классические произведения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: классические произведения

Толстой Лев Николаевич  -  Отрочество


Глава I. ПОЕЗДКА НА ДОЛГИХ
Глава II. ГРОЗА
Глава III. НОВЫЙ ВЗГЛЯД
Глава IV. В МОСКВЕ
Глава V. СТАРШИЙ БРАТ
Глава VI. МАША
Глава VII. ДРОБЬ
Глава VIII. ИСТОРИЯ КАРЛА ИВАНЫЧА
Глава IX. ПРОДОЛЖЕНИЕ ПРЕДЫДУЩЕЙ
Глава X. ПРОДОЛЖЕНИЕ
Глава XI. ЕДИНИЦА
Глава XII. КЛЮЧИК
Глава XIII. ИЗМЕННИЦА
Глава XIV. ЗАТМЕНИЕ
Глава XV. МЕЧТЫ
Глава XVI. ПЕРЕМЕЛЕТСЯ, МУКА БУДЕТ
Глава XVII. НЕНАВИСТЬ
Глава XVIII. ДЕВИЧЬЯ
Глава XIX. ОТРОЧЕСТВО
Глава XX. ВОЛОДЯ
Глава XXI. КАТЕНЬКА И ЛЮБОЧКА
Глава XXII. ПАПА
Глава XXIII. БАБУШКА
Глава XXIV. Я
Глава XXV. ПРИЯТЕЛИ ВОЛОДИ
Глава XXVI. РАССУЖДЕНИЯ
Глава XXVII. НАЧАЛО ДРУЖБЫ

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]



   Но   я   находился   в   раздраженном  состоянии  человека,
проигравшего более того,  что у  него есть в кармане,  который
боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты
уже без надежды отыграться, а только для того, чтобы не давать
самому себе времени опомниться.  Я  дерзко улыбнулся и ушел от
него.
   После "кошки-мышки" кто-то затеял игру,  которая называлась
у нас,  кажется, - Lange Nase*). Сущность игры состояла в том,
что ставили два ряда стульев,  один против другого,  и  дамы и
кавалеры разделялись на  две партии и  по  переменкам выбирали
одна другую.
   ----------
   *) Длинный нос (нем.).

   Младшая княжна каждый раз выбирала меньшого Ивина, Катенька
выбирала или Володю,  или Иленьку, а Сонечка каждый раз Сережу
и  нисколько не стыдилась,  к моему крайнему удивлению,  когда
Сережа прямо  шел  и  садился против нее.  Она  смеялась своим
милым  звонким смехом  и  делала  ему  головкой знак,  что  он
угадал. Меня же никто не выбирал. К крайнему оскорблению моего
самолюбия,  я понимал,  что я лишний, остающийся, что про меня
всякий раз  должны были говорить:  "Кто еще остается?"  -  "Да
Николенька;  ну  вот  ты  его и  возьми".  Поэтому,  когда мне
приходилось выходить,  я  прямо подходил или к  сестре,  или к
одной  из  некрасивых  княжон  и,   к  несчастию,  никогда  не
ошибался.  Сонечка  же,  казалось,  так  была  занята  Сережей
Ивиным,  что я не существовал для нее вовсе. Не знаю, на каком
основании называл  я  ее  мысленно  изменницею,  так  как  она
никогда не давала мне обещания выбирать меня,  а не Сережу; но
я твердо был убежден,  что она самым гнусным образом поступила
со мною.
   После игры я заметил, что изменница, которую я презирал, но
с которой,  однако,  не мог спустить глаз,  вместе с Сережей к
Катенькой отошли в  угол и о чем-то таинственно разговаривали.
Подкравшись из-за  фортепьян,  чтобы  открыть  их  секреты,  я
увидал следующее:  Катенька держала за  два  конца  батистовый
платочек в  виде ширм,  заслоняя им  головы Сережи и  Сонечки.
"Нет,  проиграли,  теперь расплачивайтесь!" -  говорил Сережа.
Сонечка,  опустив руки,  стояла перед  ним  точно виноватая и,
краснея,  говорила:  "Нет,  я  не  проиграла,  не  правда  ли,
mademoiselle Catherine"*)  -  "Я  люблю  правду,  -  отвечала
Катенька, - проиграла пари, та chere"**).
   ----------------
   *) мадемуазель Катерина (фр).
   **) моя дорогая (фр.).

   Едва  успела  Катенька  произнести эти  слова,  как  Сережа
нагнулся и  поцеловал Сонечку.  Так  прямо  и  поцеловал в  ее
розовые губки. И Сонечка засмеялась, как будто это ничего, как
будто это очень весело. Ужасно!!! О, коварная изменница!

        Глава XIV. ЗАТМЕНИЕ  

   Я  вдруг  почувствовал презрение  ко  всему  женскому  полу
вообще и  к  Сонечке в  особенности;  начал уверять себя,  что
ничего веселого нет  в  этих играх,  что  они  приличны только
девчонкам,  и  мне  чрезвычайно захотелось буянить  и  сделать
какую-нибудь такую молодецкую штуку,  которая бы всех удивила.
Случай не замедлил представиться.
   St.-Jerome,  поговорив  о  чем-то с Мими, вышел из комнаты;
звуки  его  шагов послышались сначала на лестнице, а потом над
нами,  по  направлению  классной.  Мне  пришла мысль, что Мими
сказала  ему,  где  она  видела меня во время класса, и что он
пошел  посмотреть  журнал.  Я  не  предполагал  в  это время у
St.-Jerome'a другой цели в жизни, как желания наказать меня. Я
читал  где-то,  что дети от двенадцати до четырнадцати лет, то
есть  находящиеся  в  переходном  возрасте  отрочества, бывают
особенно  склонны к поджигательству и даже убийству. Вспоминая
свое  отрочество  и  особенно  то  состояние духа, в котором я
находился  в  этот  несчастный  для  меня  день, я весьма ясно
понимаю возможность самого ужасного преступления без цели, без
желания  вредить,  но гак - из любопытства, из бессознательной
потребности   деятельности.   Бывают   минуты,  когда  будущее
представляется  человеку  в столь мрачном свете, что он боится
останавливать  на нем свои умственные взоры, прекращает в себе
совершенно  деятельность  ума  и  старается  убедить себя, что
будущего  не будет и прошедшего не было. В такие минуты, когда
мысль   не  обсуживает  вперед  каждого  определения  воли,  а
единственными  пружинами  жизни остаются плотские инстинкты, я
понимаю,  что  ребенок,  по  неопытности,  особенно склонный к
такому  состоянию, без малейшего колебания и страха, с улыбкой
любопытства,  раскладывает  и  раздувает огонь под собственным
домом, в котором спят его братья, отец, мать, которых он нежно
любит.  Под  влиянием  этого  же временного отсутствия мысли -
рассеянности  почти  -  крестьянский  парень  лет  семнадцати,
осматривая  лезвие  только что отточенного топора подле лавки,
на   которой   лицом   вниз   спит   его  старик  отец,  вдруг
размахивается  топором  и  с  тупым  любопытством смотрит, как
сочится  под  лавку  кровь  из  разрубленной шеи, под влиянием
этого же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства человек
находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва
и  думать:  а  что, если туда броситься? или приставить ко лбу
заряженный пистолет и думать: а что, ежели пожать гашетку? или
смотреть  на  какое-нибудь  очень  важное лицо, к которому все
общество  чувствует подобострастное уважение, и думать: а что,
ежели  подойти  к  нему, взять его за нос и сказать: "А ну-ка,
любезный, пойдем"?
   Под  влиянием такого же  внутреннего волнения и  отсутствия
размышления,  когда St.-Jerome сошел вниз и сказал мне,  что я
не имею права здесь быть нынче за то, что так дурно вел себя и
учился,  чтобы я  сейчас же шел на верх,  я показал ему язык и
сказал, что не пойду отсюда.
   В  первую  минуту  St.-Jerome не  мог  слова  произнести от
удивления и злости.
   -  G'est  bien  *),  -  сказал  он,  догоняя  меня, - я уже
несколько  раз  обещал  вам  наказание, от которого вас хотела
избавить ваша бабушка; но теперь я вижу, что, кроме розог, вас
ничем   не  заставишь  повиноваться,  и  нынче  вы  их  вполне
заслужили.
   -----------
   *) Хорошо (фр.).

   Он  сказал это так громко, что все слышали его слова. Кровь
с необыкновенной силой прилила к моему сердцу; я почувствовал,
как  крепко  оно билось, как краска сходила с моего лица и как
совершенно  невольно  затряслись  мои  губы. Я должен был быть
страшен  в  эту  минуту,  потому что St.-Jerome, избегая моего
взгляда,  быстро  подошел  ко мне и схватил за руку; но только
что  я  почувствовал прикосновение его руки, мне сделалось так
дурно,  что  я,  не помня себя от злобы, вырвал руку и из всех
моих детских сил ударил его.
   - Что с тобой делается? - сказал, подходя ко мне, Володя, с
ужасом и удивлением видевший мой поступок.
   - Оставь меня!  -  закричал я на него сквозь слезы. - Никто
вы  не любите меня,  не понимаете,  как я  несчастлив!  Все вы
гадки,  отвратительны,  -  прибавил я с каким-то исступлением,
обращаясь ко всему обществу.
   Но в  это время St.-Jerome,  с решительным и бледным лицом,
снова подошел ко мне, и не успел я приготовиться к защите, как
он  уже  сильным движением,  как тисками,  сжал мои обе руки и
потащил куда-то.  Голова моя  закружилась от  волнения;  помню
только,  что я  отчаянно бился головой и коленками до тех пор,
пока во  мне были еще силы;  помню,  что нос мой несколько раз
натыкался на  чьи-то  ляжки,  что  в  рот  мне  попадал чей-то
сюртук,  что вокруг себя со  всех сторон я  слышал присутствие
чьих-то  ног,   запах  пыли  и  violette*),   которой  душился
St.-Jerome.
   -----------
   *) фиалки (фр.)

   Через пять минут за мной затворилась дверь чулана.
   - Василь!   -   сказал  он  отвратительным,   торжествующим
голосом, - принеси розог . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

        Глава XV. МЕЧТЫ 

   Неужели в то время я мог бы думать,  что останусь жив после
всех несчастий,  постигших меня,  и что придет время,  когда я
спокойно буду вспоминать о них?..
   Припоминая то,  что я сделал, я не мог вообразить себе, что
со   мной  будет;   но   смутно  предчувствовал,   что  пропал
безвозвратно.
   Сначала внизу и вокруг меня царствовала совершенная тишина,
или  по  крайней мере  мне  так  казалось от  слишком сильного
внутреннего  волнения,   но   мало-помалу  я   стал  разбирать
различные  звуки.  Василь  пришел  снизу  и,  бросив  на  окно
какую-то вещь,  похожую на метлу, зевая, улегся на ларь. Внизу
послышался громкий  голос  Августа  Антоныча (должно быть,  он
говорил про меня),  потом детские голоса, потом смех, беготня,
а  через несколько минут в доме все пришло в прежнее движение,
как будто никто не знал и не думал о том,  что я сижу в темном
чулане.
   Я не плакал,  но что-то тяжелое,  как камень, лежало у меня
на  сердце.   Мысли  и  представления  с  усиленной  быстротой
проходили в  моем расстроенном воображении;  но воспоминание о
несчастии,   постигшем   меня,   беспрестанно   прерывало   их
причудливую цепь,  и  я  снова  входил в  безвыходный лабиринт
неизвестности о предстоящей мне участи, отчаяния и страха.
   То   мне  приходит  в   голову,   что  должна  существовать
какая-нибудь неизвестная причина общей ко  мне нелюбви и  даже
ненависти.  (В то время я был твердо убежден, что все, начиная
от  бабушки и  до  Филиппа-кучера,  ненавидят меня  и  находят
наслаждение в  моих страданиях.)  "Я  должен быть не  сын моей
матери и  моего отца,  не  брат Володи,  а  несчастный сирота,
подкидыш,  взятый из милости",  - говорю я сам себе, и нелепая
мысль эта не только доставляет мне какое-то грустное утешение,
но даже кажется совершенно правдоподобною. Мне отрадно думать,
что я несчастен не потому,  что виноват, но потому, что такова
моя судьба с  самого моего рождения и что участь моя похожа на
участь несчастного Карла Иваныча.
   "Но  зачем дальше скрывать эту тайну, когда я сам уже успел
проникнуть ее? - говорю я сам себе, - завтра же пойду к папа и
скажу  ему:  "Папа!  напрасно ты от меня скрываешь тайну моего
рождения; я знаю ее". Он скажет: "Что ж делать, мой друг, рано
или  поздно  ты  узнал  бы это, - ты не мой сын, но я усыновил
тебя,  и  ежели  ты будешь достоин моей любви, то я никогда не
оставлю  тебя";  и  я  скажу  ему: "Папа, хотя я не имею права
называть  тебя  этим  именем,  но  я  теперь  произношу  его в
последний  раз,  я всегда любил тебя и буду любить, никогда не
забуду, что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в
твоем доме. Здесь никто не любит меня, a St.-Jerome поклялся в
моей погибели. Он или я должны оставить твой дом, потому что я
не  отвечаю  за  себя,  я  до  такой  степени  ненавижу  этого
человека,  что  готов  на  все.  Я убью его", - так и сказать:
"Папа!  я  убью  его".  Папа  станет  просить меня, но я махну
рукой, скажу ему: "Нет, мой друг, мой благодетель, мы не можем
жить  вместе,  а  отпусти меня", - и я обниму его и скажу ему,
почему-то  по-французски:  "Oh  mon  pere, oh mon bienfaiteur,
donne  moi  pour  la  derniere  fois  ta benediction et gue la
volonte de dieu soit faite!" *). И я, сидя на сундуке в темном
чулане,  плачу  навзрыд  при  этой мысли. Но вдруг я вспоминаю
постыдное    наказание,   ожидающее   меня,   действительность
представляется  мне  в  настоящем  свете,  и  мечты  мгновенно
разлетаются.
   ---------
   *)  О  мой отец, о мой благодетель, дай мне в последний раз
свое благословение, и да свершится воля божия! (фр.)

   То  я  воображаю  себя  уже  на свободе, вне нашего дома. Я
поступаю  в  гусары  и  иду  на  войну. Со всех сторон на меня
несутся  враги,  я размахиваюсь саблей и убиваю одного, другой
взмах  - убиваю другого, третьего. Наконец, в изнурении от ран
и  усталости,  я  падаю  на  землю  и кричу: "Победа!" Генерал
подъезжает  ко мне и спрашивает: "Где он - наш спаситель?" Ему
указывают  на  меня,  он  бросается  мне на шею и с радостными
слезами  кричит:  "Победа!"  Я  выздоравливаю и, с подвязанной
черным  платком рукою, гуляю по Тверскому бульвару. Я генерал!
Но   вот  государь  встречает  меня  и  спрашивает,  кто  этот
израненный  молодой  человек?  Ему  говорят, что это известный
герой  Николай. Государь подходит ко мне и говорит: "Благодарю
тебя. Я все сделаю, что бы ты ни просил у меня". Я почтительно
кланяюсь  и,  опираясь  на саблю, говорю: "Я счастлив, великий
государь,  что мог пролить кровь за свое отечество, и желал бы
умереть  за него; но ежели ты так милостив, что позволяешь мне
просить  тебя,  прошу  об одном - позволь мне уничтожить врага
моего,  иностранца St.-Jerome'a". Мне хочется уничтожить врага
моего    St.-Jerome'a.    Я    грозно   останавливаюсь   перед
St.-Jerome'ом  и  говорю  ему:  "Ты  сделал  мое  несчастье, a
genoux!"*).  Но  вдруг  мне  приходит  мысль,  что с минуты на
минуту  может  войти настоящий St.-Jerome с розгами, и я снова
вижу  себя  не генералом, спасающим отечество, а самым жалким,
плачевным созданием.
   ---------
   *) на колени! (фр.).

   То  мне приходит мысль о боге, и я дерзко спрашиваю его, за
что он наказывает меня? "Я, кажется, не забывал молиться утром
и  вечером,  так  за  что  же  я  страдаю?"  Положительно могу
сказать,  что  первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим
меня  во  время отрочества, был сделан мною теперь, не потому,
чтобы  несчастие  побудило меня к ропоту и неверию, но потому,
что  мысль  о  несправедливости  провидения,  пришедшая  мне в
голову  в  эту  пору  совершенного  душевного  расстройства  и
суточного  уединения, как дурное зерно, после дождя упавшее на
рыхлую  землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни.
То я воображал, что я непременно умру, и живо представлял себе
удивление  St.-Jerome'a,  находящего  в  чулане,  вместо меня,
безжизненное  тело.  Вспоминая рассказы Натальи Савишны о том,
что душа усопшего до сорока дней не оставляет дома, я мысленно
после  смерти  ношусь  невидимкой по всем комнатам бабушкиного
дома  и подслушиваю искренние слезы Любочки, сожаления бабушки
и   разговор  папа  с  Августом  Антонычем.  "Он  славный  был
мальчик",  -  скажет  папа со слезами на глазах. "Да, - скажет
St.-Jerome,  -  но  большой  повеса".  - "Вы бы должны уважать
мертвых,  -  скажет  папа,  -  вы были причиной его смерти, вы
запугали  его,  он  не  мог  перенести  унижения,  которое  вы
готовили ему... Вон отсюда, злодей!"
   И  St.-Jerome  упадет  на  колени,  будет плакать и просить
прощения.  После  сорока дней душа моя улетает на небо; я вижу
там  что-то удивительно прекрасное, белое, прозрачное, длинное
и  чувствую,  что  это  моя  мать.  Это что-то белое окружает,
ласкает  меня; но я чувствую беспокойство и как будто не узнаю
ее.  "Ежели это точно ты, - говорю я, - то покажись мне лучше,
чтобы  я  мог обнять тебя". И мне отвечает ее голос: "Здесь мы
все  такие,  я не могу лучше обнять тебя. Разве тебе не хорошо
так?" - "Нет, мне очень хорошо, но ты не можешь щекотать меня,
и  я  не могу целовать твоих рук..." - "Не надо этого, здесь и
так  прекрасно",  -  говорит  она,  и  я  чувствую,  что точно
прекрасно,  и мы вместе с ней летим все выше и выше. Тут я как
будто  просыпаюсь  и  нахожу  себя  опять на сундуке, в темном
чулане, с мокрыми от слез щеками, без всякой мысли, твердящего
слова:  и  мы  все  летим  выше  и  выше.  Я  долго употребляю
всевозможные   усилия,   чтобы   уяснить  свое  положение;  но
умственному взору моему представляется в настоящем только одна
страшно   мрачная,   непроницаемая   даль.  Я  стараюсь  снова
возвратиться   к  тем  отрадным,  счастливым  мечтам,  которые
прервало сознание действительности; но, к удивлению моему, как
скоро  вхожу в колею прежних мечтаний, я вижу, что продолжение
их невозможно и, что всего удивительнее, не доставляет уже мне
никакого удовольствия.

        Глава XVI. ПЕРЕМЕЛЕТСЯ, МУКА БУДЕТ

   Я  ночевал  в чулане, и никто не приходил ко мне; только на
другой  день, то есть в воскресенье, меня перевели в маленькую
комнатку,   подле   классной,   и  опять  заперли.  Я  начинал
надеяться,  что  наказание мое ограничится заточением, и мысли
мои,  под влиянием сладкого, крепительного сна, яркого солнца,
игравшего  на  морозных  узорах окон, и дневного обыкновенного
шума  на улицах, начинали успокоиваться. Но уединение все-таки
было   очень   тяжело:   мне  хотелось  двигаться,  рассказать
кому-нибудь  все,  что  накопилось  у  меня на душе, и не было
вокруг  меня  живого  создания.  Положение  это было еще более
неприятно  потому,  что, как мне ни противно было, я не мог не
слышать,   как  St.-Jerome,  прогуливаясь  по  своей  комнате,
насвистывал совершенно спокойно какие-то веселые мотивы. Я был
вполне  убежден, что ему вовсе не хотелось свистать, но что он
делал это единственно для того, чтобы мучить меня.
   В два часа St.-Jerome и Володя сошли вниз, а Николай принес
мне обед,  и когда я разговорился с ним о том, что я наделал и
что ожидает меня, он сказал:
   - Эх,  сударь! не тужите, перемелется, мука будет. Хотя это
изречение,  не  раз  и  впоследствии  поддерживавшее твердость
моего   духа,   несколько   утешило   меня,   но   именно   то
обстоятельство,  что мне прислали не один хлеб и воду,  а весь
обед,   даже  и  пирожное  розанчики,  заставило  меня  сильно
призадуматься. Ежели бы мне не прислали розанчиков, то значило
бы,  что меня наказывают заточением, но теперь выходило, что я
еще не  наказан,  что я  только удален от других,  как вредный
человек,  а  что наказание впереди.  В  то  время,  как я  был
углублен в  разрешение этого  вопроса  в  замке  моей  темницы
повернулся ключ,  и  St.-Jerome с  суровым и официальным лицом
вошел в комнату.
   - Пойдемте к бабушке, - сказал он, не глядя на меня.
   Я  хотел  было  почистить  рукава  курточки,  запачкавшиеся
мелом,  прежде чем выйти из комнаты, но St.-Jerome сказал мне,
что  это  совершенно бесполезно,  как будто я  находился уже в
таком жалком нравственном положении, что о наружном своем виде
не стоило и заботиться.
   Катенька,  Любочка и  Володя посмотрели на меня в то время,
как St.-Jerome за руку проводил меня чрез залу, точно с тем же
выражением,  с  которым мы обыкновенно смотрели на колодников,
проводимых  по  понедельникам мимо  наших  окон.  Когда  же  я
подошел к креслу бабушки, с намерением поцеловать ее руку, она
отвернулась от меня и спрятала руку под мантилью.
   -   Да,   мой   милый,   -   сказала   она  после  довольно
продолжительного  молчания,  во  время  которого она осмотрела
меня  с  ног  до  головы  таким  взглядом, что я не знал, куда
девать  свои глаза и руки, - могу сказать, что вы очень цените
мою  любовь и составляете для меня истинное утешение. Monsieur
St.-Jerome,   который   по  моей  просьбе,  -  прибавила  она,
растягивая каждое слово, - взялся за ваше воспитание, не хочет
теперь  оставаться  в  моем доме. Отчего? От вас, мой милый. Я
надеялась,   что  вы  будете  благодарны,  -  продолжала  она,
помолчав  немного и тоном, который доказывал, что речь ее была
приготовлена  заблаговременно, - за попечения и труды его, что
вы   будете   уметь  ценить  его  заслуги,  а  вы,  молокосос,
мальчишка,  решились  поднять  на  него  руку.  Очень  хорошо!
Прекрасно!! Я тоже начинаю думать, что вы не способны понимать
благородного  обращения,  что  на  вас  нужны  другие,  низкие
средства...   Проси   сейчас   прощения,   -   прибавила   она
строго-повелительным   тоном,   указывая  на  St.-Jerome'a,  -
слышишь?
   Я  посмотрел по  направлению руки бабушки и,  увидев сюртюк
St.-Jerome'a,  отвернулся и не трогался с места, снова начиная
ощущать замирание сердца.
   - Что же? вы не слышите разве, что я вам говорю?
   Я дрожал всем телом, но не трогался с места.
   - Коко!  -  сказала бабушка, должно быть заметив внутренние
страдания,  которые я испытывал.  - Коко, - сказала она уже не
столько повелительным, сколько нежным голосом, - ты ли это?
   - Бабушка! я не буду просить у него прощения ни за что... -
сказал я,  вдруг останавливаясь,  чувствуя, что не в состоянии
буду удержать слез, давивших меня, ежели скажу еще одно слово.
   - Я приказываю тебе, я прошу тебя. Что же ты?
   - Я...  я...  не... не хочу... я не могу, - проговорил я, и
сдержанные  рыдания,   накопившиеся  в   моей   груди,   вдруг
опрокинули преграду,  удерживавшую их, и разразились отчаянным
потоком.
   - C'est ainsi gue vous obeissez a vorte seconde mere, c'est
ainsi que vous reconnaissez ses bontes*),  - сказал St.-Jerome
трагическим голосом, - a genoux!
   ---------
   *)  Так-то  вы  повинуетесь  своей второй матери, так-то вы
отплачиваете за ее доброту (фр.).

   - Боже мой,  ежели бы  она видела это!  -  сказала бабушка,
отворачиваясь от меня и отирая показавшиеся слезы.  - Ежели бы
она видела...  все к  лучшему.  Да,  она не перенесла бы этого
горя, не перенесла бы.
   И бабушка плакала все сильней и сильней.  Я плакал тоже, но
и не думал просить прощения.
   -  Tranquillisez-vous au nom du ciel, madame la comtesse 1,
- говорил St.-Jerome.
   ----------
   *) Ради бога, успокойтесь, графиня (фр.).

   Но бабушка уже не слушала его,  она закрыла лицо руками,  и
рыдания ее  скоро  перешли в  икоту и  истерику.  В  комнату с
испуганными лицами  вбежали  Мими  и  Гаша,  запахло какими-то
спиртами, и по всему дому вдруг поднялись беготня и шептанье.
   - Любуйтесь на ваше дело,  -  сказал St.-Jerome, уводя меня
на  верх.   "Боже  мой,   что  я  наделал!   какой  я  ужасный
преступник!"
   Только что  St.-Jerome,  сказав мне,  чтобы я  шел  в  свою
комнату,  спустился вниз,  -  я, не отдавая себе отчета в том,
что я делаю, побежал по большой лестнице, ведущей на улицу.
   Хотел ли я убежать совсем из дома или утопиться,  не помню;
знаю только,  что, закрыв лицо руками, чтобы не видать никого,
я бежал все дальше и дальше по лестнице.
   - Ты куда?  -  спросил меня вдруг знакомый голос. - Тебя-то
мне и нужно, голубчик.
   Я хотел было пробежать мимо, но папа схватил меня за руку и
строго сказал:
   - Пойдем-ка со мной, любезный! Как ты смел трогать портфель
в моем кабинете,  - сказал он, вводя меня за собой в маленькую
диванную.  -  А? что ж ты молчишь? а? - прибавил он, взяв меня
за ухо.
   - Виноват, - сказал я, - я сам не знаю, что на меня нашло.
   - А, не знаешь, что на тебя нашло, не знаешь, не знаешь, не
знаешь, не знаешь, - повторял он, с каждым словом потрясая мое
ухо,  -  будешь вперед совать нос,  куда не  следует,  будешь?
будешь?
   Несмотря на то,  что я  ощущал сильнейшую боль в ухе,  я не
плакал,  а  испытывал приятное моральное чувство.  Только  что
папа  выпустил мое  ухо,  я  схватил его  руку  и  со  слезами
принялся покрывать ее поцелуями.
   - Бей  меня  еще,  -  говорил я  сквозь  слезы,  -  крепче,
больнее, я негодный, я гадкий, я несчастный человек!
   - Что с тобой? - сказал он, слегка отталкивая меня.
   - Нет,  ни  за что не пойду,  -  сказал я,  цепляясь за его
сюртук.  -  Все ненавидят меня,  я это знаю,  но ради бога, ты
выслушай меня, защити меня или выгони из дома. Я не могу с ним
жить, он всячески старается унизить меня, велит становиться на
колени перед собой,  хочет высечь меня.  Я не могу этого, я не
маленький,  я не перенесу этого,  я умру, убью себя. Он сказал
бабушке, что я негодный; она теперь больна, она умрет от меня,
я... с... ним... ради бога, высеки... за... что... му... чат.
   Слезы душили меня,  я  сел на диван и,  не в силах говорить
более,  упал  головой  ему  на  колена,  рыдая  так,  что  мне
казалось, я должен был умереть в ту же минуту.
   - Об чем ты,  пузырь?  - сказал папа с участием, наклоняясь
ко мне.
   - Он мой тиран...  мучитель... умру... никто меня не любит!
- едва мог проговорить я, и со мной сделались конвульсии.
   Папа взял меня на руки и отнес в спальню. Я заснул.
   Когда я  проснулся,  было  уже  очень поздно,  одна  свечка
горела около моей кровати,  и  в  комнате сидели наш  домашний
доктор,  Мими и Любочка. По лицам их заметно было, что боялись
за мое здоровье. Я же чувствовал себя так хорошо и легко после
двенадцатичасового сна, что сейчас бы вскочил с постели, ежели
бы мне не неприятно было расстроить их уверенность г том,  что
я очень болен.

        Глава XVII. НЕНАВИСТЬ 

   Да, это было настоящее чувство ненависти, не той ненависти,
про  которую  только  пишут  в  романах и в которую я не верю,
ненависти,  которая  будто  находит  наслаждение в делании зла
человеку,  но той ненависти, которая внушает вам непреодолимое
отвращение  к человеку, заслуживающему, однако, ваше уважение,
делает  для  вас  противным  его  волоса,  шею,  походку, звук
голоса,  все  его  члены,  все  его  движения  и  вместе с тем
какой-то   непонятной   силой  притягивает  вас  к  нему  и  с
беспокойным  вниманием  заставляет  следить  за  малейшими его
поступками. Я испытывал это чувство к St.-Jerome.
   St.-Jerome жил  у  нас  уже полтора года.  Обсуживая теперь
хладнокровно этого человека,  я  нахожу,  что  он  был хороший
француз, но француз в высшей степени. Он был не глуп, довольно
хорошо  учен  и  добросовестно исполнял в  отношении нас  свою
обязанность,  но  он  имел  общие всем  его  землякам и  столь
противоположные   русскому   характеру   отличительные   черты
легкомысленного эгоизма,  тщеславия, дерзости и невежественной
самоуверенности.  Все это мне очень не  нравилось.  Само собою
разумеется,  что  бабушка  объяснила ему  свое  мнение  насчет
телесного наказания,  и он не смел бить нас;  но,  несмотря на
это,   он  часто  угрожал,   в  особенности  мне,   розгами  и
выговаривал   слово    fouetter*)   (как-то    fouatter)   так
отвратительно и  с  такой  интонацией,  как  будто высечь меня
доставило бы ему величайшее удовольствие.
   -------------
   *) сечь (фр.).

   Я нисколько не боялся боли наказания,  никогда не испытывал
ее,   но  одна  мысль,  что  St.-Jerome  может  ударить  меня,
приводила меня  в  тяжелое  состояние подавленного отчаяния  и
злобы.
   Случалось,   что   Карл  Иваныч,  в  минуту  досады,  лично
расправлялся  с  нами линейкой или помочами; но я без малейшей
досады  вспоминаю об этом. Даже в то время, о котором я говорю
(когда  мне  было  четырнадцать  лет),  ежели бы Карлу Иванычу
случилось  приколотить  меня,  я  хладнокровно  перенес бы его
побои. Карла Иваныча я любил, помнил его с тех пор, как самого
себя,  и привык считать членом своего семейства; но St.-Jerome
был  человек  гордый,  самодовольный,  к  которому я ничего не
чувствовал,  кроме  того  невольного уважения, которое внушали
мне  все  большие.  Карл  Иваныч  был  смешной  старик-дядька,
которого  я любил от души, но ставил все-таки ниже себя в моем
детском понимании общественного положения.
   St.-Jerome,  напротив,  был образованный,  красивый молодой
щеголь, старающийся стать наравне со всеми. Карл Иваныч бранил
и наказывал нас всегда хладнокровно, видно было, что он считал
это хотя необходимою,  но неприятною обязанностью. St.-Jerome,
напротив,  любил драпироваться в роль наставника;  видно было,
когда  он   наказывал  нас,   что  он   делал  это  более  для
собственного удовольствия,  чем для нашей пользы. Он увлекался
своим  величием.  Его  пышные  французские фразы,  которые  он
говорил  с  сильными  ударениями на  последнем  слоге,  accent
circonflex'aie,   были  для  меня  невыразимо  противны.  Карл
Иваныч,  рассердившись,  говорил  "кукольная комедия,  шалунья
мальшик,  шампанская мушка".  St.-Jerome  называл нас  mauvais
sujet,  vilain  garnement  *)  и  т.  п.  названиями,  которые
оскорбляли мое самолюбие.
   ------------
   *) негодяй, мерзавец (фр.).

   Карл Иваныч ставил нас на колени лицом в угол,  и наказание
состояло в физической боли, происходившей от такого положения;
St.-Jerome, выпрямляя грудь и делая величественный жест рукою,
трагическим  голосом  кричал:   "A  genoux,  mauvais  sujet!",
приказывал  становиться на  колени  лицом  к  себе  и  просить
прощения. Наказание состояло в унижении.
   Меня не наказывали,  и  никто даже не напоминал мне о  том,
что со мной случилось;  но я не мог забыть всего, что испытал:
отчаяния, стыда, страха и ненависти в эти два дня. Несмотря на
то,  что с  того времени St.-Jerome,  как казалось,  махнул на
меня рукою,  почти не  занимался мною,  я  не  мог  привыкнуть
смотреть  на  него  равнодушно.  Всякий  раз,  когда  случайно
встречались наши глаза,  мне  казалось,  что  во  взгляде моем
выражается  слишком  явная  неприязнь,   и  я  спешил  принять
выражение равнодушия,  но тогда мне казалось,  что он понимает
мое притворство, я краснел и вовсе отворачивался.
   Одним словом,  мне невыразимо тяжело было иметь с ним какие
бы то ни было отношения.

        Глава XVIII. ДЕВИЧЬЯ 

   Я  чувствовал себя все более и  более одиноким,  и главными
моими удовольствиями были уединенные размышления и наблюдения.
О  предмете  моих  размышлений  расскажу  в  следующей  главе;
театром же  моих  наблюдений преимущественно была  девичья,  в
которой   происходил   весьма   для   меня   занимательный   и
трогательный  роман.   Героиней  этого  романа,   само   собой
разумеется,  была Маша.  Она была влюблена в Василья, знавшего
ее еще тогда,  когда она жила на воле,  и обещавшего еще тогда
на ней жениться.  Судьба,  разлучившая их пять лет тому назад,
снова соединила их в бабушкином доме,  но положила преграду их
взаимной  любви  в  лице  Николая  (родного  дяди  Маши),   не
хотевшего и  слышать о замужестве своей племянницы с Васильем,
которого он называл человеком несообразным и необузданным.
   Преграда эта сделала то,  что прежде довольно хладнокровный
и  небрежный  в  обращении  Василий  вдруг  влюбился  в  Машу,
влюбился так,  как  только способен на  такое чувство дворовый
человек  из  портных,  в  розовой  рубашке и  с  напомаженными
волосами.
   Несмотря  на  то,  что  проявления  его  любви  были весьма
странны  и  несообразны  (например,  встречая  Машу, он всегда
старался причинить ей боль, или щипал ее, или бил ладонью, или
сжимал  ее  с  такой  силой,  что  она  едва  могла переводить
дыхание),  но самая любовь его была искренна, что доказывается
уже  тем, что с той поры, как Николай решительно отказал ему в
руке  своей  племянницы, Василий запил с горя, стал шляться по
кабакам,  буянить - одним словом, вести себя так дурно, что не
раз  подвергался  постыдному наказанию на съезжей. Но поступки
эти  и их последствия, казалось, были заслугой в глазах Маши и
увеличивали  еще  ее любовь к нему. Когда Василий содержался в
части, Маша по целым дням, не осушая глаз, плакала, жаловалась
на свою горькую судьбу Гаше (принимавшей живое участие в делах
несчастных  любовников) и, презирая брань и побои своего дяди,
потихоньку бегала в полицию навещать и утешать своего друга.
   Не гнушайтесь,  читатель, обществом, в которое я ввожу вас.
Ежели в  душе вашей не ослабли струны любви и участия,  то и в
девичьей найдутся звуки,  на которые они отзовутся.  Угодно ли
вам или не  угодно будет следовать за мною,  я  отправляюсь на
площадку лестницы,  с которой мне видно все,  что происходит в
девичьей.  Вот лежанка, на которой стоят утюг, картонная кукла
с разбитым носом,  лоханка, рукомойник; вот окно, на котором в
беспорядке  валяются  кусочек  черного  воска,   моток  шелку,
откушенный зеленый огурец и конфетная коробочка, вот и большой
красный стол,  на  котором,  на  начатом шитье,  лежит кирпич,
обшитый ситцем,  и за которым сидит она в моем любимом розовом
холстинковом платье и  голубой косынке,  особенно привлекающей
мое внимание. Она шьет, изредка останавливаясь, чтобы почесать
иголкой голову  или  поправить свечку,  а  я  смотрю и  думаю:
"Отчего она  не  родилась барыней,  с  этими светлыми голубыми
глазами,  огромной русой косой и  высокой грудью?  Как  бы  ей
пристало сидеть в  гостиной,  в чепчике с розовыми лентами и в
малиновом шелковом капоте, не в таком, какой у Мими, а какой я
видел на Тверском бульваре.  Она бы шила в  пяльцах,  а я бы в
зеркало смотрел на нее,  и,  что бы ни захотела,  я все бы для
нее делал; подавал бы ей салоп, кушанье сам бы подавал..."
   И  что  за  пьяное  лицо  и  отвратительная фигура у  этого
Василья в узком сюртуке, надетом сверх грязной розовой рубашки
навыпуск!  В  каждом  его  телодвижении,  в  каждом изгибе его
спины,   мне   кажется,   что  я   вижу  несомненные  признаки
отвратительного наказания, постигнувшего его...
   - Что,  Вася?  опять...  -  сказала Маша,  втыкая  иголку в
подушку и не поднимая головы навстречу входившему Василью.
   - А что ж?  разве от него добро будет, - отвечал Василий, -
хоть бы решил одним чем-нибудь; а то пропадаю так ни за что, и
все через него.
   - Чай будете пить? - сказала Надежа, другая горничная.
   - Благодарю покорно.  И  ведь за  что ненавидит,  вор этот,
дядя-то твой,  за что?  за то, что платье себе настоящее имею,
за форц за мой,  за походку мою. Одно слово. Эх-ма! - заключил
Василий, махнув рукой.
   - Надо покорным быть,  -  сказала Маша, скусывая нитку, - а
вы так все...
   - Мочи моей не стало, вот что!
   В  это  время  в  комнате бабушки послышался стук  дверью и
ворчливый голос Гаши, приближавшейся по лестнице.
   - Поди  тут  угоди,  когда сама  не  знает,  чего  хочет...
проклятая жисть, каторжная! Хоть бы одно что, прости, господи,
мое согрешение, - бормотала она, размахивая руками.
   - Мое  почтение  Агафье  Михайловне,   -   сказал  Василий,
приподнимаясь ей навстречу.
   - Ну вас тут! Не до твоего почтения, - отвечала она, грозно
глядя на него,  -  и  зачем ходишь сюда?  разве место к девкам
мужчине ходить...
   - Хотел об вашем здоровье узнать - робко сказал Василий.
   - Издохну скоро,  вот какое мое здоровье,  -  еще с большим
гневом, во весь рот прокричала Агафья Михайловна.
   Василий засмеялся.
   - Тут смеяться нечего,  а  коли говорю,  что убирайся,  так
марш!  Вишь,  поганец,  тоже жениться хочет, подлец! Ну, марш,
отправляйся!
   И Агафья Михайловна,  топая ногами,  прошла в свою комнату,
так сильно стукнув дверью, что стекла задрожали в окнах.
   За перегородкой долго еще слышалось, как, продолжая бранить
все и  всех и  проклинать свое житье,  она швыряла свои вещи и
драла за уши свою любимую кошку;  наконец дверь приотворилась,
и в нее вылетела брошенная за хвост, жалобно мяукавшая кошка.
   - Видно,  в  другой раз  прийти чайку  напиться,  -  сказал
Василий шепотом, - до приятного свидания.
   - Ничего,  -  сказала,  подмигивая,  Надежа,  - я вот пойду
самовар посмотрю.
   - Да и сделаю ж я один конец,  -  продолжал Василий,  ближе
подсаживаясь к  Маше,  как только Надежа вышла из  комнаты,  -
либо пойду прямо к  графине,  скажу:  "так и так",  либо уж...
брошу все, бегу на край света, ей-богу.
   - А я как останусь...
   - Одну тебя жалею,  а  то  бы уж даа...вно моя головушка на
воле была, ей-богу, ей-богу.
   - Что  это  ты,   Вася,   мне  свои  рубашки  не  принесешь
постирать,  -  сказала Маша после минутного молчания,  - а то,
вишь,  какая  черная,  -  прибавила она,  взяв  его  за  ворот
рубашки.
   В  это время внизу послышался колокольчик бабушки,  и  Гаша
вышла из своей комнаты.
   - Ну чего,  подлый человек,  от нее добиваешься?  - сказала
она;  толкая в дверь Василья,  который торопливо встал, увидав
ее.  -  Довел девку до евтого, да еще пристаешь, видно, весело
тебе,  оголтелый,  на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу
твоего не было. И чего хорошего в нем нашла? - продолжала она,
обращаясь к Маше. - Мало тебя колотил нынче дядя за него? Нет,
все свое: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова. Дура!
   - Да и не пойду ни за кого, не люблю никого, хоть убей меня
до  смерти  за  него,  -  проговорила Маша,  вдруг  разливаясь
слезами.
   Долго я смотрел на Машу,  которая, лежа на сундуке, утирала
слезы  своей  косынкой,  и,  всячески  стараясь  изменять свой
взгляд на Василья, я хотел найти ту точку зрения, с которой он
мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что
я искренно сочувствовал ее печали,  я никак не мог постигнуть,
каким  образом такое  очаровательное создание,  каким казалась
Маша в моих глазах, могло любить Василья.
   "Когда   я  буду  большой,  -  рассуждал  я  сам  с  собой,
вернувшись  к  себе  на  верх,  - Петровское достанется мне, и
Василий  и Маша будут мои крепостные. Я буду сидеть в кабинете
и  курить  трубку.  Маша  с  утюгом  пройдет в кухню. Я скажу:
"Позовите  ко  мне  Машу".  Она  придет,  и  никого не будет в
комнате...  Вдруг войдет Василий и, когда увидит Машу, скажет:
"Пропала  моя  головушка!"  - и Маша тоже заплачет; а я скажу:
"Василий!  я  знаю,  что ты любишь ее и она тебя любит, на вот
тебе  тысячу рублей, женись на ней, и дай бог тебе счастья", -
а  сам уйду в диванную". Между бесчисленным количеством мыслей
и  мечтаний, без всякого следа проходящих в уме и воображении,
есть  такие,  которые  оставляют в них глубокую чувствительную
борозду;  так что часто, не помня уже сущности мысли, помнишь,
что  было  что-то  хорошее  в  голове, чувствуешь след мысли и
стараешься  снова  воспроизвести ее. Такого рода глубокий след
оставила  в  моей  душе мысль о пожертвовании своего чувства в
пользу   счастья  Маши,  которое  она  могла  найти  только  в
супружестве с Васильем.

        Глава XIX. ОТРОЧЕСТВО 

   Едва ли мне поверят,  какие были любимейшие и постояннейшие
предметы моих размышлений во время моего отрочества, - так как
были несообразны с моим возрастом и положением.  Но,  по моему
мнению,   несообразность  между  положением  человека  и   его
моральной деятельностью есть вернейший признак истины.
   В  продолжение года,  во  время которого я  вел уединенную,
сосредоточенную в самом себе, моральную жизнь, все отвлеченные
вопросы о назначении человека,  о будущей жизни,  о бессмертии
души уже представились мне;  и  детский слабый ум  мой со всем
жаром  неопытности старался уяснить  те  вопросы,  предложение
которых составляет высшую ступень,  до которой может достигать
ум человека, но разрешение которых не дано ему.
   Мне кажется,  что ум  человеческий в  каждом отдельном лице
проходит в  своем развитии по  тому же  пути,  по  которому он
развивается  и  в  целых  поколениях,   что  мысли,  служившие
основанием    различных    философских   теорий,    составляют
нераздельные части ума;  но что каждый человек более или менее
ясно  сознавал  их  еще  прежде,   чем  знал  о  существовании
философских теорий.
   Мысли  эти  представлялись моему  уму  с  такою  ясностью и
поразительностью,  что я  даже старался применять их к  жизни,
воображая,  что  я  первый открываю такие  великие и  полезные
истины.
   Раз  мне пришла мысль,  что счастье не  зависит от  внешних
причин,  а от нашего отношения к ним,  что человек,  привыкший
переносить  страдания,  не  может  был  несчастлив,  и,  чтобы
приучить себя к труду, я, несмотря на страшную боль, держал по
пяти минут в  вытянутых руках лексиконы Татищева или  уходил в
чулан и  веревкой стегал себя по  голой спине так больно,  что
слезы невольно выступали на глазах.
   Другой раз,  вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый
час, каждую минуту, я решил, не понимая, как не поняли того до
сих пор люди,  что человек не  может быть иначе счастлив,  как
пользуясь настоящим и  не помышляя о будущем,  -  и я дня три,
под влиянием этой мысли,  бросил уроки и занимался только тем,
что, лежа на постели, наслаждался чтением какого-нибудь романа
и  едою  пряников с  кроновским медом,  которые  я  покупал на
последние деньги.
   То  раз,  стоя  перед черной доской и  рисуя на  ней  мелом
разные фигуры, я вдруг был поражен мыслью:
   почему симметрия приятна для глаз? что такое симметрия? Это
врожденное  чувство,  отвечал  я  сам  себе.  На  чем  же  оно
основано? Разве во всем в жизни симметрия? Напротив, вот жизнь
- и  я  нарисовал на  доске овальную фигуру.  После жизни душа
переходит в  вечность;  вот  вечность -  и  я  провел с  одной
стороны овальной фигуры черту до самого края доски.  Отчего же
с другой стороны нету такой же черты? Да и в самом деле, какая
же   может  быть  вечность  с   одной  стороны,   мы,   верно,
существовали  прежде  этой  жизни,   хоть  и  потеряли  о  том
воспоминание.
   Это рассуждение, казавшееся мне чрезвычайно новым и ясным и
которого  связь  я с трудом могу уловить теперь, - понравилось
мне  чрезвычайно,  и  я,  взяв  лист бумаги, вздумал письменно
изложить  его;  но при этом в голову мою набралась вдруг такая
бездна  мыслей,  что  я  принужден  был  встать  и пройтись по
комнате.  Когда  я  подошел  к  окну,  внимание  мое  обратила
водовозка, которую запрягал в это время кучер, и все мысли мои
сосредоточились  на  решении  вопроса:  в  какое  животное или
человека  перейдет  душа  этой водовозки, когда она околеет? В
это  время  Володя, проходя через комнату, улыбнулся, заметив,
что  я  размышлял о чем-то, и этой улыбки мне достаточно было,
чтобы понять, что все то, о чем я думал, была ужаснейшая гиль.
   Я  рассказал этот  почему-то  мне  памятный  случай  только
затем, чтобы дать понять читателю о том, в каком роде были мои
умствования.
   Но ни одним из всех философских направлений я  не увлекался
так,  как  скептицизмом,  который одно  время  довел  меня  до
состояния,  близкого сумасшествию.  Я  воображал,  что,  кроме
меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы
не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них
обращаю внимание,  и  что,  как скоро я перестаю думать о них,
образы эти  тотчас же  исчезают.  Одним  словом,  я  сошелся с
Шеллингом в  убеждении,  что  существуют не  предметы,  а  мое
отношение к  ним.  Были  минуты,  что  я,  под  влиянием  этой
постоянной идеи,  доходил до такой степени сумасбродства,  что
иногда быстро оглядывался в противоположную сторону,  надеясь,
врасплох, застать пустоту (neant) там, где меня не было.
   Жалкая,  ничтожная  пружина  моральной  деятельности  -  ум
человека!
   Слабый  ум  мой  не  мог  проникнуть  непроницаемого,  а  в
непосильном труде терял одно за другим убеждения,  которые для
счастья  моей  жизни  я   никогда  бы   не  должен  был  сметь
затрогивать.
   Из всего этого тяжелого морального труда я не вынес ничего,
кроме  изворотливости ума,  ослабившей во  мне  силу  воли,  и
привычки  к   постоянному  моральному  анализу,   уничтожившей
свежесть чувства и ясность рассудка.
   Отвлеченные   мысли   образуются   вследствие   способности
человека уловить сознанием в известный момент состояние души и
перенести  его  в  воспоминание  Склонность  моя к отвлеченным
размышлениям  до  такой  степени  неестественно развила во мне
сознание,  что  часто,  начиная думать о самой простой вещи, я
впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже
о  вопросе,  занимавшем  меня,  а  думал о том, о чем я думал.
Спрашивая  себя:  о чем я думаю? - я отвечал: я думаю, о чем я
думаю.  А  теперь о чем я думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я
думаю. и так далее. Ум за разум заходил...
   Однако философские открытия,  которые я делал,  чрезвычайно
льстили  моему  самолюбию:  я  часто  воображал  себя  великим
человеком,  открывающим  для  блага  всего  человечества новые
истины,  и  с  гордым  сознанием своего достоинства смотрел на
остальных смертных;  но,  странно,  приходя  в  столкновение с
этими смертными,  я робел перед каждым, и чем выше ставил себя
в  собственном мнении,  тем  менее был  способен с  другими не
только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог
даже  привыкнуть не  стыдиться за  каждое свое  самое  простое
слово и движение.

        Глава XX. ВОЛОДЯ  

   Да,  чем  дальше подвигаюсь я  в  описании этой  поры  моей
жизни,  тем тяжелее и труднее становится оно для меня.  Редко,
редко  между  воспоминаниями за  это  время  нахожу  я  минуты
истинного теплого чувства,  так  ярко и  постоянно освещавшего
начало  моей  жизни.  Мне  невольно  хочется  пробежать скорее
пустыню  отрочества и  достигнуть той  счастливой поры,  когда
снова истинно нежное,  благородное чувство дружбы ярким светом
озарило  конец   этого  возраста  и   положило  начало  новой,
исполненной прелести и поэзии, поре юности.
   Не стану час за часом следить за своими воспоминаниями,  но
брошу быстрый взгляд на главнейшие из них с  того времени,  до
которого я  довел свое повествование,  и  до сближения моего с
необыкновенным человеком,  имевшим решительное и  благотворное
влияние на мой характер и направление.
   Володя на днях поступает в университет, учители уже ходят к
нему отдельно,  и  я  с завистью и невольным уважением слушаю,
как  он,  бойко  постукивая мелом  о  черную доску,  толкует о
функциях,  синусах,  координатах и т.  п., которые кажутся мне
выражениями   недосягаемой  премудрости.   Но   вот   в   одно
воскресенье,  после  обеда,  в  комнате бабушки собираются все
учители,  два  профессора и  в  присутствии папа  и  некоторых
гостей делают репетицию университетского экзамена,  в  котором
Володя,  к великой радости бабушки,  выказывает необыкновенные
познания. Мне тоже делают вопросы из некоторых предметов, но я
оказываюсь весьма плох,  и профессоры, видимо, стараются перед
бабушкой скрыть мое  незнание,  что  еще  более конфузит меня.
Впрочем,   на  меня  мало  и  обращают  внимания:  мне  только
пятнадцать лет,  следовательно,  остается еще год до экзамена.
Володя только к  обеду сходит вниз,  а целые дни и даже вечера
проводит на  верху за  занятиями,  не  по  принуждению,  а  по
собственному желанию.  Он  чрезвычайно самолюбив  и  не  хочет
выдержать экзамен посредственно, а отлично.
   Но  вот  наступил день  первого экзамена.  Володя  надевает
синий   фрак   с   бронзовыми  пуговицами,   золотые  часы   и
лакированные сапоги;  к  крыльцу подают  фаэтон папа,  Николай
откидывает  фартук,   и   Володя   с   St.-Jerome'ом  едут   в
университет.  Девочки,  в особенности Катенька,  с радостными,
восторженными  лицами  смотрят  в   окно  на  стройную  фигуру
садящегося в экипаж Володи,  папа говорит: "Дай бог, дай бог",
- а бабушка,  тоже притащившаяся к окну, со слезами на глазах,
крестит Володю до тех пор,  пока фаэтон не скрывается за углом
переулка, и шепчет что-то.
   Володя  возвращается.  Все  с  нетерпением спрашивают  его:
"Что?  хорошо?  сколько?",  но уже по веселому лицу его видно,
что  хорошо.  Володя получил пять.  На  другой день с  теми же
желаниями успеха и  страхом провожают его и встречают с тем же
нетерпением и радостию.  Так проходит девять дней.  На десятый
день  предстоит последний,  самый  трудный  экзамен  -  закона
божьего,  все стоят у окна и еще с большим нетерпением ожидают
его. Уже два часа, а Володи нет.
   - Боже  мой!  Батюшки!!!  они!!  они!!  -  кричит  Любочка,
прильнув к стеклу.
   И  действительно,  в  фаэтоне рядом  с  St.-Jerome'ом сидит
Володя,  но  уже  не  в  синем  фраке  и  серой фуражке,  а  в
студенческом мундире с шитым голубым воротником, в треугольной
шляпе и с позолоченной шпагой на боку.
   - Что, ежели бы ты была жива! - вскрикивает бабушка, увидав
Володю в мундире, и падает в обморок.
   Володя  с  сияющим  лицом  вбегает  в  переднюю,  целует  и
обнимает меня,  Любочку,  Мими и  Катеньку,  которая при  этом
краснеет до  самых ушей.  Володя не помнит себя от радости.  И
как он хорош в  этом мундире!  Как идет голубой воротник к его
чуть пробивающимся черным усикам!  Какая у него тонкая длинная
талия и  благородная походка!  В  этот  достопамятный день все
обедают в комнате бабушки,  на всех лицах сияет радость,  и за
обедом,  во время пирожного, дворецкий, с прилично-величавой и
вместе  веселой  физиономией,  приносит завернутую в  салфетку
бутылку шампанского.  Бабушка в первый раз после кончины maman
пьет шампанское,  выпивает целый бокал,  поздравляя Володю,  и
снова плачет от  радости,  глядя на  него.  Володя уже  один в
собственном экипаже выезжает со двора,  принимает к себе своих
знакомых,  курит табак, ездит на балы, и даже я сам видел, как
раз он в  своей комнате выпил две бутылки шампанского с своими
знакомыми и  как  они  при  каждом  бокале  называли  здоровье
каких-то таинственных особ и спорили о том, кому достанется le
fond de la bouteille *).  Он обедает, однако, регулярно дома и
после  обеда  по-прежнему усаживается в  диванной и  о  чем-то
вечно  таинственно беседует с  Катенькой;  но  сколько я  могу
слышать -  как не принимающий участия в их разговорах,  -  они
толкуют только  о  героях  и  героинях прочитанных романов,  о
ревности,  о  любви;  и я никак не могу понять,  что они могут
находить внимательного в  таких  разговорах и  почему они  так
тонко улыбаются и горячо спорят.
   -----------
   *)последний глоток (фр.).

   Вообще я  замечаю,  что  между Катенькой и  Володей,  кроме
понятной дружбы между товарищами детства,  существуют какие-то
странные  отношения,   отдаляющие  их  от  нас  и  таинственно
связывающие их между собой.

        Глава XXI. КАТЕНЬКА И ЛЮБОЧКА 

   Катеньке шестнадцать лет;  она  выросла;  угловатость форм,
застенчивость и  неловкость движений,  свойственные девочке  в
переходном возрасте,  уступили место  гармонической свежести и
грациозности только  что  распустившегося цветка;  но  она  не
переменилась Те же светло-голубые глаза и  улыбающийся взгляд,
тот же,  составляющий почти одну линию со лбом, прямой носик с
крепкими ноздрями и  ротик с светлой улыбкой,  те же крошечные
ямочки на розовых прозрачных щечках,  те же беленькие ручки...
и  к  ней  по-прежнему  почему-то  чрезвычайно  идет  название
чистенькой девочки.  Нового в  ней  только густая русая  коса,
которую она  носит как  большие,  и  молодая грудь,  появление
которой заметно радует и стыдит ее.
   Несмотря на то,  что Любочка всегда росла и воспитывалась с
нею вместе, она во всех отношениях совсем другая девочка.
   Любочка невысока ростом и, вследствие английской болезни, у
нее  ноги  до сих пор еще гусем и прегадкая талия. Хорошего во
всей  ее  фигуре  только  глаза,  и  глаза  эти  действительно
прекрасны  -  большие, черные, и с таким неопределимо приятным
выражением  важности и наивности, что они не могут не оставить
внимания. Любочка во всем проста и натуральна; Катенька же как
будто  хочет  быть  похожей на кого-то. Любочка смотрит всегда
прямо  и  иногда, остановив на ком-нибудь свои огромные черные
глаза, не спускает их так долго, что ее бранят за это, говоря,
что   это  неучтиво;  Катенька,  напротив,  опускает  ресницы,
щурится и уверяет, что она близорука, тогда как я очень хорошо
знаю,  что  она прекрасно видит. Любочка не любит ломаться при
посторонних,  и, когда кто-нибудь при гостях начинает целовать
ее,  она  дуется  и  говорит,  что терпеть не может нежностей;
Катенька,  напротив, при гостях всегда делается особенно нежна
к  Мими  и любит, обнявшись с какой-нибудь девочкой, ходить по
зале.  Любочка  страшная хохотунья и иногда, в припадке смеха,
машет   руками   и  бегает  по  комнате;  Катенька,  напротив,
закрывает  рот  платком  или  руками, когда начинает смеяться.
Любочка  всегда  сидит  прямо  и  ходит опустив руки; Катенька
держит  голову  несколько  набок  и ходит сложив руки. Любочка
всегда  ужасно  рада,  когда  ей  удается поговорить с большим
мужчиной,  и  говорит,  что  она  непременно  выйдет  замуж за
гусара; Катенька же говорит, что все мужчины ей гадки, что она
никогда  не  выйдет замуж, и делается совсем другая, как будто
она боится чего-то, когда мужчина говорит с ней. Любочка вечно
негодует  на  Мими  за то, что ее так стягивают корсетами, что
"дышать  нельзя", и любит покушать; Катенька, напротив, часто,
поддевая  палец под мыс своего платья, показывает нам, как оно
ей  широко,  и  ест  чрезвычайно  мало. Любочка любит рисовать
головки;  Катенька  же  рисует только цветы и бабочек. Любочка
играет  очень отчетливо фильдовские концерты, некоторые сонаты
Бетховена;  Катенька  играет  варьяции  и  вальсы, задерживает
темп, стучит, беспрестанно берет педаль и, прежде чем начинать
играть что-нибудь, с чувством берет три аккорда arpeggio...
   Но  Катенька,  по моему тогдашнему мнению, больше похожа на
большую, и поэтому гораздо больше мне нравится.

        Глава XXII. ПАПА

   Папа  особенно  весел  с  тех  пор,  как  Володя поступил в
университет,  и чаще обыкновенного приходит обедать к бабушке.
Впрочем,  причина его веселья, как я узнал от Николая, состоит
в  том,  что  он  в последнее время выиграл чрезвычайно много.
Случается  даже,  что он вечером, перед клубом, заходит к нам,
садится за фортепьяно, собирает нас вокруг себя и, притоптывая
своими  мягкими  сапогами  (он  терпеть  не  может  каблуков и
никогда  не  носит  их), поет цыганские песни. И надобно тогда
видеть  смешной  восторг его любимицы Любочки, которая с своей
стороны  обожает  его. Иногда он приходит в классы и с строгим
лицом  слушает,  как я сказываю уроки, но по некоторым словам,
которыми  он  хочет  поправить  меня,  я замечаю, что он плохо
знает то, чему меня учат. Иногда он потихоньку мигает и делает
нам  знаки,  когда бабушка начинает ворчать и сердится на всех
без причины. "Ну, досталось же нам, дети", - говорит он потом.
Вообще   он   понемногу   спускается   в  моих  глазах  с  той
недосягаемой   высоты,   на   которую   его   ставило  детское
воображение.  Я  с  тем же искренним чувством любви и уважения
целую  его  большую  белую руку, но уже позволяю себе думать о
нем,  обсуживать  его  поступки, и мне невольно приходят о нем
такие  мысли,  присутствие  которых  пугает  меня.  Никогда не
забуду   я   случая,  внушившего  мне  много  таких  мыслей  и
доставившего мне много моральных страданий.
   Один  раз,  поздно вечером,  он,  в  черном фраке  и  белом
жилете,  вошел в  гостиную с  тем,  чтобы взять с собой на бал
Володю,  который в это время одевался в своей комнате. Бабушка
в  спальне дожидалась,  чтобы Володя пришел показаться ей (она
имела  привычку  перед  каждым  балом  призывать его  к  себе,
благословлять,  осматривать и  давать  наставления).  В  зале,
освещенной только одной лампой, Мими с Катенькой ходила взад и
вперед,  а  Любочка сидела за роялем и твердила второй концерт
Фильда, любимую пьесу maman.
   Никогда ни в  ком не встречал я такого фамильного сходства,
как между сестрой и  матушкой.  Сходство это заключалось не  в
лице, не в сложении, но в чем-то неуловимом: в руках, в манере
ходить, в особенности в голосе и в некоторых выражениях. Когда
Любочка сердилась и  говорила:  "целый век  не  пускают",  это
слово целый век,  которое имела тоже  привычку говорить maman,
она  выговаривала  так,   что,  казалось,  слышал  ее,  как-то
протяжно:  це-е-лый  век;  но  необыкновеннее всего  было  это
сходство в  игре ее на фортепьяно и  во всех приемах при этом:
она так же оправляла
   платье,  так же поворачивала листы левой рукой сверху,  так
же с досады кулаком била по клавишам,  когда долго не удавался
трудный пассаж,  и говорила: "ах, бог мой", и та же неуловимая
нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры,
так хорошо названной jeu perle *),  прелести которой не  могли
заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
   ----------
   *) бисерной игрой (фр.)

   Папа вошел в комнату скорыми маленькими шажками и подошел к
Любочке, которая перестала играть, увидев его.
   - Нет,  играй,  Люба, играй, - сказал он, усаживая ее, - ты
знаешь, как я люблю тебя слушать...
   Любочка продолжала играть,  а папа долго,  облокотившись на
руку,  сидел  против нее;  потом,  быстро подернув плечом,  он
встал и стал ходить по комнате. Подходя к роялю, он всякий раз
останавливался и  долго  пристально  смотрел  на  Любочку.  По
движениям и  походке его я  замечал,  что он  был в  волнении.
Пройдя несколько раз  по  зале,  он,  остановившись за  стулом
Любочки,   поцеловал  ее  в  черную  голову  и  потом,  быстро
поворотившись,  опять продолжал свою прогулку.  Когда, окончив
пьесу,  Любочка подошла к  нему с вопросом:  "Хорошо ли?",  он
молча взял ее за голову и  стал целовать в лоб и глаза с такою
нежностию, какой я никогда не видывал от него.
   - Ах,  бог  мой!  ты  плачешь!  -  вдруг  сказала  Любочка,
выпуская из рук цепочку его часов и  уставляя на его лицо свои
большие удивленные глаза.  -  Прости  меня,  голубчик папа,  я
совсем забыла, что это мамашина пьеса.
   - Нет,  друг мой,  играй почаще,  -  сказал он  дрожащим от
волнения голосом, - коли бы ты знала, как мне хорошо поплакать
с тобой...
   Он  еще раз поцеловал ее и,  стараясь пересилить внутреннее
волнение,  подергивая плечом,  вышел  в  дверь,  ведущую через
коридор в комнату Володи.
   - Вольдемар!  скоро ли  ты?  -  крикнул он,  останавливаясь
посреди коридора.  В  это  самое  время  мимо  него  проходила
горничная Маша,  которая,  увидав барина,  потупилась и хотела
обойти его. Он остановил ее.
   - А ты все хорошеешь, - сказал он, наклонясь к ней.
   Маша покраснела и еще более опустила голову.
   - Позвольте, - прошептала она.
   - Вольдемар, что ж, скоро ли? - повторил папа, подергиваясь
и покашливая, когда Маша прошла мимо и он увидал меня...
   Я  люблю отца,  но ум человека живет независимо от сердца и
часто вмещает в себя мысли, оскорбляющие чувство, непонятные и
жестокие для  него.  И  такие мысли,  несмотря на  то,  что  я
стараюсь удалить их, приходят мне...

        Глава XXIII. БАБУШКА 

   Бабушка со  дня на день становится слабее;  ее колокольчик,
голос ворчливой Гаши  и  хлопанье дверями чаще  слышатся в  ее
комнате,   и   она  принимает  нас  уже  не  в   кабинете,   в
вольтеровском  кресле,  а  в  спальне,  в  высокой  постели  с
подушками,  обшитыми кружевами. Здороваясь с нею, я замечаю на
ее  руке  бледно-желтоватую глянцевую  опухоль,  а  в  комнате
тяжелый запах,  который пять лет  тому назад слышал в  комнате
матушки.  Доктор три  раза в  день бывает у  нее,  и  было уже
несколько  консультаций.  Но  характер,  гордое  и  церемонное
обращение ее  со  всеми домашними,  а  в  особенности с  папа,
нисколько не  изменились;  она точно так же растягивает слова,
поднимает брови и говорит: "Мой милый".
   Но вот несколько дней нас уже не пускают к ней, и раз утром
St.-Jerome,  во время классов, предлагает мне ехать кататься с
Любочкой  и  Катенькой  Несмотря  на то, что, садясь в сани, я
замечаю,  что перед бабушкиными окнами улица устлана соломой и
что  какие-то  люди  в синих чуйках стоят около наших ворот, я
никак  не  могу понять, для чего нас посылают кататься в такой
неурочный  час.  В  этот  день,  во  все  время  катанья, мы с
Любочкой   находимся   почему-то   в   том   особенно  веселом
расположении  духа,  в  котором  каждый простой случай, каждое
слово, каждое движение заставляют смеяться.
   Разносчик,  схватившись за  лоток,  рысью  перебегает через
дорогу,  и  мы смеемся.  Оборванный ванька галопом,  помахивая
концами вожжей,  догоняет наши сани,  и мы хохочем.  У Филиппа
зацепился кнут  за  полоз саней;  он,  оборачиваясь,  говорит:
"Эх-ма",  -  и мы помираем со смеху.  Мими с недовольным видом
говорит, что только глупые смеются без причины, и Любочка, вся
красная от напряжения сдержанного смеха, исподлобья смотрит на
меня.   Глаза  наши  встречаются,   и   мы   заливаемся  таким
гомерическим хохотом,  что у  нас на глазах слезы,  и  мы не в
состоянии удержать порывов смеха,  который душит  нас.  Только
что мы немного успокоиваемся, я взглядываю на Любочку и говорю
заветное словечко, которое у нас в моде с некоторого времени и
которое уже всегда производит смех, и снова мы заливаемся.
   Подъезжая назад к дому, я только открываю рот, чтоб сделать
Любочке одну прекрасную гримасу, как глаза мои поражает черная
крышка гроба,  прислоненная к половинке двери нашего подъезда,
и рот мой остается в том же искривленном положении.
   - Votre  grand-mere  est  morte!*)  -  говорит St-Jerome  с
бледным лицом, выходя нам навстречу.
   ------------
   *) Ваша бабушка умерла! (фр.)

   Все время,  покуда тело бабушки стоит в  доме,  я испытываю
тяжелое чувство страха смерти,  то  есть  мертвое тело  живо и
неприятно  напоминает  мне  то,   что  и   я   должен  умереть
когда-нибудь,  чувство, которое почему-то привыкли смешивать с
печалью.  Я не жалею о бабушке, да едва ли кто-нибудь искренно
жалеет  о  ней.   Несмотря  на  то,  что  дом  полон  траурных
посетителей,  никто не  жалеет о  ее  смерти,  исключая одного
лица,  которого неистовая горесть невыразимо поражает меня.  И
лицо это -  горничная Гаша.  Она уходит на чердак,  запирается
там, не переставая плачет, проклинает самое себя, рвет на себе
волосы, не хочет слышать никаких советов и говорит, что смерть
для  нее  остается единственным утешением после потери любимой
госпожи.
   Опять повторяю,  что неправдоподобность в деле чувства есть
вернейший признак истины.
   Бабушки уже нет,  но еще в  нашем доме живут воспоминания и
различные толки о ней.  Толки эти преимущественно относятся до
завещания, которое она сделала перед кончиной и которого никто
не  знает,  исключая ее  душеприказчика,  князя Ивана Иваныча.
Между бабушкиными людьми я  замечаю некоторое волнение,  часто
слышу толки о том, кто кому достанется, и, признаюсь, невольно
и с радостью думаю о том, что мы получаем наследство.
   После  шести  недель  Николай,  всегдашняя газета  новостей
нашего дома, рассказывает мне, что бабушка оставила все имение
Любочке, поручив до ее замужества опеку не папа, а князю Ивану
Иванычу.

        Глава XXIV. Я 

   До  поступления  в  университет  мне  остается  уже  только
несколько месяцев. Я учусь хорошо. Не только без страха ожидаю
учителей, но даже чувствую некоторое удовольствие в классе.
   Мне  весело -  ясно и  отчетливо сказать выученный урок.  Я
готовлюсь в математический факультет,  и выбор этот, по правде
сказать,  сделан мной единственно потому,  что слова:  синусы,
тангенсы,   дифференциалы,   интегралы  и  т.  д.  чрезвычайно
нравятся мне.
   Я   гораздо   ниже  ростом  Володи,  широкоплеч  и  мясист,
по-прежнему  дурен  и  по-прежнему  мучусь  этим.  Я  стараюсь
казаться  оригиналом.  Одно утешает меня: это то, что про меня
папа  сказал  как-то, что у меня умная рожа, и я вполне верю в
это.
   St.-Jerome доволен мною,  хвалит меня,  и  я  не  только не
ненавижу его,  но,  когда  он  иногда  говорит,  что  с  моими
способностями,  с  моим  умом  стыдно  не  сделать  того-то  и
того-то, мне кажется даже, что я люблю его.
   Наблюдения  мои  в  девичьей  давно  уже  прекратились, мне
совестно  прятаться  за  двери,  да притом и убеждение в любви
Маши   к   Василью,   признаюсь,   несколько   охладило  меня.
Окончательно  же  исцеляет  меня  от  этой  несчастной страсти
женитьба   Василья,   для  которой  я  сам,  по  просьбе  его,
испрашиваю у папа позволения.
   Когда молодые,  с  конфетами на  подносе,  приходят к  папа
благодарить его, и Маша, в чепчике с голубыми лентами, тоже за
что-то  благодарит  всех  нас,  целуя  каждого  в  плечико,  я
чувствую только  запах  розовой помады  от  ее  волос,  но  ни
малейшего волнения.
   Вообще,  я  начинаю понемногу исцеляться от моих отроческих
недостатков,  исключая,  впрочем,  главного,  которому суждено
наделать  мне  еще  много  вреда  в  жизни,   -  склонности  к
умствованию.

        Глава XXV. ПРИЯТЕЛИ ВОЛОДИ 

   Хотя  в обществе знакомых Володи я играл роль, оскорблявшую
мое  самолюбие,  я  любил  сидеть  в его комнате, когда у него
бывали  гости,  и  молча наблюдать все, что там делалось. Чаще
других  приходили  к  Володе  адъютант  Дубков и студент князь
Нехлюдов-Дубков  был  маленький жилистый брюнет, уже не первой
молодости  и  немного  коротконожка, но недурен собой и всегда
весел. Он был один из тех ограниченных людей, которые особенно
приятны  именно  своей ограниченностью, которые не в состоянии
видеть предметы с различных сторон и которые вечно увлекаются.
Суждения  этих людей бывают односторонни и ошибочны, но всегда
чистосердечны  и  увлекательны.  Даже  узкий эгоизм их кажется
почему-то простительным и милым. Кроме того, для Володи и меня
Дубков  имел  двоякую  прелесть  -  воинственной наружности и,
главное,  возраста,  с  которым  молодые  люди почему-то имеют
привычку смешивать понятие порядочности (comme il faut), очень
высоко  ценимую в эти года. Впрочем, Дубков и в самом деле был
тем,  что  называют "un homme comme il faut"*). Одно, что было
мне неприят но, - это то, что Володя как будто стыдился иногда
перед ним за мои самые невинные поступки, а всего более за мою
молодость.
   --------------
   *) благовоспитанный человек (фр.).

   Нехлюдов  был   нехорош  собой:   маленькие  серые   глаза,
невысокий крутой лоб,  непропорциональная длина рук  и  ног не
могли  быть  названы красивыми чертами.  Хорошего было  в  нем
только  -  необыкновенно высокий  рост,  нежный  цвет  лица  и
прекрасные зубы.  Но  лицо  это  получало такой оригинальный и
энергический   характер   от    узких,    блестящих   глаз   и
переменчивого,    то   строгого,   то   детски-неопределенного
выражения улыбки, что нельзя было не заметить его
   Он,  казалось, был очень стыдлив, потому что каждая малость
заставляла его краснеть до самых ушей; но застенчивость его не
походила  на  мою.  Чем больше он краснел, тем больше лицо его
выражало  решимость.  Как  будто он сердился на самого себя за
свою слабость.
   Несмотря на то,  что он казался очень дружным с  Дубковым и
Володей,  заметно было, что только случай соединил его с ними.
Направления их были совершенно различны:  Володя и  Дубков как
будто боялись всего,  что было похоже на серьезные рассуждения
и чувствительность; Нехлюдов, напротив, был энтузиаст в высшей
степени и часто,  несмотря на насмешки, пускался в рассуждения
о  философских вопросах и  о чувствах.  Володя и Дубков любили
говорить о  предметах своей  любви (и  бывали влюблены вдруг в
нескольких и оба в одних и тех же); Нехлюдов, напротив, всегда
серьезно сердился, когда ему намекали на его любовь к какой-то
рыженькой.
   Володя и  Дубков часто позволяли себе,  любя,  подтрунивать
над своими родными; Нехлюдова, напротив, можно было вывести из
себя, с невыгодной стороны намекнув на его тетку, к которой он
чувствовал какое-то  восторженное обожание.  Володя  и  Дубков
после  ужина  ездили  куда-то  без  Нехлюдова и  называли  его
красной девушкой...
   Князь  Нехлюдов  поразил  меня  с  первого  раза  как своим
разговором,  так  и  наружностью. Но несмотря На то, что в его
направлении  я находил много общего с своим - или, может быть,
именно  поэтому,  -  чувство, которое он внушил мне, когда я в
первый раз увидал его, было далеко не приязненное.
   Мне не нравились его быстрый взгляд,  твердый голос, гордый
вид,  но  более всего совершенное равнодушие,  которое он  мне
оказывал.   Часто  во  время  разговора  мне  ужасно  хотелось
противоречить  ему;  в  наказание  за  его  гордость  хотелось
переспорить его, доказать ему, что я умен, несмотря на то, что
он  не  хочет обращать на меня никакого внимания.  Стыдливость
удерживала меня.

        Глава XXVI. РАССУЖДЕНИЯ  

   Володя лежал с  ногами на диване и,  облокотившись на руку,
читал  какой-то  французский роман,  когда  я,  после вечерних
классов,  по своему обыкновению, вошел к нему в комнату. Он на
секунду приподнял голову,  чтобы взглянуть на  меня,  и  снова
принялся за чтение - движение самое простое и естественное, но
которое заставило меня  покраснеть.  Мне  показалось,  что  во
взгляде его выражался вопрос, зачем я пришел сюда, а в быстром
наклонении головы желание скрыть от меня значение взгляда. Эта
склонность  придавать  значение   самому   простому   движению
составляла во  мне  характеристическую черту того возраста.  Я
подошел к столу и тоже взял книгу; но, прежде чем начал читать
ее,  мне  пришло в  голову,  что  как-то  смешно,  что мы,  не
видавшись целый день, ничего не говорим друг другу.
   - Что, ты дома будешь нынче вечером?
   - Не знаю, а что?
   - Так, - сказал я и, замечая, что разговор не клеится, взял
книгу и начал читать.
   Странно,  что  с  глазу на глаз мы по целым часам проводили
молча  с  Володей,  но достаточно было только присутствия даже
молчаливого третьего лица, чтобы между нами завязывались самые
интересные  и  разнообразные  разговоры.  Мы  чувствовали, что
слишком  хорошо  знаем друг друга. А слишком много или слишком
мало знать друг друга одинаково мешает сближению.
   - Володя дома? - послышался в передней голос Дубкова.
   - Дома,  -  сказал Володя,  спуская ноги  и  кладя книгу на
стол. Дубков и Нехлюдов, в шинелях и шляпах, вошли в комнату.
   - Что ж, едем в театр, Володя?
   - Нет, мне некогда, - отвечал Володя, краснея.
   - Ну, вот еще! поедем, пожалуйста.
   - Да у меня и билета нет.
   - Билетов сколько хочешь у входа.
   - Погоди,  я  сейчас приду,  -  уклончиво отвечал Володя и,
подергивая плечом, вышел из комнаты.
   Я знал,  что Володе очень хотелось ехать в театр,  куда его
звал Дубков;  что он отказывался потому только,  что у него не
было денег,  и что он вышел затем,  чтобы у дворецкого достать
взаймы пять рублей до будущего жалованья.
   - Здравствуйте,  дипломат!  -  сказал  Дубков,  подавая мне
руку.
   Приятели Володи называли меня дипломатом,  потому что  раз,
после  обеда  у   покойницы  бабушки,   она  как-то  при  них,
разговорившись о нашей будущности,  сказала,  что Володя будет
военный,  а что меня она надеется видеть дипломатом,  в черном
фраке и  с  прической a  la coq,  составлявшей,  по ее мнению,
необходимое условие дипломатического звания.
   - Куда это ушел Володя? - спросил меня Нехлюдов.
   - Не знаю,  - отвечал я, краснея при мысли, что они, верно,
догадываются, зачем вышел Володя.
   - Верно,  у него денег нет! правда? О! дипломат! - прибавил
он  утвердительно,  объясняя мою  улыбку.  -  У  меня тоже нет
денег, а у тебя есть, Дубков?
   - Посмотрим, - сказал Дубков, доставая кошелек и ощупывая в
нем   весьма   тщательно   несколько   мелких   монет   своими
коротенькими пальцами.  - Вот пятацок, вот двугривеницик, а то
ффффю! - сказал он, делая комический жест рукою.
   В это время Володя вошел в комнату.
   - Ну что, едем?
   - Нет.
   - Как ты смешон! - сказал Нехлюдов, - отчего ты не скажешь,
что у тебя нет денег. Возьми мой билет, коли хочешь.
   - А ты как же?
   - Он поедет к кузинам в ложу, - сказал Дубков.
   - Нет, я совсем не поеду.
   - Отчего?
   - Оттого, что, ты знаешь, я не люблю сидеть в ложе.
   - Отчего?
   - Не люблю, мне неловко.
   - Опять старое!  не понимаю, отчего тебе может быть неловко
там, где все тебе очень рады. Это смешно, mon cher*).
   -------
   *) мой дорогой (фр.).

   - Что ж  делать,  si e  suis timide!*) Я уверен,  ты в жизни
своей никогда не  краснел,  а  я  всякую минуту,  от  малейших
пустяков! - сказал он, краснея в это же время.
   ----------
   *) если я застенчив! (фр.)

   - Savez  vous,  d'ou  vient  vorte timidite?..  d'un  exces
d'amour propre, mon cher*), - сказал Дубков покровительственным
тоном.
   --------
   *)  Знаете,  отчего  происходит  ваша  застенчивость?..  от
избытка самолюбия, мой дорогой (фр.).

   - Какой  тут  exces  d'amour  propre!  -  отвечал Нехлюдов,
задетый за живое.  -  Напротив,  я стыдлив оттого,  что у меня
слишком мало amour propre;  мне все кажется,  напротив, что со
мной неприятно, скучно... от этого...
   - Одевайся же,  Володя!  -  сказал Дубков, схватывая его за
плечи и снимая с него сюртук. - Игнат, одеваться барину!
   - От этого со мной часто бывает... - продолжал Нехлюдов.
   Но Дубков уже не слушал его.  "Трала-ла та-ра-ра-ла-ла",  -
запел он какой-то мотив.
   - Ты не отделался,  - сказал Нехлюдов, - я тебе докажу, что
стыдливость происходит совсем не от самолюбия.
   - Докажешь, ежели поедешь с нами.
   - Я сказал, что не поеду.
   - Ну,  так  оставайся  тут  и  доказывай  дипломату,  а  мы
приедем, он нам расскажет.
   - И докажу,  -  возразил Нехлюдов с детским своенравием,  -
только приезжайте скорей.
   - Как вы думаете: я самолюбив? - сказал он, подсаживаясь ко
мне.
   Несмотря на то,  что у  меня на этот счет было составленное
мнение,  я так оробел от этого неожиданного обращения,  что не
скоро мог ответить ему.
   - Я думаю,  что да,  -  сказал я,  чувствуя,  как голос мой
дрожит и  краска покрывает лицо при  мысли,  что  пришло время
доказать ему,  что я  умный,  -  я  думаю,  что всякий человек
самолюбив,  и  все  то,  что  ни  делает  человек,  -  все  из
самолюбия.
   - Так  что же,  по-вашему,  самолюбие?  -  сказал Нехлюдов,
улыбаясь несколько презрительно, как мне показалось.
   - Самолюбие,  -  сказал я,  -  есть убеждение в том,  что я
лучше и умнее всех людей.
   - Да как же могут быть все в этом убеждены?
   - Уж я не знаю, справедливо ли или нет, только никто, кроме
меня,  не признается;  я убежден, что я умнее всех на свете, и
уверен, что вы тоже уверены в этом.
   - Нет,  я  про  себя первого скажу,  что я  встречал людей,
которых признавал умнее себя, - сказал Нехлюдов.
   - Не может быть, - отвечал я с убеждением.
   - Неужели вы в самом деле так думаете?  -  сказал Нехлюдов,
пристально вглядываясь в меня.
   - Серьезно, - отвечал я.
   И тут мне вдруг пришла мысль, которую я тотчас же высказал:
   - Я  вам  это  докажу.  Отчего мы  самих себя  любим больше
других?..  Оттого,  что  мы  считаем себя лучше других,  более
достойными любви.  Ежели бы мы находили других лучше себя,  то
мы  бы  и  любили их больше себя,  а  этого никогда не бывает.
Ежели и бывает,  то все-таки я прав,  - прибавил я с невольной
улыбкой самодовольствия.
   Нехлюдов помолчал с минуту.
   - Вот я никак не думал, чтобы вы были так умны! - сказал он
мне   с  такой  добродушной,  милой  улыбкой,  что  вдруг  мне
показалось, что я чрезвычайно счастлив.
   Похвала так могущественно действует не  только на  чувство,
но  и  на  ум  человека,  что  под  ее  приятным  влиянием мне
показалось, что я стал гораздо умнее, и мысли одна за другой с
необыкновенной быстротой набирались мне в голову.  С самолюбия
мы незаметно перешли к  любви,  и на эту тему разговор казался
неистощимым.   Несмотря  на  то,   что  наши  рассуждения  для
постороннего   слушателя    могли    показаться    совершенной
бессмыслицею -  так они были неясны и одно-сторонни, - для нас
они  имели  высокое  значение.   Души  наши  так  хорошо  были
настроены  на   один   лад,   что   малейшее  прикосновение  к
какой-нибудь  струне  одного находило отголосок в  другом.  Мы
находили удовольствие именно в  этом  соответственном звучании
различных  струн,  которые  мы  затрогивали в  разговоре.  Нам
казалось,  что недостает слов и  времени,  чтобы выразить друг
другу все те мысли, которые просились наружу.

        Глава XXVII. НАЧАЛО ДРУЖБЫ

   С  той  поры между мной и  Дмитрием Нехлюдовым установились
довольно  странные,  но  чрезвычайно приятные  отношения.  При
посторонних он не обращал на меня почти никакого внимания;  но
как только случалось нам быть одним,  мы усаживались в  уютный
уголок и  начинали рассуждать,  забывая все и не замечая,  как
летит время.
   Мы  толковали  и  о  будущей  жизни,  и  об искусствах, и о
службе,  и  о  женитьбе, и о воспитании детей, и никогда нам в
голову  не  приходило,  что  все  то,  что  мы  говорили,  был
ужаснейший  вздор.  Это  не приходило нам в голову потому, что
вздор,  который  мы  говорили,  был  умный  и милый вздор; а в
молодости  еще  ценишь ум, веришь в него. В молодости все силы
души  направлены  на  будущее,  и  будущее это принимает такие
разнообразные,  живые  и  обворожительные  формы  под влиянием
надежды,   основанной   не   на  опытности  прошедшего,  а  на
воображаемой   возможности   счастия,   что  одни  понятные  и
разделенные  мечты  о  будущем счастии составляют уже истинное
счастие этого возраста. В метафизических рассуждениях, которые
бывали одним из главных предметов наших разговоров, я любил ту
минуту,  когда  мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой
и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец,
до   такой  степени  туманности,  что  не  видишь  возможности
выразить  их  и,  полагая  сказать  то,  что думаешь, говоришь
совсем другое. Я любил эту минуту, когда, возносясь все выше и
выше  в  области мысли, вдруг постигаешь всю необъятность ее и
сознаешь невозможность идти далее.
   Как-то  раз,  во  время масленицы,  Нехлюдов был  так занят
разными удовольствиями, что хотя несколько раз на день заезжал
к  нам,  но  ни  разу не  поговорил со  мной,  и  меня это так
оскорбило,  что  снова он  мне  показался гордым и  неприятным
человеком.  Я  ждал  только случая,  чтобы  показать ему,  что
нисколько не  дорожу его обществом и  не  имею к  нему никакой
особенной привязанности.
   В   первый  раз,   как  он   после  масленицы  снова  хотел
разговориться со мной, я сказал, что мне нужно готовить уроки,
и ушел на верх;  но через четверть часа кто-то отворил дверь в
классную, и Нехлюдов подошел ко мне.
   - Я вам мешаю? - сказал он.
   - Нет,  - отвечал я, несмотря на то, что хотел сказать, что
у меня действительно есть дело.
   - Так отчего же вы ушли от Володи?  Ведь мы давно с вами не
рассуждали.  А  уж  я  так  привык,  что мне как будто чего-то
недостает.
   Досада моя  прошла в  одну минуту,  и  Дмитрий снова стал в
моих глазах тем же добрым и милым человеком.
   - Вы, верно, знаете, отчего я ушел? - сказал я.
   - Может быть,  -  отвечал он,  усаживаясь подле меня,  - но
ежели я  и  догадываюсь,  то не могу сказать отчего,  а вы так
можете, - сказал он.
   - Я  и скажу:  я ушел потому,  что был сердит на вас...  не
сердит,  а мне досадно было.  Просто:  я всегда боюсь,  что вы
презираете меня за то, что я еще очень молод.
   - Знаете,  отчего  мы  так  сошлись с  вами,  -  сказал он,
добродушным и  умным  взглядом отвечая  на  мое  признание,  -
отчего я вас люблю больше, чем людей, с которыми больше знаком
и с которыми у меня больше общего?  Я сейчас решил это.  У вас
есть удивительное, редкое качество - откровенность.
   - Да,  я всегда говорю именно те вещи, в которых мне стыдно
признаться, - подтвердил я, - но только тем, в ком я уверен.
   - Да,  но чтобы быть уверенным в человеке,  надо быть с ним
совершенно дружным,  а  мы  с  вами  не  дружны еще,  Nicolas;
помните,  мы говорили о дружбе: чтобы быть истинными друзьями,
нужно быть уверенным друг в друге.
   - Быть уверенным в том,  что ту вещь,  которую я скажу вам,
уже вы никому не скажете,  -  сказал я. - А ведь самые важные,
интересные мысли именно те,  которые мы  ни  за  что не скажем
друг другу.
   - И какие гадкие мысли! такие подлые мысли, что ежели бы мы
знали,  что должны признаваться в них, они никогда не смели бы
заходить к  нам  в  голову.  Знаете,  какая пришла мне  мысль,
Nicolas,  -  прибавил он, вставая со стула и с улыбкой потирая
руки. - Сделаемте это, и вы увидите, как это будет полезно для
нас обоих:  дадим себе слово признаваться во  всем друг другу.
Мы будем знать друг друга, и нам не будет совестно; а для того
чтобы не  бояться посторонних,  дадим себе слово никогда ни  с
кем и ничего не говорить друг о друге. Сделаем это.
   - Давайте, - сказал я.
   И  мы  действительно сделали это.  Что  вышло из  этого,  я
расскажу после.
   Карр  сказал, что во всякой привязанности есть две стороны:
одна  любит, другая позволяет любить себя, одна целует, другая
подставляет щеку. Это совершенно справедливо; и в нашей дружбе
я  целовал,  а  Дмитрий  подставлял  щеку;  но  и он готов был
целовать  меня.  Мы  любили  ровно, потому что взаимно знали и
ценили  друг  друга, но это не мешало ему оказывать влияние на
меня, а мне подчиняться ему.
   Само  собою  разумеется,   что  под  влиянием  Нехлюдова  я
невольно  усвоил   и   его   направление,   сущность  которого
составляла   восторженное  обожание   идеала   добродетели   и
убеждение в  назначении человека постоянно совершенствоваться.
Тогда  исправить все  человечество,  уничтожить все  пороки  и
несчастия  людские  казалось  удобоисполнимою вещью,  -  очень
легко  и  просто  казалось исправить самого себя,  усвоить все
добродетели и быть счастливым...
   А  впрочем,  бог  один  знает,  точно  ли  смешны были  эти
благородные мечты юности,  и  кто  виноват в  том,  что они не
осуществились?..


Изд: Москва, издательство "Правда", 1987 г.



 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: классические произведения

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
сергиев Посад продажа квартир