вдали, разве не находятся души, желающие мне добра?
Придите! Подушка у меня на лице, и они не слышат мой голос,
они -- только фантомы. А потом, никто не думает о своем
ближнем. Не приближайтесь ко мне. От меня исходит запах
паленого!

Бесконечны образы галлюцинаций. Вот чем я всегда обладал:
больше веры в историю, забвение принципов. Но об этом я
умолчу -- чтобы не стали завидовать поэты и визионеры. Я в
тысячу раз богаче, будем же скупы, как море.

Ах, вот что! Часы жизни остановились. Я -- вне этого мира.--
Теология вполне серьезна: ад, несомненно, внизу, небеса
наверху.-- Экстазы, кошмары, сон в гнездах из пламени.

Сколько козней в открытом поле! Сатана, Фердинанд, мчится
вместе с семенами диких растений... Иисус шагает по багряным
колючим кустарникам, и они не гнутся. Иисус шагал по
рассерженным водам. Когда он стоял на скате изумрудной
волны, наш фонарь осветил его белые одеяния и темные пряди.

Я сорву покровы с любой тайны, будь то религия или природа,
смерть, рожденье, грядущее, прошлое, космогония, небытие. Я
-- маэстро по части фантасмагорий.

Слушайте!

Всеми талантами я обладаю! -- Здесь нет никого, и кто-то
здесь есть: мои сокровища я не хотел бы расточать
понапрасну.-- Хотите негритянских песен или плясок гурий?
Хотите, чтобы я исчез, чтобы в поисках кольца погрузился в
пучину? Хотите, стану золото делать, создавать лекарства.

Доверьтесь мне! Вера излечивает, ведет за собой, дает
облегченье. Придите ко мне,-- даже малые дети придите,-- и я
вас утешу. Да будет отдано вам это сердце, чудесное сердце!
Труженики, бедные люди! Молитв я не требую; только ваше
доверие -- и я буду счастлив.

-- И подумаем о себе. Это заставляет меня почти не сожалеть
о мире. Мне повезло: я больше почти не страдаю. Моя жизнь
была только сладким безумьем, и это печально.

Ба! Прибегнем ко всем невообразимым гримасам.

Безусловно, мы оказались вне мира. Ни единого звука. Мое
осязанье исчезло. О мой замок, Саксония, мой ивовый лес!
Вечер, утро, ночи и дни... Я устал!

Мне следовало бы иметь свой ад для гнева, свой ад -- для
гордости и ад -- для ласки; целый набор преисподних.

От усталости я умираю! Это -- могила, я отправляюсь к
червям, из ужасов ужас! Шутник-Сатана, ты хочешь, чтобы я
растворился среди твоих обольщений. Я требую! Требую удара
дьявольских вил, одной только капли огня.

О! К жизни снова подняться! Бросить взгляд на эти уродства.
Этот яд, поцелуй этот, тысячу раз будь он проклят. О
слабость моя, о жестокость мира! Сжалься, господи, спрячь
меня, слишком я слаб! -- Я спрятан, и я не спрятан.

Огонь поднимается ввысь, с осужденным вместе.

     Бред I

Неразумная дева

Инфернальный супруг

Послушаем исповедь одной из обитательниц ада:

"О божественный Супруг, мой Господь, не отвергай эту исповедь
самой грустной твоей служанки. Я погибла. Пьяна. Нечиста. О,
какая жизнь!

Прощенья, боже, прощенья! Я молю о прощенье! Сколько слез!
Сколько слез потом еще будет!

Потом я познаю божественного Супруга. Я родилась покорной
Ему.-- Пусть тот, другой, теперь меня избивает!

Теперь я на самом дне жизни. О мои подруги! Нет, не надо
подруг... Никто не знал такого мученья, такого безумья! Как
глупо!

О, я страдаю, я плачу. Неподдельны мои страданья. Однако все
мне дозволено, потому что я бремя несу, бремя презрения
самых презренных сердец.

Пусть услышат наконец-то это признание -- такое мрачное,
такое ничтожное,-- но которое я готова повторять бесконечно.

Я рабыня инфернального Супруга, того, кто обрекает на гибель
неразумную деву. Он -- демон. Не приведение и не призрак. Но
меня, утратившую свое целомудрие, проклятую и умершую для
мира,-- меня не убьют! Как описать все это? Я в трауре, я в
слезах, я в страхе. Немного свежего воздуха, господи, если
только тебе это будет угодно!

Я вдова...-- Я была вдовой...-- в самом деле, я была
когда-то серьезной и родилась не для того, чтобы
превратиться в скелет...-- Он был еще почти ребенок... Меня
пленила его таинственная утонченность, я забыла свой долг и
пошла за ним. Какая жизнь! Подлинная жизнь отсутствует. Мы
пребываем вне мира. Я иду туда, куда он идет; так надо. И
часто я, несчастная душа, накликаю на себя его гнев. Демон!
Ты же знаешь, господи, это не человек, это Демон.

Он говорит: "Я не люблю женщин. Любовь должна быть
придумана заново, это известно. Теперь они желают лишь
одного -- обеспеченного положения. Когда оно достигнуто --
прочь сердце и красота: остается только холодное презрение,
продукт современного брака. Или я вижу женщин со знаками
счастья, женщин, которых я мог бы сделать своими друзьями,--
но предварительно их сожрали звери, чувствительные, как
костер для казни..."

Я слушаю его речи: они превращают бесчестие в славу,
жестокость -- в очарование. "Я принадлежу к далекой расе:
моими предками были скандинавы, они наносили себе раны и
пили свою кровь.-- Я буду делать надрезы по всему телу,
покрою всего себя татуировкой, я хочу стать уродливым, как
монгол; ты увидишь: улицы я оглашу своим воем. Я хочу
обезуметь от ярости. Никогда не показывай мне
драгоценностей: извиваясь, я поползу по ковру. Мое
богатство? Я хочу, чтобы все оно было покрыто пятнами крови.
Никогда я не буду работать..."

Не раз, по ночам, когда его демон набрасывался на меня, мы
катались по полу и я с ним боролась.-- Нередко, пьяный, он
предстает предо мною ночью, на улицах или в домах, чтобы
смертельно меня напугать.-- "Право же, мне когда-нибудь
перережут глотку: отвратительно это!" О, эти дни, когда ему
хотелось дышать преступленьем!

Иногда он говорит -- на каком-то милом наречье -- о смерти,
заставляющей каяться, о несчастьях, которых так много, о
мучительной их работе, о разлуках, которые разбивают сердца.
В трущобах, где мы предавались пьянству, он плакал, глядя на
тех, кто нас окружал: скот нищеты. На улицах он поднимал
свалившихся на мостовую пьяниц. Жалость злой матери
испытывал к маленьким детям. Как девочка перед причастьем,
говорил мне ласковые слова, уходя из дома.-- Он делал вид,
что сведущ во всем: в коммерции, в медицине, в искусстве.--
Я шла за ним, так было надо!

Я видела декорацию, которой он мысленно себя окружал: мебель,
драпировку, одежды. Я награждала его дворянским лицом и
другими чертами лица, Я видела все, что его волновало и что
для себя создавал он в воображенье. Когда мне казалось, что
ум его притупился, я шла за ним, как бы далеко он ни заходил
в своих действиях, странных и сложных, дурных и хороших: я
была уверена, что никогда мне не будет дано войти в его мир.
Возле его уснувшего дорогого мне тела сколько бессонных
ночей провела я, пытаясь понять, почему он так хочет бежать
от реального мира. Я понимала -- не испытывая за него
страха,-- что он может стать опасным для общества.--
Возможно, он обладает секретом, как изменить жизнь? И сама
себе возражала: нет, он только ищет этот секрет. Его
милосердие заколдовано, и оно взяло меня в плен. Никакая
другая душа не имела бы силы -- силы отчаянья! -- чтобы
выдержать это ради его покровительства, ради его любви.
Впрочем, я никогда не представляла его себе другим: видишь
только своего Ангела и никогда не видишь чужого. Я была в
душе у него, как во дворце, который опустошили, чтобы не
видеть столь мало почтенную личность, как ты: вот и все.
Увы! Я полностью зависела от него. Но что ему было надо от
моего боязливого, тусклого существования? Он не мог меня
сделать лучше и нес мне погибель. В грустном раздражении я
иногда говорила ему: "Я тебя понимаю". В ответ он только
пожимал плечами.

Так, пребывая в постоянно растущей печали и все ниже падая в
своих же глазах, как и в глазах всех тех, кто захотел бы на
меня взглянуть, если бы я не была осуждена на забвение
всех,-- я все больше и больше жаждала его доброты. Его
поцелуи и дружеские объятья были истинным небом, моим
мрачным небом, на которое я возносилась и где хотела бы
остаться,-- нищей, глухой, немой и слепой. Это уже начинало
входить в привычку. Мне казалось, что мы с ним -- двое
детей, и никто не мешает гулять нам по этому Раю печали. Мы
приходили к согласию. Растроганные, работали вместе. Но,
нежно меня приласкав, он вдруг говорил: "Все то, что ты
испытала, каким нелепым тебе это будет казаться, когда меня
здесь больше не будет. Когда не будет руки, обнимавшей тебя,
ни сердца, на котором покоилась твоя голова, ни этих губ,
целовавших твои глаза. Потому что однажды я уеду
далеко-далеко; так надо. И надо, чтобы я оказывал помощь
другим; это мой долг. Хотя ничего привлекательного в этом
нет, моя дорогая". И тут же я воображала себя,-- когда он
уедет,-- во власти землетрясения, заброшенной в самую темную
бездну по имени смерть. Я заставляла его обещать мне, что он
не бросит меня. По легкомыслию это походило на мое
утверждение, что я его понимаю.

Ах, я никогда не ревновала его. Я верю, что он меня не
покинет. Что с ним станется? У него нет знаний, он никогда
не будет работать. Лунатиком он хочет жить на земле! Разве
для реального мира достаточно только одной его доброты и его
милосердия? Временами я забываю о жалком своем положении: он
сделает меня сильной, мы будем путешествовать, будем
охотиться в пустынях и, не зная забот и страданий, будем
спать на мостовых неведомых городов. Или однажды, при моем
пробужденье, законы и нравы изменятся -- благодаря его
магической власти,-- и мир, оставаясь все тем же, не будет
покушаться на мои желания, радость, беспечность. О, полная
приключений жизнь из книг для детей! Ты дашь мне ее, чтобы
вознаградить меня за мои страдания? Нет, он не может. Он
говорил мне о своих надеждах, о своих сожаленьях: "Это не
должно тебя касаться". Говорит ли он с богом? Быть может, я
должна обратиться к богу? Я в самой глубокой бездне и больше
не умею молиться.

Если бы он объяснил мне свои печали, разве я поняла бы их
лучше, чем его насмешку? Напав на меня, он часами со мной
говорит, стыдя за все, что могло меня трогать в мире, и
раздражается, если я плачу.

"Посмотри: вот элегантный молодой человек, он входит в
красивый и тихий дом. Человека зовут Дювалем, Дюфуром,
Арманом, Морисом, откуда мне знать? Его любила женщина,
этого злого кретина: она умерла и наверняка теперь ангел
небесный. Из-за тебя я умру, как из-за него умерла та
женщина. Такова наша участь -- тех, у кого слишком доброе
сердце..." Увы! Были дни, когда любой человек действия
казался ему игрушкой гротескного бреда, и тогда он долго
смеялся чудовищным смехом.-- Затем начинал вести себя снова,
как юная мать, как любящая сестра. Мы были бы спасены, не
будь он таким диким. Но и нежность его -- смертельна. Покорно
иду я за ним.-- О, я безумна!

Быть может, однажды он исчезнет, и это исчезновение будет
похоже на чудо. Но я должна знать, дано ли ему подняться на
небо, должны взглянуть на успение моего маленького друга".

До чего же нелепая пара!

     Бред II

Алхимия слова

О себе. История одного из моих безумств.

С давних пор я хвалился тем, что владею всеми пейзажами,
которые только можно представить, и находил смехотворными
все знаменитости живописи и современной поэзии.

Я любил идиотские изображения, намалеванные над дверьми;
декорации и занавесы бродячих комедиантов; вывески и
лубочные картинки; вышедшую из моды литературу, церковную
латынь, безграмотные эротические книжонки, романы времен
наших бабушек, волшебные сказки, тонкие детские книжки,
старинные оперы, вздорные куплеты, наивные ритмы.

Я погружался в мечты о крестовых походах, о пропавших без
вести открывателях новых земель, о республиках, не имевших
истории, о задушенных религиозных войнах, о революциях
нравов, о движенье народов и континентов: в любое волшебство
я верил.

Я придумал цвет гласных! А -- черный, Е -- белый, И --
красный, У -- зеленый, О -- синий. Я установил движенье и
форму каждой согласной и льстил себя надеждой, что с помощью
инстинктивных ритмов я изобрел такую поэзию, которая
когда-нибудь станет доступной для всех пяти чувств. Разгадку
оставил я за собой.

Сперва это было пробой пера. Я писал молчанье и ночь,
выражал невыразимое, запечатлевал головокружительные
мгновенья.

@BLL=

Вдали от птиц, от пастбищ, от крестьянок,
Средь вереска коленопреклоненный,
Что мог я пить под сенью нежных рощ,
В полдневной дымке, теплой и зеленой?

Из этих желтых фляг, из молодой Уазы,
-- Немые вязы, хмурость небосклона,--
От хижины моей вдали что мог я пить?
Напиток золотой и потогонный.

Я темной вывеской корчмы себе казался,
Гроза прогнала небо за порог,
Господний ветер льдинками швырялся,
Лесная влага пряталась в песок.

И плача я на золото смотрел -- и пить не мог.

@BLL=

Под утро, летнею порой,
Спят крепко, сном любви объяты.
Вечерних пиршеств ароматы
[tab]Развеяны зарей.

Но там, где устремились ввысь
Громады возводимых зданий,
Там плотники уже взялись
[tab]За труд свой ранний.

Сняв куртки, и без лишних слов,
Они работают в пустыне,
Где в камне роскошь городов
[tab]С улыбкою застынет.

Покинь, Венера, ради них,
Покинь, хотя бы на мгновенье,
Счастливцев избранных твоих,
[tab]Вкусивших наслажденье.

Царица пастухов! Вином
Ты тружеников подкрепи! И силы
Придай им, чтобы жарким днем
Потом их море освежило.

@BLL=

Поэтическое старье имело свою долю в моей алхимии слова.

Я приучил себя к обыкновенной галлюцинации: на месте завода
перед моими глазами откровенно возникала мечеть, школа
барабанщиков, построенная ангелами, коляски на дорогах неба,
салон у глубине озера, чудовища, тайны; название водевиля
порождало ужасы в моем сознанье.

Затем я стал объяснять свои магические софизмы с помощью
галлюцинации слов.

Кончилось тем, что мое сознание оказалось в полном
расстройстве. Я был праздным, меня мучила лихорадка: я начал
завидовать безмятежности животных -- гусеницам, которые
олицетворяют невинность преддверия рая, кротам,
символизирующим девственный сон.

Мой характер стал желчным. Я прощался с миром, сочиняя
что-то вроде романсов:

Песня самой высокой башни

Пусть наступит время,
Что любимо всеми.

Так терпел я много,
Что не помню сам;
Муки и тревога
Взмыли к небесам;
И от темной жажды
Вены мои страждут.

Пусть наступит время,
Что любимо всеми.

Брошенное поле
Так цветет порой
Ароматом воли,
Сорною травой
Под трезвон знакомый
Мерзких насекомых.

Пусть наступит время,
Что любимо всеми.

Я полюбил пустыню, сожженные сады, выцветшие лавки
торговцев, тепловатые напитки. Я медленно брел по вонючим
улочкам и, закрыв глаза, предлагал себя в жертву солнцу,
этому богу огня.

"Генерал, если старая пушка еще осталась на твоих
разрушенных укреплениях, бомбардируй нас глыбами засохшей
земли. Бей по стеклам сверкающих магазинов, бей по Салонам!
Вынуди город пожирать свою пыль. Окисью покрой желоба!
Наполни будуары вспыхнувшим порохом!"

О мошка, опьяневшая от писсуара корчмы, влюбленная в сорные
травы и растворившаяся в луче!

Голод

Уж если что я приемлю,
Так это лишь камни и землю.
На завтрак ем только скалы,
Воздух, уголь, металлы.

Голод, кружись! Приходи,
[tab]Голод великий!
И на поля приведи
[tab]Яд повилики.

@PO1=Ешьте булыжников горы,
Старые камни собора,
Серых долин валуны
Ешьте в голодную пору.

@BLL=

Волк под деревом кричал,
И выплевывал он перья,
Пожирая дичь... А я,
Сам себя грызу теперь я.

Ждет салат и ждут плоды,
Чтоб срывать их стали снова.
А паук фиалки ест,
Ничего не ест другого.

Мне б кипеть, чтоб кипяток
Возле храма Соломона
Вдоль по ржавчине потек,
Слился с водами Кедрона.

Наконец-то -- о, счастье! о, разум! -- я раздвинул на небе
лазурь, которая была черной, и зажил жизнью золотистой искры
природного света. На радостях моя экспрессивность приняла
шутовской и до предела туманный характер.

Ее обрели.
Что обрели?
Вечность! Слились
В ней море и солнце!

О дух мой бессмертный,
Обет свой храни,
На ночь не взирая
И пламя зари зари.

Ведь ты сбросил бремя --
Людей одобренье,
Всеобщий порыв...
И воспарил.

Надежды ни тени,
Молитв ни на грош,
Ученье и бденье,
От мук не уйдешь.

Нет завтрашних дней!
Пылай же сильней,
Атласный костер:
Это твой долг.

Ее обрели.
Что обрели?
Вечность! Слились
В ней море и солнце!

@BLL=

Я превратился в баснословную оперу; я видел, что все
существа подчинены фатальности счастья: действие -- это не
жизнь, а способ растрачивать силу, раздражение нервов.
Мораль -- это слабость мозгов.

Каждое живое создание, как мне казалось, должно иметь за
собой еще несколько жизней. Этот господин не ведает, что
творит: он ангел. Это семейство -- собачий выводок. В
присутствии многих людей я громко беседовал с одним из
мгновений их прошлого существования.-- Так, я однажды
полюбил свинью.

Ни один из софизмов безумия -- безумия, которое запирают,--
не был мною забыт: я мог бы пересказать их все, я
придерживаюсь определенной системы.

Угроза нависла над моим здоровьем. Ужас мной овладел. Я
погружался в сон, который длился по нескольку дней, и когда
просыпался, то снова видел печальные сны. Я созрел для
кончины; по опасной дороге меня вела моя слабость к пределам
мира и Киммерии, родине мрака и вихрей.

Я должен был путешествовать, чтобы развеять чары, нависшие
над моими мозгами. Над морем, которое так я любил,-- словно
ему полагалось смыть с меня грязь -- я видел в небе
утешительный крест. Я проклят был радугой. Счастье было моим
угрызением совести, роком, червем: всегда моя жизнь будет
слишком безмерной, чтобы посвятить ее красоте и силе.

Счастье! Зуб его, сладкий для смерти, предупреждал меня под
пение петуха -- ad matutinum и Christus venit<$F"ранним
утром" и "пришел Христос" (лат.).> -- в самых мрачных глухих
городах.

О замки, о семена времен!
Недостатков кто не лишен?

Постигал я магию счастья,
В чем никто не избегнет участья.

Пусть же снова оно расцветет,
Когда галльский петух пропоет.

Больше нет у меня желаний:
Опекать мою жизнь оно станет.

Обрели эти чары плоть,
Все усилья смогли побороть.

О замки, о семена времен!

И когда оно скроется прочь,

Смерть придет и наступит ночь.

О замки, о семена времен!

@BLL=

Это прошло. Теперь я умею приветствовать красоту.

     Невозможное

О, жизнь моего детства, большая дорога через все времена, и
я -- сверхъестественно трезвый, бескорыстный, как лучший из
нищих, гордый тем, что нет у меня ни страны, ни друзей...
какою глупостью было все это! Только сейчас понимаю.

-- Я был прав, презирая людишек, не упускавших возможности
приобщиться к ласке, паразитов здоровья и чистоплотности
наших женщин, которые сегодня так далеки от согласия с нами.

Я был прав во всех проявленьях моего презренья: потому что
бегу от всего!

Я бегу от всего!

Я хочу объясниться.

Еще вчера я вздыхал: "Небо! Сколько нас проклятых на этом
свете! Как много времени я среди них! Я знаю их всех. Мы
всегда узна"м друг друга и надоели друг другу. Милосердие
нам не известно. Но вежливы мы, и наши отношения с миром
очень корректны". Что удивительного? Мир! Простаки и
торговцы! -- Нас не запятнало бесчестье.-- Но избранники,
как они встретили б нас? Есть злобные и веселые люди, они
лжеизбранники, поскольку нужна нам смелость или
приниженность, чтобы к ним подступиться. Они -- единственные
избранники. Благословлять нас они не станут.

Обзаведись умом на два су -- это происходит быстро! -- я
вижу причину моих затруднений: слишком поздно я осознал, что
живем мы на Западе. О, болота этого Запада! Не то чтоб я
думал, будто свет искажен, исчерпана форма, движение сбилось
с пути... Да... Теперь мое сознание непременно желает
постичь всю суровость развития, которое претерпело сознание
после крушенья Востока. Так оно хочет, мое сознание!

....Но уже истрачены эти два су. Сознание -- авторитет,
который желает, чтобы я находился на Западе. Заставить бы
его замолчать, и тогда можно сделать свой выбор.

Я послал к дьяволу пальмовые ветви мучеников, радужные лучи
искусства, гордость изобретателей, рвение грабителей; я
вернулся к Востоку и к мудрости, самой первой и вечной.--
Возможно, это только мечта грубой лени?

Однако я вовсе не думал об удовольствии ускользнуть от
современных страданий. Я не имел в виду поддельную мудрость
Корана.-- Но нет ли реальных мучений в том, что, после
заявлений науки, христианство и человек играют с собой,
доказывают очевидное, раздуваются от удовольствия, повторяя
известные доводы, и только так и живут. Тонкая, но глупая
пытка; источник моих возвышенных бредней. Природа, быть
может, скучает. Месье Прюдом родился вместе с Христом.

Не потому ли так происходит, что мы культивируем сумрак
тумана? С водянистыми овощами мы едим лихорадку. А пьянство!
А табак! А невежество! А безграничная преданность! Разве не
далеко это все от мудрой мысли Востока, от первоначальной
родины нашей? При чем же тогда современный мир, если
выдуманы такие отравы?

Служители церкви скажут: "Это понятно. Но вы рассуждаете об
Эдеме. Нет для нас ничего в истории восточных народов".--
Верно! Именно об Эдеме я думал. Чистота древних рас, что для
моей мечты она значит?

Философы скажут: "Мир не имеет возраста. Просто человечество
перемещается с места на место. Вы -- на Западе, но свободно
можете жить на вашем Востоке, настолько древнем, насколько
вам это нужно, и при этом жить там вполне хорошо. Не
считайте себя побежденным".-- Философы, на вас наложил
отпечаток ваш Запад!

Мой разум, будь осторожен. Никаких необузданных, дерзких
решений, ведущих к спасенью! Тренируйся! -- Для нас никогда
наука не развивается достаточно быстро!

Но я замечаю, что спит мой разум.

Если бы, начиная с этой минуты, никогда б он не спал,--
отыскали б мы вскоре истину, которая, может быть, нас
окружает со всеми ангелами, льющими слезы...

Если бы, до наступления этой минуты, никогда б он не спал,--
я не покорился бы, в незапамятную эпоху, смертоносным
инстинктам...

Если бы никогда он не спал,-- я в глубины мудрости смог бы
теперь погрузиться.

О чистота, чистота!

В эту минуту моего пробужденья твое виденье предо мною
возникло.

Через разум и приходят к богу.

Отчаянное невезенье!

Вспышки зарницы

Человеческий труд! Это взрыв, который озаряет порой мою
бездну.

"Нет суеты сует! За науку! Вперед!" -- восклицает
сегодняшний Екклезиаст, то есть все восклицают. И однако
трупы праздных и злых громоздятся на сердце живых... О,
скорее, немного скорее! Туда, за пределы ночи! Разве мы
уклонимся от грядущей вечной награды?

Как мне быть? Я ведь знаю, что значит работа, как
медлительна поступь науки. Пусть молитва мчится галопом и
вспышки света грохочут... Я хорошо это вижу! Слишком просто,
и слишком жарко, и без меня обойдутся. У меня есть мой долг,
и я буду им горд, наподобие многих, отложив его в сторону.

Моя жизнь истощилась. Ну что ж! Притворяться и бездельничать
будем,-- о жалость! И будем жить, забавляясь, мечтая о
монстрах любви, о фантастических, странных вселенных, и
сетуя, и понося эти облики мира -- шарлатана, нищего,
комедианта, бандита: священнослужителя! На больничной койке
моей этот запах ладана, вдруг возвратясь, мне казался
особенно сильным... О страж ароматов священных, мученик,
духовник!

Узнаю в этом гнусность моего воспитания в детстве. Что
дальше? Идти еще двадцать лет, если делают так и другие.

Нет-нет! Теперь я восстаю против смерти! В глазах моей
гордости работа выглядит слишком уж легкой: моя измена миру
была бы слишком короткою пыткой. В последнюю минуту я буду
атаковать и справа и слева.

Тогда -- о бедная, о дорогая душа -- не будет ли для нас
потеряна вечность?

Утро

Юность моя не была ли однажды ласковой, героической,
сказочной,-- на золотых страницах о ней бы писать,-- о
избыток удачи! Каким преступленьем, какою ошибкой заслужил я
теперь эту слабость? Вы, утверждающие, что звери рыдают в
печали, что больные предаются отчаянью, что мертвые видят
недобрые сны,-- попробуйте рассказать о моем паденье,
рассказать о моих сновиденьях! А сам я теперь изъясняюсь не
лучше последнего нищего с его бесконечными Pater и Ave
Maria. Разучился я говорить!

Однако сегодня мне верится, что завершилась повесть об аде.
Это был настоящий ад, древний ад, тот, чьи двери отверз сын
человеческий.

Все в той же пустыне, все в той же ночи, всегда просыпается
взор мой усталый при свете серебристой звезды, появленье
которой совсем не волнует Властителей жизни, трех древних
волхвов,-- сердце, разум и душу. Когда же -- через горы и
через пески -- мы пойдем приветствовать рождение мудрости
новой, новый труд приветствовать, бегство тиранов и демонов
злых, и конец суеверья: когда же -- впервые! -- мы будем
праздновать Рождество на земле?

Шествие народов! Песня небес! Рабы, не будем проклинать
жизнь!

Прощанье

Осень уже! -- Но к чему сожаленья о вечном солнце, если ждет
нас открытие чудесного света,-- вдали от людей, умирающих в
смене времен.

Осень. Наша лодка, всплывая в неподвижном тумане,
направляется в порт нищеты, держит путь к огромному городу,
чье небо испещрено огнями и грязью. О, сгнившие лохмотья, и
хлеб, сырой от дождя, о опьяненье, о страсти, которые меня
распинали! Неужели никогда не насытится этот вампир,
повелитель несметного множества душ и безжизненных тел,
ожидающих трубного гласа? Я снова вижу себя покрытым чумою и
грязью, с червями на голове, и на теле, и в сердце; я вижу
себя распростертым среди незнакомцев, не имеющих возраста и
которым неведомы чувства... Я мог бы там умереть...
Чудовищные воспоминания! Ненавистна мне нищета!

И меня устрашает зима, потому что зима -- это время комфорта.

-- Иногда я вижу на небе бесконечный берег, покрытый
ликующими народами. Надо мною огромный корабль полощет в
утреннем ветре свои многоцветные флаги. Все празднества, и
триумфы, и драмы я создал. Пытался выдумать новую плоть, и
цветы, и новые звезды, и новый язык. Я хотел добиться
сверхъестественной власти. И что же? Воображенье свое и
воспоминанья свои я должен предать погребенью! Развеяна
слава художника и создателя сказок!

Я, который называл себя магом или ангелом, освобожденным от
всякой морали,-- я возвратился на землю, где надо искать
себе дело, соприкасаться с шершавой реальностью. Просто
кестьянин!

Может быть, я обманут? И милосердие -- сестра смерти?

В конце концов я буду просить прощенья за то, что питался
ложью. И в путь.

Но ни одной дружелюбной руки! Откуда помощи ждать?

@BLL=

Да! Новый час, во всяком случае, очень суров.

Я могу сказать, что добился победы; скрежет зубовный, свист
пламени, зачумленные вздохи -- все дальше, все тише. Меркнут
нечистые воспоминания. Уходят прочь мои последние
сожаления,-- зависть к нищим, к разбойникам, к приятелям
смерти, ко всем недоразвитым душам.-- Вы прокляты, если б я
отомстил...

Надо быть абсолютно во всем современным.

Никаких псалмов: завоеванного не отдавать. Ночь сурова! На
моем лице дымится засохшая кровь, позади меня -- ничего,
только этот чудовищный куст. Духовная битва так же свирепа,
как сражения армий; но созерцание справедливости --
удовольствие, доступное одному только богу.

Однако это канун. Пусть достанутся нам все импульсы силы и
настоящая нежность. А на заре, вооруженные пылким терпеньем,
мы войдем в города, сверкающие великолепьем.

К чему говорить о дружелюбной руке? Мое преимущество в том,
что я могу насмехаться над старой лживой любовью и покрыть
позором эти лгущие пары,-- ад женщин я видел! -- и мне будет
дозволено обладать истиной, сокрытой в душе и теле.

Апрель-август 1873



 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: стихи, поэзия

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу:  [1] [2] [3]

Страница:  [3]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама