приключения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключения

Ирвинг Вашингтон  -  Кладоискатели


Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]



   Его рабочие часы были теперь иными, чем  раньше.  Вместо  того  чтобы
бодро и весело работать весь день, сажать и пересаживать свои овощи,  он
проводил дневные часы в праздности и задумчивости и принимался  за  свои
тайные труды лишь тогда, когда на землю спускалась вечерняя мгла. И так,
ночь за ночью, неделю за неделей, месяц за месяцем он продолжал все  так
же упорно копать и копать, но не нашел ни единого стивера. Напротив, чем
больше он рыл, тем бедней  становился.  Плодородная,  жирная  почва  его
огорода была разворочена, и наверху,  на  самой  поверхности,  оказались
песок и мелкие камни; в конце концов весь его участок стал  походить  на
песчаный пустырь.
   Между тем времена года шли  своей  чередой.  Лягушата,  попискивавшие
ранней весною в лугах, проквакали взрослыми лягвами в  течение  знойного
лета и затем снова замолкли. На персиковом дереве набухли и распустились
почки, потом оно зацвело,  и,  наконец,  созрели  его  плоды.  Прилетели
стрижи и ласточки, весело щебетали над  домом,  построили  себе  гнезда,
воспитали свою молодежь, держали  совет  на  кровельном  скате  и  затем
улетели в поисках новой весны. Гусеницы ткали  для  себя  пелену,  потом
завернулись в нее и качались на паутинке, свисая с огромной чинары,  что
росла возле дома, наконец стали легкими мотыльками, порхали в  последних
лучах летнего солнца и бесследно исчезли; листья самой чинары  сделались
желтыми, потом бурыми, потом один за другим облетели, пали на  землю  и,
подхватываемые  порывами  ветра  и  вихрями  пыли,  носились  крошечными
смерчами, шелестели и шептали, что зима у порога.
   К концу года, однако, Вольферт мало-помалу пришел в себя и пробудился
от своих грез. Он не  вырастил  урожая,  а  между  тем  необходимо  было
перебиться с семьею в продолжение голодной зимы. Она  была  в  том  году
долгою и суровою, и Вебберы впервые  почувствовали,  что  значит  нужда.
Постепенно мысли Вольферта приняли новое  направление,  как  это  обычно
случается с теми, золотые грезы которых столкнулись с печальной и бьющей
их на каждом шагу действительностью. Он понял, правда не сразу, что впал
в нищету. Он считал себя самым несчастным человеком в провинции, ибо, не
отыскав клада, потерял не поддающиеся исчислению  богатства,  и  теперь,
когда от него ускользали тысячи фунтов, нуждаться в  каких-то  шиллингах
или пенсах было в высшей степени унизительно и нелепо.
   Тяжкие заботы легли морщинами на его лбу; он ходил с видом  человека,
который рассчитывает найти деньги; его глаза были неизменно устремлены в
землю, его руки - всегда в карманах, как это  обычно  бывает  с  людьми,
которым нечего в них положить. Он не мог проходить мимо городского  дома
призрения без того, чтобы не  окинуть  его  скорбным  взором,  точно  он
предназначался  ему  в  качестве  будущего  убежища.  Странности  в  его
поведении и выражение взгляда вызывали множество  догадок  и  замечаний.
Уже давно стали подозревать, что он помешался, и  его  жалели;  в  конце
концов стали подозревать, что он нищ, и его начали избегать.
   Богатые старые бюргеры, его знакомые, если он приходил к  ним  домой,
не пускали его дальше дверей; они гостеприимно принимали его  у  порога,
тепло пожимали  руку,  и  когда  он  удалялся,  сочувственно  покачивали
головою с таким выражением,  в  котором  можно  было  прочесть:  "Бедный
Вольферт"; при всем этом они же поспешно скрывались за ближайший  углом,
если  случайно  замечали  его  на  улице  во  время  прогулки.  Впрочем,
цирюльник и чеботарь, жившие по  соседству,  да  еще  оборванец-портной,
проживавший дом в дом на той же улице, что и он, -  три  самых  нищих  и
самых  жизнерадостных  плута  на  свете  -  прониклись  к  нему  горячей
симпатией, которая обычно свойственна бедности, и нет никакого сомнения,
что они предоставили бы свои карманы в полное распоряжение Вольферта, не
будь эти карманы, по несчастью, совершенно пусты.
   Все  отвернулись  от  дома  Вольферта  Веббера,  как  будто  бедность
заразительна так же, как, скажем, чума,  -  все,  кроме  честного  Дирка
Вальдрона, который по-прежнему украдкою навещал дочку, и  казалось,  чем
беднее становилась  владычица  его  сердца,  тем  ярче  разгоралась  его
любовь.
   Протекла вереница месяцев, прежде чем  Вольферт  посетил  снова  свой
излюбленный клуб - деревенский трактир. Однажды в субботу, после  обеда,
во время долгой одинокой прогулки, размышляя о своих нуждах и  горестях,
он и  сам  не  заметил,  как  ноги  его  пошли  в  желательном  для  них
направлении,  и,  очнувшись,  он  обнаружил,  что  стоит  перед   дверью
трактира. Несколько мгновений он пребывал в нерешимости,  войти  ли  ему
или нет, но сердце его томилось по обществу, ибо где же впавшему в нужду
человеку найти лучшее общество, чем в таверне, где не натолкнешься ни на
трезвый пример, ни на трезвый  совет,  которые  могли  бы  повергнуть  в
смущение?
   Вольферт встретил тут нескольких завсегдатаев этого места, и все  они
находились  на  своем  обычном  посту  и  сидели  на   обычных   местах;
отсутствовал лишь один - знаменитый Рамм Рапли, в продолжение многих лет
заполнявший собою председательское кресло с кожаным сиденьем и  спинкой.
Его место теперь занимал незнакомец, который, однако, чувствовал себя  в
трактире и в кресле совершенно как дома. Он был, пожалуй, низкоросл,  но
широк в груди, коренаст и жилист. Его могучие  плечи,  крупные  кости  и
кривые ноги свидетельствовали об огромной физической силе. Лицо его было
смугло и обветрено; глубокий  шрам  -  очевидно,  след  ножевой  раны  -
проходил рубцом по его носу и верхней губе; по этой причине  она  всегда
оставалась полуоткрытой, и сквозь это отверстие у него, как у  бульдога,
виднелся оскал зубов. Швабра жестких грязно-серого цвета  волос  венчала
собою его безобразие, отталкивающее лицо.  Платье  его  было  наполовину
морского, наполовину гражданского образца. На  нем  были  старая  шляпа,
обшитая по краям потускневшим от времени галуном и по-солдатски загнутая
с одной стороны, вылинявшая синяя военная куртка с медными пуговицами  и
короткие, но широкие, словно юбка, штаны, или,  вернее,  панталоны,  ибо
они были собраны у колен. Он  властно  распоряжался,  говорил  громко  и
раздраженно, точно бранился, причем его голос  стрелял,  как  хворост  в
очаге под вытяжною трубой, безнаказанно осыпал проклятиями и  посылал  к
черту   хозяина   и   прислугу,    и    его    обслуживали    с    такою
предупредительностью, какая не оказывалась даже всемогущему Рамму.
   Вольферт полюбопытствовал выяснить, кто же в конце концов незнакомец,
столь дерзко присвоивший  себе  абсолютную  власть  над  этой  старинной
державой. Однако никто не мог сообщить ему точных  сведений.  Пнин  Прау
отвел его в дальний  угол  сеней  и  там  вполголоса,  со  всевозможными
предосторожностями, сообщил псе, что знал. Как-то темною, бурною ночью -
за  несколько  месяцев  перед  этим  -  весь  трактир  подняли  па  ноги
протяжные,  следовавшие  один  за  другим,  громкие  крики,  похожие  на
завывания волка. Они неслись как бы  с  берега,  и  обитатели  трактира,
наконец, догадались, что эти крики были не  чем  иным,  как  окликом  на
морской лад, обращенным к их дому: "Гей там, в доме!" Хозяин  вместе  со
старшим официантом, буфетчиком, конюхом и мальчиком  на  побегушках,  то
есть со стариком-негром Кефом, вышли навстречу кричавшему. Приблизившись
к месту,  откуда  слышался  голос,  они  нашли  у  самой  воды  какую-то
причудливую,  напоминавшую  земноводных  фигуру,  которая  восседала   в
полнейшем одиночестве  на  объемистом  дубовом  морском  сундуке.  Каким
образом попала сюда эта странная личность - была ли она высажена на сушу
какой-нибудь лодкой или добралась до берега на своем сундуке -  про  это
никто  ничего  не  знает,  ибо  незнакомец,  по-видимому,  не   очень-то
расположен отвечать на вопросы и, кроме того, в его взглядах и  повадках
есть  нечто  такое,  что   заставляет   воздерживаться   от   проявления
чрезмерного любопытства. Достаточно сказать,  что  он  завладел  угловою
комнатою трактира и что сундук его был доставлен и нес по  без  большого
труда. С той поры он тут и живет, проводя большую часть  времени  или  в
трактире, или где-нибудь невдалеке. Иногда,  правда,  он  отлучается  на
несколько дней, но никогда не сообщает ни о причинах своих отлучек, ни о
том, где он был.  Он,  по-видимому,  всегда  при  деньгах  -  и  немалых
деньгах, - хотя  эти  деньги  нередко  бывают  какой-то  необыкновенной,
чужеземной чеканки,  и  каждый  вечер,  прежде  чем  удалиться  к  себе,
аккуратно платит по счету. Он обставил себе помещение по  своему  вкусу,
подвесив к потолку гамак, который служит ему постелью, и  украсив  стены
ржавыми пистолетами и кортиками иноземной работы. Большую часть  дня  он
остается у себя в комнате, сидя возле окна, откуда  открывается  далекий
вид на Саупд, с короткой старомодной трубкой во рту,  стаканом  грога  у
локтя и карманной зрительною трубою в руке, и рассматривает через  трубу
всякое судно, что виднеется на морс. Большие  корабли  с  прямоугольными
парусами не вызывают с его стороны, по-видимому, ни малейшего  интереса,
но едва только взору его представляется судно, у которого  косой  парус,
или катер, ял, гребной бот, он тотчас же наводит на него свою зрительную
трубу и подолгу с напряженным вниманием рассматривает и изучает его.
   Все это могло бы, в сущности говоря, пройти незамеченным,  ибо  в  те
времена эта провинция настолько изобиловала авантюристами и проходимцами
всякого рода, уроженцами всех климатов и широт, что странность в  одежде
и поведении сама по себе не  привлекала  внимания.  Но  спустя  короткое
время это морское чудище, столь загадочным образом выброшенное на  сушу,
принялось нарушать давно установившиеся обычаи заведения и привычки  его
посетителей, стало бесцеремонно вмешиваться в дела кегельбана и  зала  и
присвоило себе, наконец, самодержавную власть над трактиром. Бороться  с
его деспотизмом было бы бесполезно. Незнакомец не то чтобы был  задирою,
но он не терпел возражений и отличался буйным нравом  и  вспыльчивостью,
как подобает человеку, привыкшему тиранить  со  шканцев  команду;  кроме
того, все,  что  он  делал  и  говорил,  производило  впечатление  такой
наглости и решительности, что внушало присутствующим страх  и  побуждало
их к осторожности. Даже офицер на половинном окладе, столь долгое  время
бывший украшением их собраний,  -  и  тот  вскоре  как-то  стушевался  и
замолчал, и мирные бюргеры немало дивились тому, что  их  горячий  вояка
так быстро и легко утишил свой пыл. Ко всему еще  и  рассказы,  которыми
пичкал их незнакомец, были такого свойства, что у человека  миролюбивого
волосы поднимались дыбом. Не было ни одного морского сражения, ни  одной
пиратской или каперской экспедиции, случившейся  за  последние  двадцать
лет, мельчайшие подробности которых не были бы ему отлично известны.  Он
с удовольствием рассказывал о бесчинствах буканьеров в Вест-Индии или  у
берегов Испанской Америки. Как сверкали его  глаза,  когда  он  описывал
погоню за кораблями с  грузом  золота  и  серебра,  отчаянные  сражения,
абордаж - нос к носу,  борт  о  борт!  -  и  захват  огромных  испанских
галеонов! С какою усмешкой и хихиканьем  описывал  он  также  высадку  и
набег на богатое испанское  поселение,  разграбление  церкви,  разорение
монастыря!  Слушая  его  рассказ,  как  поджаривали  на  огне   богатого
испанского дона, чтобы выпытать, где он спрятал сокровища, вы  могли  бы
подумать, что перед вами обжора и лакомка, повествующий  о  том,  как  в
день св. Михаила жарился и благоухал откормленный  гусь,  -  и  все  это
сопровождалось  такими  подробностями,  что  присутствовавшие  при  этом
старые  богатые  бюргеры  чувствовали  себя  очень  и  очень  неважно  и
поеживались в своих креслах. Он говорил об этом необыкновенно  весело  и
непринужденно,  как  будто  дело  шло  о  какой-нибудь  шутке,  и  вдруг
устремлял на соседа такой злобный  взгляд,  что  бедняга  начинал  также
хохотать во все горло, хотя душа его в таких  случаях  уходила  в  самые
пятки. Если же кто-нибудь набирался решимости возразить  ему  по  поводу
той или иной из его историй, он тотчас же  впадал  в  ярость.  Даже  его
треуголка - и та приобретала сердитое выражение  и,  казалось,  начинала
вместе с ним гневаться из-за неуместного спора. "Черт подери!  -  кричал
он. - Каким чертом вы можете быть осведомлены об этом столь же подробно,
как я? А я утверждаю, что дело обстояло именно так, а не иначе!" И вслед
за этим он давал бортовой залп, и его собеседника осыпал  град  громовых
проклятий и жутких морских ругательств, никогда прежде не оглашавших эти
мирные стены.
   В конце концов почтенные бюргеры начали подозревать, что он знает все
эти истории не понаслышке и не из чужих уст. День  ото  дня  их  догадки
касательно незнакомца становились все ужаснее и ужаснее. Необычность его
появления, необычность манер, таинственность, которая  его  окружала,  -
все это превращало незнакомца в нечто совершенно непостижимое.  Для  них
он был  неким  морским  чудовищем  -  он  был  тритон,  он  был  Бегемот
<Чудовищное животное, о котором повествуется в книге Иова (Библия).>, он
был Левиафан <Чудовище, о котором также упоминается  в  книге  Иова.>  -
короче говоря, они не знали, кем собственно он все-таки был.
   Властность этого буйного морского сорви-головы стала  невыносима.  Он
не  уважал  никого;  он,  не  задумываясь,  противоречил  самым  богатым
бюргерам; он завладел священным  креслом  с  подлокотниками,  которое  с
незапамятных времен было  царским  троном  знаменитого  Рамма  Рапли,  -
больше   того,   пребывая   как-то   в   находившем   на   него   иногда
грубо-благодушном расположении духа, он дошел до того, что хлопнул этого
всесильного человека по заду, выпил его  грог  и  -  этому  даже  трудно
поверить - подмигнул  ему  прямо  в  лицо,  после  чего  Рамм  Рапли  не
показывался больше в трактире. Его примеру  последовал  еще  кое-кто  из
числа именитейших посетителей, которые были  слишком  богаты,  чтобы  по
необходимости смеяться шуткам другого или позволять кому бы то  ни  было
пренебрежительно  относиться  к  их  мнению.  Трактирщик  был  прямо   в
отчаянии, но он не находил способа избавиться от этого морского чудища и
его  сундука,  сделавшихся,  казалось,  постоянной  принадлежностью  его
заведения или, скорее, чем-то  вроде  нароста  на  Нем.  Обо  всем  этом
поведал на ухо Вольферту Пичи Прау, который, отведя  его  в  сторонку  и
крутя ему пуговицу, шепотом выкладывал свои новости, боязливо поглядывая
время от времени на дверь в зал из  опасения,  как  бы  его  не  услышал
грозный герой его повести.
   Вольферт молча уселся в стороне от компании; незнакомец,  которому  в
таких подробностях была известна история буканьерских  подвигов,  внушал
ему  страх.  И  когда  он  увидел  воочию,  что  почтенный  Рамм   Рапли
действительно  изгнан  с  принадлежащего  ему  трона  и  какая-то  рвань
морская,  устроившись  в  его   кресле   с   подлокотниками,   сделалась
самодержавным властителем, издевается над патриархами  и  наполняет  это
крошечное спокойное царство шумом и похвальбой, ему показалось, что он -
свидетель одной  из  тех  революций.,  которые  потрясают  до  основания
могущественнейшие империи.
   В этот вечер загадочный незнакомец был словоохотливей, чем обычно,  и
сообщил множество поразительных историй о грабежах и пожарах в  открытом
море. Он с особенным удовольствием смаковал эти истории, и  чем  большее
впечатление производили они на его простодушных и мирных слушателей, тем
большим количеством жутких подробностей он их уснащал.
   Он хвастливо  и  обстоятельно  рассказал  о  том,  как  был  захвачен
испанский "купец". Корабль, застигнутый штилем,  в  продолжение  долгого
летнего  дня  лежал  неподвижно  в  дрейфе  близ  острова,  где   пираты
скрывались в засаде. Они увидели его с берега  и  при  помощи  подзорных
труб определили его класс и его вооружение. Ночью к  нему  отправили  на
вельботе отборный отряд смельчаков. Бесшумно гребя, приблизились  они  к
судну: оно еле-еле  покачивалось  па  легкой  зыби;  паруса  его  лениво
полоскались на мачтах.  Вахтенный  заметил  их  лишь  тогда,  когда  они
находились уже под самой кормою. Он поднял тревогу;  пираты  метнули  на
палубу ручные гранаты и вскочили  на  грот-руслени,  размахивая  ножами.
Экипаж корабля взялся за оружие, но неожиданность нападения застигла его
врасплох; некоторых застрелили тут же на месте, другие  искали  спасения
на верхушках мачт, третьи были сброшены в воду и утонули, в то время как
остальные бились врукопашную от шканцев до бака, храбро отстаивая каждый
дюйм палубы. Наиболее отчаянное  сопротивление  оказали  трое  испанских
дворян, находившиеся на борту вместе с  женами.  Защищая  кают-компанию,
они уложили многих из нападавших; они дрались как дьяволы, ибо их ярость
распалялась от криков женщин, доносившихся из каюты. Один из этих  донов
был стар и вскоре свалился. Двое других стойко сопротивлялись,  несмотря
на то, что среди нападавших был сам капитан пиратского корабля.  Но  вот
на шканцах раздались победные крики. "Корабль в наших руках!" -  кричали
пираты. Один из донов тотчас же бросил шпагу и сдался; другой, гордый  и
пылкий юноша, - он только-только женился, и на корабле была его  молодая
жена, - сильным ударом рассек капитану  лицо.  Капитан  только  и  успел
вымолвить: "Не давать никому пощады!" - И что же сделали с пленниками? -
не утерпел Пичи Прау.
   - Их всех пошвыряли за борт, - последовало в ответ.
   Воцарилось гробовое молчание.
   Пичи  Прау  молча   отшатнулся   назад,   как   человек,   неожиданно
наткнувшийся  на  логово  спящего  льва.  Почтенные  бюргеры   испуганно
поглядывали  на  шрам,  пересекавший  лицо  неизвестного,  и   чуть-чуть
отодвинули свои стулья. Моряк, однако, продолжал невозмутимо курить,  на
лице его не дрогнул ни один мускул, и казалось, будто он не заметил или,
быть   может,   не   пожелал   заметить   неблагоприятное   впечатление,
произведенное его рассказом на слушателей.
   Первым нарушил молчание отставной офицер на половинном окладе, ибо он
снова и снова предпринимал бесплодные, правда, попытки одержать верх над
этим морским тираном и таким образом возвратить себе былое  положение  и
былой вес в глазах своих давних  приятелей.  Он  решил  противопоставить
кровавым рассказам пришельца свои не  менее  потрясающие  рассказы.  Как
обычно, его героем был Кидд, о котором он,  кажется,  собрал  решительно
все предания и легенды, имевшие хождение в  этой  провинции.  Одноглазый
вояка неизменно вызывал в моряке раздражение.  На  этот  раз  он  слушал
офицера особенно нетерпеливо. Он сидел,  упершись  одною  рукою  в  бок,
облокотившись другою о стол - в этой руке у него была  короткая  трубка,
которую он время от времени сердито подносил ко рту, окружая себя тучами
табачного дыма; ноги свои он скрестил, причем одною ногою постукивал  по
полу,  и  то  и  дело   искоса,   глазами   василиска,   поглядывал   на
разглагольствующего  английского  капитана.  Наконец,  когда   последний
упомянул о том, что Кидд  с  частью  своей  команды  поднялся  вверх  по
Гудзону, чтобы укрыть где-нибудь в  глухом  месте  награбленную  добычу,
моряк не выдержал и разразился яростными проклятиями:
   - Кидд вверх по Гудзону! Кидд никогда не поднимался вверх по Гудзону!
   - А я говорю, что поднимался, - упрямо возразил офицер, - и, согласно
молве, зарыл там целую кучу сокровищ. На том мыске, что вдается в реку и
прозывается Чертовым кутом.
   - К черту и вас и ваш Чертов кут! - заорал моряк. - Я утверждаю,  что
Кидд никогда не поднимался вверх по Гудзону! И какого черта вы знаете  о
Кидде и о том, где он бывал?
   - Откуда я знаю? - повторил, как эхо, отставной офицер. - Да я был  в
Лондоне во время его процесса и, черт побери, имел удовольствие  видеть,
как его вздернули.
   - В таком случае, сударь, позвольте заметить, что  у  вас  на  глазах
повесили лучшего парня на свете, а между тем, -  добавил  он,  придвинув
голову вплотную к лицу офицера, - там было достаточно  сухопутных  крыс,
которых следовало бы вздернуть вместо него.
   Отставной офицер замолчал, но его единственный глаз, светившийся, как
раскаленный докрасна уголь, выражал всю  меру  негодования,  стеснившего
ему грудь.
   Пичи Прау, у которого всегда чесался язык и которого так и  подмывало
ввернуть словечко,  заметил,  что  джентльмен,  разумеется,  прав.  Кидд
никогда не зарывал клада ни на Гудзоне,  ни  вообще  в  здешних  местах,
сколько бы ни твердили об этом. Другое дело - Бредиш  и  еще  кто-то  из
буканьеров; те действительно зарыли пропасть сокровищ: одни  утверждают,
будто бы в Черепашьей бухте, другие -  что  на  Лонг-Айленде,  третьи  -
якобы, по соседству с Вратами Дьявола.
   - И правда, - добавил он, - я припоминаю одну историю, приключившуюся
с Сэмом, негром-рыбаком. Это случилось очень давно, и некоторые считают,
что дело не обошлось без буканьеров.  И  так  как  все  мы  -  друзья  и
приятели и, надеюсь, моя  повесть  останется  между  нами,  я  готов  ее
рассказать. Однажды темною ночью - с тех пор протекло уже  много  лет  -
Сэм, возвращаясь с рыбной ловли, а он  рыбачил,  надо  сказать,  у  Врат
Дьявола...
   Но здесь, в  самом  начале,  история  Пичи  была  прервана  внезапным
движением неизвестного. Он опустил на стол свой воистину железный  кулак
суставами вниз, и притом с такой силою, что прогнулась одна из досок, из
которых этот стол был сколочен, и,  сумрачно  взглянув  через  плечо  на
присутствующих, зарычал, как разъяренный медведь.
   - Погоди, сосед! - сказал  он,  многозначительно  кивнув  головой.  -
Оставь-ка лучше буканьеров и их клады в покое - не старикам  и  старухам
мешаться в такие дела! Они храбро бились ради добычи  и  отдали  за  нее
душу и тело, и  где  бы  ни  таились  их  клады,  тому,  кто  попытается
добраться до них, -  уж  будьте  покойны!  -  не  миновать  потасовки  с
дьяволом!
   За  этой  неожиданной  вспышкой  последовало  ничем   не   нарушаемое
молчание. Пичи Прау съежился и умолк, и даже одноглазый офицер -  и  тот
стал белей полотна. Вольферт, который, притаясь в темном уголке комнаты,
с жадностью прислушивался к этим толкам о зарытых сокровищах, смотрел со
страхом и одновременно с почтением на этого храбреца-буканьера,  ибо  он
подозревал, что моряк и в самом деле был не кем иным, как буканером.  Во
всех его рассказах  о  дальних  плаваниях  звякало  золото,  сверкали  и
искрились драгоценные камни, и это придавало цену  каждой  произнесенной
им фразе; Вольферт отдал бы все на свете, лишь  бы  пошарить  в  тяжелом
морском   сундуке,    наполненном    в    его    воображении    золотыми
дарохранительницами, распятиями и пузатыми, полными дублонов, мешочками.
   Мертвая тишина, воцарившаяся  среди  присутствующих,  была  прервана,
наконец, самим неизвестным, который вытащил  из  кармана  огромные  часы
затейливой старинной работы, несомненно  испанского  происхождения,  как
решил Вольферт. Он нажал пружину; пробило десять. Потребовав, по  своему
обыкновению, счет и расплатившись пригоршней заморских монет,  он  допил
остаток грога и, ни с кем не прощаясь,  отправился  к  себе  в  комнату.
Подымаясь по лестнице, он что-то бормотал про себя.
   Собравшиеся не сразу  осмелились  нарушить  молчание,  в  которое  их
погрузили слова моряка. Даже звук его шагов - он ходил из угла в угол  у
себя в комнате - внушал присутствующим страх. Тем не менее  начатый,  но
не оконченный разговор был до такой  степени  занимателен,  что  они  не
могли к нему не вернуться. За увлекательною беседой они не заметили, как
собралась буря с громом  и  молнией,  и  хлынувший  потоками  ливень  не
допускал и мысли о том, чтобы разойтись по  домам,  прежде  чем  утихнет
гроза.  Они  уселись  поэтому  теснее  в  кружок  и  принялись   просить
достопочтенного  Пичи  Прау  продолжить  тот  самый  рассказ,  в  начале
которого  его   так   невежливо   оборвали.   Пичи   охотно   согласился
удовлетворить их желание; впрочем,  он  говорил  почти  шепотом,  причем
порой его голос заглушали раскаты грома, и всякий раз,  как  раздавались
тяжелые шаги моряка, без  устали  ходившего  над  их  головой  по  своей
комнате, он останавливался  и  прислушивался  к  ним  с  явным  страхом.
Содержание его рассказа состоит в следующем.

ПРОИСШЕСТВИЕ С ЧЕРНЫМ РЫБАКОМ

   Всякий знает, конечно, старого рыбака-негра Черного  Сэма,  или,  как
его обычно зовут, Сэма-Грязнуху, который рыбачит на Саунде вот уже целых
полстолетия. Так вот, как-то давным-давно этот хорошо известный вам Сэм,
бывший в те времена более энергичным  молодым  негром,  чем  кто-либо  в
целой  провинции,  и  работавший  на  ферме  Киллиана  Сюйдема,  что  на
Лонг-Айленде, окончив пораньше дневную работу, тихим безоблачным  летним
вечером удил рыбу поблизости от Врат Дьявола.
   У него был легкий челнок, и,  будучи  хорошо  знаком  с  течениями  и
водоворотами, он перегонял его с  места  на  место  по  мере  того,  как
подымалась вода, перемещаясь от Курицы с Цыплятами к  Свиному  Заду,  от
Свиного Зада к Горшку, от Горшка к Сковороде; однако, увлекшись ужением,
он не заметил, как начался отлив, и только рев  стремнин  и  водоворотов
предупредил его об опасности. Не  без  усилий  провел  он  челнок  между
рифами и бурунами и добрался до Черного родника. Здесь, бросив на  время
якорь, он решил дожидаться, пока  снова  начнется  прилив  и  он  сможет
возвратиться домой. Спускалась ночь;  разбушевался  ветер.  Черные  тучи
стремительно неслись с запада,  грохотавший  время  от  времени  гром  и
сверкавшие вспышками молнии говорили о приближении  грозы.  Сэм  подгреб
поэтому к подветренной стороне острова Манхеттен и,  плывя  вдоль  него,
добрался до укромного уголка  под  нависшей  над  рекою  скалой,  где  и
привязал свой челнок у подножия дерева, выросшего в расщелине этой скалы
и, точно полог, простиравшего над  водою  свои  могучие  ветви.  Налетел
шквал; порывы ветра погнали по реке белые гребни, дождь  забарабанил  по
листьям;  гром  грохотал  сильнее,  чем  он  грохочет  сейчас;   молнии,
казалось, лизали барашки па бурной реке, но  Сэм,  укрытый  от  непогоды
скалою и деревом, лежал, скорчившись, у себя  в  лодке,  покачивался  на
волнах и в конце концов погрузился в сон.
   Когда он проснулся, все  было  тихо.  Гроза  пронеслась,  и  лишь  на
востоке то здесь, то там полыхали слабые вспышки молнии, указывая,  куда
именно умчалась она. Ночь была темною и безлунною, и по уровню воды  Сэм
заключил, что было близко к полуночи. Он собрался уже  выбрать  якорь  и
пуститься домой, как увидел мерцающий на  воде  огонек,  который  быстро
приближался к нему. Через некоторое время Сэм обнаружил, что это  огонек
фонаря на носу лодки, бесшумно скользившей в прибрежной тени. Она  вошла
в маленькую бухточку, совсем рядом с тем местом, где нашел убежище  Сэм.
На  берег  выскочил  человек  и,  отыскав  что-то  с   помощью   фонаря,
воскликнул:
   - Здесь, здесь - вот и железное кольцо! Лодку привязали,  и  человек,
войдя в нее снова, помог  своим  спутникам  выгрузить  на  берег  что-то
чрезвычайно тяжелое. Так как время от времени на них падали лучи фонаря,
Сэм увидел, что там было пять дюжих, отчаянного вида  парней  в  красных
шерстяных колпаках и во главе их - человек в  треуголке,  а  также,  что
некоторые меж ними были вооружены тесаками или длинными морскими  ножами
и пистолетами. Они говорили между собою вполголоса, и притом на каком-то
чужом языке, который Сэму был непонятен.
   Высадившись на сушу, они стали  пробираться  между  кустами,  помогая
друг другу втащить тяжелую ношу на крутой и скалистый берег. Любопытство
Сэма  разгорелось  вовсю;  итак,  оставив  свой  челнок,  он   осторожно
вскарабкался  на  гребень  скалы,  под  которым  проходила  тропа.   Они
остановились, чтобы  передохнуть,  и  их  начальник  принялся  шарить  в
кустах, светя себе фонарем.
   - Принесли ли лопаты? - спросил кто-то из них.
   - Они здесь, - ответил второй, тащивший их на плече.
   - Придется рыть глубже, чтобы никто, чего доброго, не нашел, - сказал
третий.
   По жилам Сэма пробежал холодок.  Ему  представилось,  что  перед  ним
шайка убийц, собирающихся зарыть свою жертву.  Колени  его  подогнулись.
Ветка дерева, за которую он в волнении ухватился, перегнувшись над краем
обрыва, качнулась и затрещала.
   - Кто там? - вскричал один  из  этой  таинственной  шайки.  -  Кто-то
шевелится в кустах...
   Они принялись светить фонарем в том  направлении,  откуда  послышался
шум. Один из красных колпаков взвел курок своего пистолета и  навел  его
прямо туда, где притаился и  замер  Сэм.  Он  стоял  неподвижно,  затаив
дыхание, уверенный, что еще мгновенье - и  ему  крышка.  К  счастью  для
Сэма, лицо его благодаря  своему  темному  цвету  осталось  незамеченным
среди листвы, и это спасло его от неминуемой смерти.
   - Там нет никого, - сказал человек  с  фонарем.  -  Черт  возьми!  Не
вздумай, пожалуй, палить из своего пистолета; ты подымешь  на  ноги  всю
округу.
   Красный колпак опустил пистолет; все снова взялись за ношу и медленно
двинулись дальше вдоль берега. Сэм следил за ними и видел, как они  шли,
как тусклый их огонек мерцал среди мокрых кустов, и только тогда,  когда
они почти исчезли из виду, решился вздохнуть свободнее.  Он  хотел  было
возвратиться к своему челноку и убраться  подальше  от  столь  чреватого
опасностями соседства, но любопытство все же оказалось сильнее  его.  Он
колебался,  медлил,  прислушивался.  Вскоре  послышались  глухие   удары
заступа. "Они роют могилу", - сказал он себе, и у него на лбу  выступили
капельки холодного пота.  Каждый  удар,  раздававшийся  среди  безмолвия
зарослей, отзывался у него в сердце. Было очевидно,  что  они  стараются
работать, по возможности не производя шума.  Во  всем  этом  заключалось
столько необыкновенного, столько таинственного. Что до Сэма, то  у  него
была склонность ко всяким ужасам - рассказ  об  убийстве  был  для  него
величайшим из наслаждений, и он неизменно  присутствовал  при  всех  без
исключения казнях. Он не в силах был поэтому устоять пред искушением  и,
несмотря на опасность, решился подкрасться поближе и еще  раз  взглянуть
на злодеев за их работою. Он пополз вперед, дюйм за дюймом, с величайшею
осторожностью касаясь коленями сухих листьев, дабы ни малейший шорох  не
выдал его присутствия. Он добрался, наконец, до крутой скалы, отделявшей
его от таинственной шайки; он видел уже свет их фонаря, освещавший ветви
деревьев на той стороне скалы. Сэм медленно и бесшумно  вскарабкался  на
скалу, высунул голову над ее лишенным всякой  растительности  гребнем  и
обнаружил прямо под собою преступников, и притом  до  того  близко,  что
хотя он и боялся, как бы его не открыли, все же не мог решиться податься
назад, ибо малейшее движение могло бы  выдать  его  с  головой.  В  этом
положении он и замер; его  круглая  черная  физиономия  поднималась  над
гребнем скалы, подобно солнцу, только что показавшемуся над  горизонтом,
или круглолицей луне на циферблате башенных часов. Красные  колпаки  уже
кончали работу; могила была  зарыта,  и  они  тщательно  закладывали  ее
дерном. Выполнив это, они насыпали поверх сухих листьев. - А  теперь,  -
сказал их начальник, - сам черт не отыщет!
   - Убийцы! - невольно вырвалось из уст Сэма. Вся  шайка  всполошилась,
и, взглянув наверх, они увидели над собой круглую черную  голову  негра;
глаза почти вылезли из орбит, белые зубы стучали, и все  лицо  лоснилось
от холодного пота.
   - Мы обнаружены! - вскричал один.
   - Смерть ему! - закричал второй.
   Сэм слышал щелканье взводимого курка, но не стал дожидаться выстрела.
Он карабкался по скалам и камням, пробирался  сквозь  кусты  и  колючки,
скатывался со склонов, как еж, взлетал на другие, как барс. И куда бы он
ни бросался,  везде  он  слышал  за  собою  погоню.  Наконец  он  достиг
скалистой гряды, что тянется параллельно реке; один из красных  колпаков
несся за ним по пятам. На его пути выросла крутая, точно  стена,  скала;
казалось, что ему отрезан  путь  к  дальнейшему  бегству,  но  вдруг  он
заметил  крепкую,   похожую   на   веревку,   лозу   дикого   винограда,
свешивавшуюся сверху до половины скалы. Он подпрыгнул с силой  отчаяния,
обеими руками схватил ее и, будучи молод и ловок,  ухитрился  взобраться
на вершину скалы. Он стоял, явственно выделяясь на  фоне  ночного  неба;
красный  колпак  взвел  курок  своего  пистолета   и   выстрелил.   Пуля
просвистела у самой головы Сэма. В это роковое  мгновение,  как  нередко
бывает в подобных случаях, его осенила счастливая мысль: он пронзительно
закричал, бросился навзничь и столкнул обломок скалы, который с  громким
всплеском свалился в воду.
   - Ну его, с ним покончено! - сказал  красный  колпак  двум  или  трем
своим сотоварищам, когда они, запыхавшись, подбежали к нему.  -  Болтать
ему уже не придется, разве что с рыбами здешней реки!
   Его преследователи повернули обратно и пошли к остальным  сообщникам.
Сэм, бесшумно соскользнув со скалы, добрался до своего челнока,  отвязал
его  и  отдался  на  полю  течения,  которое  мчалось  тут  с  такой  же
стремительностью, как у запруды близ мельницы; его быстро отнесло прочь.
Но не скоро снова отважился он взяться за весла.  Гребя  изо  всех  сил,
стрелою пустил он свой челнок через Врата Дьявола, нисколько не помышляя
об опасностях Горшка, Сковороды пли даже Свиного  Зада,  и  почувствовал
себя в безопасности, лишь благополучно умостившись в  своей  постели  на
чердаке старой фермы Сюйдемов.

***

   Тут достопочтенный Пичи Прау замолк, чтобы перевести дух и отхлебнуть
глоточек-другой из непременной в подобных  случаях  пивной  кружки,  что
стояла наготове у его локтя. Его слушатели так и остались  с  разинутыми
до ушей ртами и вытянутыми в его сторону шеями, напоминая собою  выводок
ласточкиных птенцов, дожидающихся добавочного кусочка.
   - И это все? - вскричал отставной офицер.
   - Да, все, что относится к этой истории, - ответил Пичи Прау.
   - И  Сэм  так-таки  не  узнал,  что  же  зарыли  красные  колпаки?  -
полюбопытствовал Вольферт, которому всюду  мерещились  слитки  золота  и
груды дублонов. - Насколько я знаю, нет, - сказал  Пичи.  -  Он  не  мог
оставить работу на ферме, и, говоря по правде, у него не было особенного
желания попасть еще раз о такую же  передрягу,  как  тогда  среди  скал.
Кроме того, разве легкое дело разыскать место могилы, если  при  дневном
свете все становится совершенно другим. И,  наконец,  что  проку  искать
мертвое тело, раз не было ни малейшей надежды, что  убийцы  запляшут  на
виселице.
   - Так-то так, но уверены ли вы, что там действительно был покойник? -
заметил Вольферт.
   - Конечно! - торжественно воскликнул Пичи Прау. - Разве он не  бродит
в этих местах и посейчас?
   - Бродит! - воскликнули одновременно несколько голосов. Все еще  шире
разинули рты н еще теснее сдвинули стулья.
   - Разумеется, бродит, - повторил Пичи. - Неужели никто среди  вас  не
слышал о том, кого прозвали Папаша Красный Колпак и кого  можно  увидеть
на сгоревшей ферме в лесу, что на берегу Саунда, по соседству с  Вратами
Дьявола?
   - Я слышал кое-что по этому поводу, но всегда  полагал,  что  это  не
более как старушечьи басни.
   - Басни это иль нет, - сказал Пичи Прау, - а  только  ферма  стоит  у
того самого места.  Она  покинута  с  незапамятных  пор,  расположена  в
наиболее глухом углу у реки, и все-таки  тем,  кто  рыбачит  поблизости,
нередко доводилось слышать там какие-то странные  звуки;  и  в  лесу  по
ночам они видели также какой-то не менее странный свет, и еще доводилось
им видеть, как в окне фермы показывался старик, на котором  был  красный
колпак, и люди считают, что это дух зарытого  здесь  покойника.  В  этом
доме как-то давным-давно заночевали трое солдат. Они обшарили его сверху
донизу и наткнулись в погребе на старика -  на  нем  также  был  красный
колпак, - который восседал на бочонке с сидром, и в одной  руке  у  него
был кувшин, а в другой - добрый кубок. Он  предложил  солдатам  отведать
сидра из этого кубка, но едва один из них поднес кубок к  губам,  как  -
пых! - вспышка яркого пламени озарила погреб, и на несколько  минут  все
три солдата ослепли, а когда их глаза, наконец, снова сделались зрячими,
они обнаружили, что и кувшин, и кубок, и Папаша Красный  Колпак  -  все,
все сгинуло, и не осталось ничего, кроме пустого бочонка от сидра.
   Тут офицер на половинном окладе, который успел основательно захмелеть
и которого неудержимо клонило ко сну - он клевал носом над своим бренди,
и его единственный глаз наполовину потух, -  встрепенулся  и  неожиданно
вспыхнул, как вспыхивает порою угасающий фитиль ночника.
   - Чепуха! - воскликнул он, едва Пичи кончил рассказывать.
   - Пусть так: я и сам не поручусь, что  это  -  бесспорная  правда,  -
отпарировал Пичи Прау, - хотя всему свету известно, что с этим  домом  и
прилегающим к нему земельным участком и впрямь творится что-то неладное;
что же касается рассказа Сэма-Грязнухи, то я верю  ему  не  меньше,  как
если бы это произошло лично со мной.
   Присутствующие до  того  увлеклись  беседою,  что  начисто  забыли  о
разбушевавшихся на дворе стихиях; как вдруг страшный удар грома заставил
вздрогнуть их всех; сразу же вслед за  ним  раздался  ужасающий  грохот,
потрясший дом до самого основания. Все повскакали с мест, вообразив, что
это - подземный толчок или что вот-вот явится сюда Папаша Красный Колпак
со  всеми  своими  загробными   ужасами.   С   минуту   они   напряженно
прислушивались, но слышалось только, как дождь хлещет в окна и как ветер
завывает между деревьями. Вскоре, впрочем,  все  разъяснилось:  в  дверь
просунулась голова старого плешивого негра; белки его вытаращенных  глаз
резко выделялись на черном как смоль лице, которое было мокро от дождя и
лоснилось и блестело, точно бутылка. На малопонятном  ломаном  языке  он
сообщил, что в кухонную трубу ударила молния.
   На мгновение буря затихла; она налетала теперь яростными порывами,  и
в промежутках между ними воцарялась зловещая тишина. Во время  одной  из
пауз неожиданно грянул мушкетный выстрел, и немного  спустя  со  стороны
берега донесся протяжный, похожий на вой, окрик. Все кинулись  к  окнам.
Снова прогремел выстрел, снова донесся протяжный  окрик,  смешавшийся  с
диким завыванием налетевшего шквала, и казалось, что  он  подымается  из
водной пучины, потому что, хотя непрерывные  вспышки  молнии  и  озаряли
берег мерцающим призрачным светом, все же никого не было видно.
   Вдруг окно в комнате наверху распахнулось, и таинственный  незнакомец
закричал  громким  голосом.  С  той  и  с  другой   стороны   обменялись
восклицаниями на неведомом языке, и  никто  из  посетителей  кабачка  не
понял ни слова;  затем  они  услышали,  как  окно  захлопнулось,  и  еще
какой-то страшный шум и возню, точно в комнате над их головою сдвигали и
перетаскивали тяжелую мебель.  Слуга-негр  был  вызван  наверх;  немного
спустя появились он и старый моряк, которому он помогал тащить вниз  его
грузный сундук.
   Трактирщик был потрясен:
   - Куда вы! Неужели в море? В такой шторм?
   - Шторм! - презрительно бросил моряк. - Погода чуточку  расплевалась,
а вы мелете что-то о шторме!
   - Вы промокнете до костей, вы погибнете!  -  взволнованно  воскликнул
Пичи Прау.
   - Гром и молния! - заорал морской волк. - Довольно поучать  человека,
испытавшего на своей шкуре, что такое смерчи и ураганы!
   Робкий Пичи замолк. С берега снова  донесся  крик;  в  нем  слышалось
нетерпение. Присутствующие с удвоенным страхом глазели на этого бывалого
моряка,  который,  казалось,  пришел  из  пучины  и  теперь  снова  туда
возвращается. И когда с помощью негра он медленно тащил  тяжелый  сундук
по направлению к берегу, они смотрели на него  с  суеверным  чувством  и
почти верили, что он взгромоздится на свой сундук и пустится  на  нем  в
плаванье по разъяренным волнам. Они следовали за ним с фонарем,  держась
несколько поодаль.
   - Гасите огонь! - загремел грубый голос с воды. - Какой тут  к  черту
огонь!
   - Гром и молния! - зарычал старый моряк, повернувшись в их сторону. -
А ну-ка домой! Слышите!
   Вольферт и его спутники в ужасе повернули назад. Все  же  любопытство
пересилило страх, и они остановились  невдалеке.  Длинный  излом  молнии
полыхнул над волнами, и они увидели лодку, в которой было  полно  людей.
Она находилась под  скалистым  мыском,  вздымалась  и  падала  вместе  с
набегающими валами прибоя,  и  при  каждом  взлете  с  нее  стремительно
стекала вода. Прихватив багром, ее едва удерживали у  прибрежной  скалы,
ибо течение возле  мыса  неслось  с  бешеной  быстротой.  Поставив  свой
грузный сундук краешком на  планшир  лодки  и  ухватившись  за  ручку  с
другого конца, старый моряк пытался столкнуть его таким образом  внутрь,
но в это мгновение лодку оторвало от берега, сундук соскочил с  планшира
и, упав в волны, увлек за собой моряка.  Стоявшие  на  берегу  испуганно
закричали; градом проклятий разразились люди на  лодке,  но  и  лодку  и
человека  мигом   унесло   стремительной   силой   прилива.   Воцарилась
непроглядная тьма. Вольферту  Вебберу,  впрочем,  почудилось,  будто  он
слышит крики о помощи и видит тонущего, молящего о  спасении,  но  когда
снова над водою сверкнула молния, все  было  пусто:  не  было  видно  ни
лодки, ни человека, не было ничего, кроме всплесков  и  толчеи  теснящих
друг друга волн.
   Компания возвратилась в трактир переждать непогоду. Они снова уселись
по-старому - каждый на свое место - и со  страхом  поглядывали  один  на
другого. Все происшествие не заняло и пяти минут, за это время  не  было
произнесено и десятка слов. И, глядя на дубовое  кресло,  они  с  трудом
могли свыкнуться с мыслью, что то странное существо, которое так недавно
еще безраздельно владело им и было полно жизни  и  геркулесовской  силы,
сейчас, очевидно, - безжизненный труп. Вот стакан - из  него  он  только
что  пил,  вот  пепел  трубки,  которою  он  затягивался,  так  сказать,
последним дыханием. Размышляя обо всем этом, почтенные бюргеры явственно
ощутили,  как  непрочно  наше  земное  существование,  и   после   этого
устрашающего примера каждому из них показалось, будто земля, которую  он
попирает, сделалась менее устойчивою, чем прежде.
   Но так как большинство  присутствующих  обладало  той  драгоценнейшей
философией, которая позволяет стойко переносить  несчастья  соседей,  то
вскоре все так или иначе утешились в трагической гибели старого  моряка.
Хозяин был чрезвычайно доволен, что бедняга успел полностью расплатиться
по счету, и произнес приличествующее случаю подобие прощального слова.
   - Он пришел в бурю, - сказал он, - и ушел в бурю; он пришел  ночью  и
ушел в ночь; он пришел, кто его знает откуда,  и  ушел,  кто  его  знает
куда. Мне известно только одно - а именно, что он снова пустился в  море
на своем сундуке и, быть может, высадится  где-нибудь  на  другом  конце
света, чтобы  докучать  и  дальше  честному  народу!  Впрочем,  если  он
отправился в сундук Дэви Джонса <То  есть  на  дно  моря.  Дэви  Джонсом
английские моряки  называли  дьявола.>,  то  тысяча  сожалений,  что  не
оставил здесь своего собственного.
   - Его сундук! Святой Николай, спаси и помилуй нас!  -  вскричал  Пичи
Прау. - Да я бы ни за какие деньги не согласился поставить его  к  себе;
готов поручиться, что моряк с треском и грохотом являлся бы  за  ним  по
ночам, и трактир превратился бы в дом с привидениями. А что касается его
отплытия  в  море  на  сундуке,  то  мне   приходит   на   ум   история,
приключившаяся со шкипером Ондердонком, когда он плыл на своем судне  из
Амстердама. Во время шторма на корабле умер боцман; покойника завернули,
как полагается, в  парусину,  уложили  в  принадлежавший  ему  сундук  и
бросили за борт, но в суете и спешке забыли прочитать над ним подобающие
молитвы - и вот буря разбушевалась еще сильней, и они  увидели  мертвого
боцмана, который, сидя в своем сундуке, плыл у них за  кормой,  поставив
вместо паруса саван; огненные языки брызг  вздымались  пред  ним,  точно
пламя, и корабль удирал от него день за днем, ночь за  ночью,  и  каждый
миг они ожидали гибели судна, каждую ночь видели мертвого боцмана в  его
сундуке; он стремился настигнуть их, и среди завываний ветра они слышали
его свист; казалось, что это он насылает на них огромные волны,  высотою
в целую гору, и эти волны неминуемо захлестнули бы судно, если бы они не
задраили наглухо люков и палубных иллюминаторов; так продолжалось,  пока
они  не  потеряли  его  из  виду  в  туманах  близ  Ньюфаундленда;   они
предположили, что он повернул свой сундук через фордевинд и взял курс на
остров Покойника.  Вот  что  значит  похоронить  человека  на  морс  без
отпевания!
   Гроза, задерживавшая компанию в кабачке, миновала.  Часы  с  кукушкою
прокуковали двенадцать; все заторопились, ибо не часто случалось,  чтобы
эти мирные бюргеры засиживались до столь позднего часа. Выйдя  па  двор,
они обнаружили, что небо очистилось. Буря, еще недавно  закрывавшая  его
непроницаемым  покровом  из   туч,   пронеслась   дальше   н   теснилась
клочковатыми грудами на горизонте; их  освещал  яркий  серп  полумесяца,
который был похож на маленькую серебряную светильню, висящую во  дворце,
воздвигнутом из  облаков.  Страшное  событие  этой  ночи,  равно  как  и
страшные рассказы, которые им довелось выслушать, возбудили в каждом  из
собеседников суеверные чувства. Они  бросали  боязливые  взгляды  в  том
направлении, где сгинул буканьер, и готовы были увидеть, как, освещенный
колодным сиянием луны, он плывет по волнам в  своем  сундуке.  Трепетные
лунные блики подрагивали на водной глади, все было тихо;  в  том  месте,
где пошел ко дну старый моряк, спокойно струилось  течение.  Возвращаясь
по домам, в особенности проходя по пустынному полю, где некогда был убит
человек, завсегдатаи трактира сбились в тесную кучку, н даже  могильщик,
у которого под конец не оказалось попутчиков, хотя,  надо  полагать,  он
привык у духам и привидениям, предпочел все же сделать порядочный  крюк,
лишь бы не проходить по хорошо знакомому ему кладбищу  внутри  церковной
ограды.
   Вольферт воротился домой со свежим запасом историй  и  сведений,  над
которыми стоило призадуматься. Рассказы о кубышках с монетами и о кладах
с испанской добычей, зарытых здесь и там, и повсюду среди  скал  и  близ
бухт этого дикого побережья,  окончательно  вскружили  ему  голову.  "Да
будет благословен святой Николай! - бормотал он вполголоса. - Неужто так
уж трудно наткнуться на  один  из  таких  тайников  и  в  мгновение  ока
сделаться богачом? Как ужасно,  что  я  принужден  влачить  свое  жалкое
существование, день за днем роясь и роясь в земле, и все для того, чтобы
добыть себе кусок хлеба, тогда как один удачный удар заступом - и я смог
бы до конца дней моих раскатывать в собственном  экипаже!"  Перебирая  в
памяти все, что он слышал о поразительном происшествии с черным рыбаком,
Вольферт в  своем  воображении  истолковал  его  совсем  по-другому.  Он
считал, что красные колпаки - не что  иное,  как  шайка  прятавших  свою
добычу пиратов, и при мысли о том, что, быть может, он  напал,  наконец,
на следы одного из  таких  сокровенных  кладов,  в  нем  с  новою  силою
вспыхнула старая страсть. Его отравленная фантазия  все  без  исключения
окрашивала в золотой цвет. Он чувствовал  себя  как  тот  корыстолюбивый
житель Багдада, глаза которого были  смазаны  волшебною  мазью  дервиша,
благодаря чему он видел сокровища, укрытые в недрах  земли;  шкатулки  с
драгоценностями,  сундуки  со  слитками  золота,  бочонки  с  заморскими
монетами, спрятанные в  земле,  тянулись,  казалось,  к  нему  из  своих
тайников и умоляли освободить их из опостылевших  им  преждевременных  и
мрачных могил.
   Чем  больше  расспрашивал  он  о  местах,  в  которых,   по   слухам,
показывался  Папаша  Красный  Колпак,   тем   тверже   становилась   его
уверенность в справедливости одолевавших  его  догадок  и  домыслов.  Он
узнал, что тут уже не раз бывали опытные кладоискатели, прослышавшие  об
истории Черного Сэма, хотя ни один из них  не  мог  похвалиться  удачей.
Больше  того,  они  неизменно  сталкивались  с  какой-нибудь  неприятною
неожиданностью,  ибо,  как  решил  Вольферт,  приступали  к   работе   в
неподобающее время  и  без  подобающих  церемоний.  Последнюю  по  счету
попытку  предпринял  Кобус  Квакенбос,  который  рыл  ночь  напролет   и
встретился с неодолимыми трудностями, ибо стоило ему  выбросить  из  ямы
одну лопату земли, как невидимые руки кидали туда целых две. Он дорылся,
впрочем, до железного сундука, но  тут  поднялся  адский  гомон  и  рев,
вокруг ямы запрыгали какие-то чудные фигуры, и в конце концов на беднягу
Кобуса обрушился град ударов незримых дубинок, которые и прогнали его  с
этого запретного места. Все это  Кобус  Квакенбос  объявил  на  смертном
одре, так что тут не может  быть  и  тени  сомнения.  Это  был  человек,
который посвятил многие  годы  жизни  розыскам  кладов  и  который,  как
полагали, преуспел бы, конечно, не  умри  он  недавно  в  богадельне  от
воспаления мозга.
   Вольферт Веббер пребывал теперь в трепете и нетерпении,  ибо  боялся,
как бы у него не  нашлось  соперника,  который,  пронюхав  о  спрятанном
золоте, не опередил бы его. Он решил побывать тайно от  всех  у  Черного
Сэма, воспользоваться им в качестве проводника и  отправиться  вместе  с
ним к тому месту, где некогда  Сэму  пришлось  быть  свидетелем  тайного
погребения. Найти Сэма не  составляло  никакого  труда,  потому  что  он
принадлежал к числу тех старожилов, которые живут в  одном  месте  столь
долго, что в конце концов приобретают известное положение в  обществе  и
становятся в некотором роде видными личностями. Во всем городе  не  было
такого мальчишки, который не знал бы Сэма-Грязнухи и не считал  бы  себя
вправе потешаться над старым  негром.  Уже  более  полувека  жил  он  на
берегах бухты и в рыбных заводях Саунда жизнью настоящего  земноводного.
Большую часть времени проводил он на воде  или  в  воде,  где-нибудь  по
соседству с Вратами Дьявола, и в ненастье его легко было принять за один
из тех призраков, которые водятся в этом проливе. Здесь его  можно  было
найти в любой час и в любую погоду: то в челноке, стоящем на якоре между
водоворотами,  то  шныряющим,  как  акула,  возле  остова  какого-нибудь
разбитого корабля, где, как считают, рыбы бывает особенно  много.  Порою
часами сидел он где-нибудь на скале, вглядываясь в  туман  или  в  сетку
мелкого дождика, как одинокая цапля, высматривающая добычу. Он знал  все
закоулки и бухточки Саунда, от Уоллабаута до  Врат  Дьявола  и  от  Врат
Дьявола до Чертова Перехода, и уверяют даже, будто каждая рыбешка в реке
была известна ему по имени.
   Вольферт нашел  Сэма  у  его  хижины,  которая  была  чуточку  больше
собачьей  конуры  средних  размеров.  Она  была   кое-как   сложена   из
корабельных обломков и выловленного из реки леса и стояла  на  скалистом
берегу, у подножия старинного укрепления, в  том  самом  месте,  которое
зовется теперь батарейным мысом. И сама хижина и все вокруг  пропиталось
насквозь запахом рыбы. К стене укрепления были прислонены весла, гребки,
удочки и другая рыболовная снасть; на песке растянуты для просушки сети;
челнок вытащен на берег,  и  у  порога  хижины  Сэм  предавался  истинно
негритянскому наслаждению, то есть, говоря по-иному, спал,  растянувшись
на солнцепеке.
   Со времени юношеского приключения Сэма протекли многие годы,  и  снег
многих зим убелил курчавую  шерсть  на  его  голове.  Тем  не  менее  он
отчетливо помнил все обстоятельства случившегося с ним происшествия, ибо
его частенько просили рассказать о нем поподробнее; его версия,  правда,
во многом  расходилась  с  версией  Пичи  Прау,  что,  впрочем,  нередко
случается даже с наиболее правдивыми летописцами. О последующих попытках
кладоискателей Сэм, однако, решительно ничего не знал - это был предмет,
лежащий за пределами его ведения, - да и  Вольферт  из  осторожности  не
проявлял в этом пункте слишком большой  настойчивости.  Единственное,  к
чему он стремился, - это чтобы старый рыбак  проводил  его  к  заветному
месту, и этого он достиг без труда. Долгие годы,  прошедшие  со  времени
ночного приключения Сэма, развеяли его  страхи,  а  обещание  пустяковой
платы заставило его расстаться и со своим сном и со своим солнцепеком.
   Прилив помешал  пуститься  в  экспедицию  по  реке,  а  Вольферту  не
терпелось попасть скорее в эту обетованную землю, - и они, не  дожидаясь
спада воды, отправились сухопутьем. Пройдя четыре-пять миль, они вышли к
опушке леса, который в  те  времена  покрывал  большую  часть  восточной
стороны  острова;  он  начинался  сейчас  же   за   прелестною   долиною
Блоомендель <То есть Долина цветов (голл.).>. Отсюда  двинулись  они  по
тропе, пробегавшей среди кустов и деревьев и  густо  заросшей  травою  и
свечками коровяка; ею пользовались, по-видимому, не часто; она  была  до
того погружена в тень, что тут царили вечные сумерки. Опутавшие  деревья
лозы дикого винограда хлестали их по лицу; терн и  шиповник  хватали  за
платье; полосатый уж скользнул по тропе; пятнистая жаба неуклюже скакала
и переваливалась впереди них, и  неугомонный  дрозд  немолчно  мяукал  в
чаще.
   Если бы Вольферт был начитан в романтических преданиях и легендах, он
решил бы, что вступает в запретную, зачарованную страну или что все  это
стражи, приставленные сторожить зарытые клады. Как бы  то  ни  было,  но
пустынность этого места, а также бесчисленное множество связанных с  ним
историй все же произвели известное действие на его воображение.
   Достигнув конца тропы, они оказались  поблизости  от  берега  Саунда,
словно в своеобразном амфитеатре,  окруженном  деревьями.  Тут  когда-то
была лужайка, но теперь она заросла  терновником  и  густою  травой.  На
одной ее стороне, у самой реки, виднелась  разрушенная  постройка,  мало
чем отличавшаяся от груды развалин, которую венчал остов  печной  трубы,
торчавшей посредине, словно одинокая  башня;  внизу,  у  основания  этой
постройки, пес свои воды Саунд, и буйно разросшиеся деревья купали ветви
в его волнах.
   Вольферт не сомневался, что это тот дом,  в  котором  обитает  Папаша
Красный Колпак, и в памяти его ожил рассказ Пичи Прау. Близился вечер, и
свет, с трудом проникавший сквозь густую листву деревьев, придавал всему
окружающему какой-то таинственный, грустный  оттенок,  будивший  в  душе
щемящее чувство страха и суеверия. Ястреб, паривший высоко в поднебесье,
издавал зловещий, пронзительный крик. Время от времени то здесь  то  там
тукал дятел, долбя полос дерево, горя ярко-красным оперением,  мимо  них
проносилась огневка. Они подошли к ограде, внутри которой  был  когда-то
плодовый сад. Он тянулся вдоль подошвы скалистой гряды,  мало  отличаясь
от диких зарослей, и лишь кое-где попадался  увитый  ползунками  розовый
куст, или персиковое дерево, или слива, одичавшие, косматые  и  поросшие
мхом. В дальнем конце сада они наткнулись на построенный в скале  склеп,
обращенный фасадом к воде. Он был похож на погреб  для  хранения  зимних
запасов. Дверь  хотя  и  обветшала,  все  же  была  еще  крепкой  -  ее,
по-видимому, недавно чинили. Вольферт  толкнул  се.  Она  заскрипела  на
петлях и ударилась о что-то,  напоминавшее  ящик;  послышалось  какое-то
громыхание, и по полу покатился череп. Вольферт в ужасе отпрянул  назад,
но старый негр  успокоил  его,  объяснив,  что  это  -  фамильный  склеп
старинного голландского рода, владевшего  некогда  этим  поместьем;  вид
громоздившихся внутри склепа гробов  разных  размеров  подтвердил  слова
Сэма. Все это было ему знакомо еще с мальчишеских лет, и он был  уверен,
что теперь они уже совсем близко от того места, куда направляются.
   Они двинулись  дальше  вдоль  по  реке,  карабкаясь  по  скалам,  что
нависали над самой водою; им нередко приходилось хвататься  за  кусты  и
лозы дикого винограда, чтобы не сорваться в глубокий  и  быстрый  поток.
Наконец добрались они до небольшой бухточки, или, вернее,  углубления  в
линии берега. У самого входа в нее высились крутые  скалы;  кроме  того,
она так заросла каштанами и  дубами,  что  была  совсем  неприметна  для
взора. Внутри  самой  бухточки  берег  отлого  спускался  к  воде,  и  у
замыкающих ее скал бурлил и ярился черный, глубокий и быстрый поток.
   Негр остановился; он приподнял  над  головою  то,  что  некогда  было
шляпою, и, оглядывая этот  затерянный  уголок,  поскреб  седую  макушку;
затем он захлопал в ладоши и, двинувшись с ликующим видом вперед, указал
на железное кольцо солидных размеров, накрепко вделанное в скалу как раз
над широкой каменной плитой, которая  могла  служить  удобным  причалом.
Именно здесь высадились красные колпаки. Годы произвели перемены в менее
стойких  предметах,  но  камень  и  железо  нелегко  поддаются  действию
времени.  Всмотревшись  пристально,  Вольферт   заметил,   сверх   того,
очертания трех  крестов,  высеченных  в  скале  над  кольцом,  что,  без
сомнения, было каким-то тайным условным знаком.
   Старый Сэм без труда отыскал также и ту нависшую над водою скалу, под
которой он укрылся на своем челноке во время грозы. Но  проследить  путь
ночной шайки было, однако, гораздо труднее. В тот страшный час  сознание
Сэма было настолько поглощено действующими лицами драмы, что он  не  мог
уделить должного внимания окружающей  обстановке;  к  тому  же  все  так
по-разному выглядит днем и ночью. Тем  не  менее,  проблуждав  несколько
времени, они вышли,  наконец,  на  прогалину  между  деревьями,  которая
показалась Сэму похожей на место, которое  он  разыскивал.  Там  был  не
очень высокий выступ скалы, поднимавшийся совершенно отвесной стеной,  и
он решил, что это - тот самый гребень, с которого он  когда-то  наблюдал
за красными колпаками. Вольферт тщательно осмотрел  скалу  и  деревья  и
обнаружил в конце концов три новых креста, похожих на те, что  он  видел
над железным кольцом; они также были высечены в скале, но  только  почти
совсем заросли мхом. Сердце его заколотилось от радости, ибо  он  больше
не сомневался, что это - условные знаки  буканьеров.  Теперь  оставалось
лишь определить самое место, где под  землею  таится  клад,  так  как  в
противном случае ему пришлось бы рыть наобум, по соседству с крестами, и
возможно, что он так и не добрался бы до клада  -  а  он  и  так  немало
времени отдал бесплодной работе и был сыт ею по  горло.  Здесь,  однако,
старый  негр  оказался   в   затруднительном   положении;   его   мучила
противоречивость воспоминаний, в которых все успело перемешаться. То  он
настаивал, что это было у самого подножия туты, то - что около  большого
белого камня, то - что это, должно быть, под невысоким  зеленым  бугром,
поблизости от гребня скалы, так что в конце концов и Вольферт  пришел  в
не меньшее замешательство, чем его окончательно растерявшийся проводник.
   Вечерние тени ложились уже на леса; очертания скал и  деревьев  стали
сливаться и смешиваться. Было очевидно, что  предпринимать  какие-нибудь
попытки на этот раз поздно; кроме того, Вольферт  не  захватил  с  собою
никаких инструментов, необходимых, чтобы взяться  за  поиски.  Довольный
все же, что ему удалось установить самое место, он постарался  запомнить
все приметы этого уголка, с тем чтобы найти его в будущем, и пустился  в
обратный путь, решив безотлагательно приступить к  этому  сулящему  горы
золота делу. Главная тревога, поглощавшая до сих пор все его чувства, до
некоторой степени улеглась, и теперь, пока они шли этими  заколдованными
местами, усиленно начала работать его  фантазия,  населявшая  окружающее
тысячами образов и химер. Ему казалось, что  с  каждого  дерева  свисали
пираты в цепях, и он был готов к тому, что вот-вот увидит  какого-нибудь
испанского дона с горлом, рассеченным от уха до  уха,  который  медленно
встает из могилы и потрясает в воздухе мешком с золотом.
   Их обратный путь проходил  через  заброшенный  сад;  нервы  Вольферта
напряглись до того, что вспорхнувшая  птица,  шуршание  листа;  падающий
орех заставляли его испуганно настораживаться. Войдя в сад, они заметили
в  отдалении  какую-то  причудливую  фигуру,  которая,  согнувшись   под
тяжестью ноши, медленно двигалась по одной из дорожек. Они  остановились
и стали следить за  нею.  На  этом  человеке  был,  как  им  показалось,
шерстяной колпак, и притом, что всего ужаснее,  кроваво-красного  цвета.
Человек, медленно подвигаясь вперед, взобрался  на  прибрежные  скалы  и
остановился как раз  у  дверей  склепа.  Прежде  чем  войти  внутрь,  он
оглянулся  вокруг.  Нетрудно  представить  себе,  какой   ужас   охватил
Вольферта, когда он узнал свирепое лицо  утонувшего  у  него  на  глазах
буканьера. Он испустил крик ужаса.  Человек-призрак  неторопливо  поднял
свой железный кулак и молча погрозил им.
   Вольферт не стал дожидаться дальнейшего и понесся, насколько  хватило
прыти в ногах, да и Сэм, в котором проснулись все  его  прежние  страхи,
тоже не отставал и мчался за ним по пятам. Они продирались сквозь  кусты
и чащи, шарахаясь в ужасе каждый  раз,  когда  их  одежда  цеплялась  за
какую-нибудь колючку или сучок, и перевели дух, лишь миновав эту  жуткую
рощу и выбравшись на большую дорогу, что вела в город.
   Прошло немало дней, прежде чем Вольферт собрался с духом и  отважился
взяться за дело: до такой степени был  он  напуган  появлением  ужасного
моряка, будь то живой человек или призрак. Сколько душевных волнений  за
это время пришлось ему пережить! Он забросил свои дела, бродил с утра до
вечера мрачный  и  беспокойный,  потерял  аппетит,  сбивался  с  мыслей,
заговаривался и  совершал  тысячи  всяких  нелепостей.  Он  окончательно
утратил покой, и даже во сне его мучил кошмар в образе огромного мешка с
золотом, который  давил  ему  грудь.  Он  бормотал  что-то  о  несметных
деньгах, грезил, будто откапывает клад,  расшвыривал  постельное  белье,
уверенный, что выгребает землю из ямы, кидался  под  кровать  в  поисках
сокровищ и вытаскивал оттуда, как ему  мерещилось,  кубышку  с  золотыми
монетами.
   Госпожа Веббер и ее дочь, решив, что  к  нему  возвращается  припадок
безумия, были в полном отчаянии. Есть два семейных  оракула,  к  которым
прибегают голландские хозяйки в необычных и трудных случаях жизни,  -  я
имею в виду домини и врача. На этот раз  мать  и  дочь  Вебберы  избрали
врача.  В  те  времена  жил  в  Манхеттене  маленький  смуглый  врач   в
напудренном парике, прославляемый  городскими  старухами  не  только  за
искусство исцеления страждущих, но и за познания в области загадочного и
сверхъестественного.  Звали  его  доктором   Книпперхаузеном;   он   был
известен, впрочем, больше под  именем  Высокоученого  Немецкого  Доктора
<Несомненно,  тот  самый,  о  котором  упоминается  в   истории   Дольфа
Хейлигера. (Примеч, авт.)>. К нему за советом и помощью, надеясь, что он
излечит Вольферта Веббера от нелепостей и  сумасбродств,  и  направились
бедные женщины.
   Они застали доктора в его маленьком  кабинете;  на  нем  была  темная
камлотовая одежда ученого и черная бархатная ермолка, одним  словом  тот
самый наряд, который носили Боергаве, Гельмонт <Боергапс Герман (1668  -
1738) - знаменитый голландский химик и врач; Гельмонт Жан-Батист (1577 -
1644) - бельгийский врач.> и другие светила медицинского  мира;  на  его
солидном носу красовались зеленые очки в черной роговой  оправе,  и  он,
казалось, был погружен в изучение немецкого фолианта, от  которого  лицо
его казалось еще темней.
   Доктор с глубоким вниманием выслушал их рассказ о симптомах  болезни,
терзающей бедного Вольферта Веббера; когда же они упомянули про его бред
о закопанных кладах, маленький человечек и  вовсе  навострил  уши.  Увы!
Бедные женщины! Как плохо знали они того, к кому обратились за помощью!
   Доктор Книпперхаузен употребил половину жизни  на  поиски  кратчайших
путей к, богатству, на стяжание которого мы растрачиваем  большую  часть
нашего быстротечного века. В молодости он провел несколько лет  в  горах
Гарца,  где  выведал  у   рудокопов   множество   драгоценных   сведений
относительно способов разыскания скрытых в  недрах  земли  сокровищ.  Он
продолжал затем занятия этого  рода  под  руководством  одного  заезжего
мудреца, который был равно посвящен  как  в  тайны  медицины,  так  и  в
таинства магии и прочего жульничества. Его голова по этой  причине  была
напичкана мистическими науками; он  знал  толк  в  астрологии,  алхимии,
ясновидении, умел разыскивать украденное имущество и  находить  таящиеся
под землею источники; одним словом, благодаря  темному  характеру  своих
знаний  он  стал  называться   Высокоученым   Немецким   Доктором,   что
равнозначно приблизительно чернокнижнику.
   Доктор не раз слышал толки о  кладах,  зарытых  в  различных  уголках
острова, и уже давно сгорал  желанием  напасть  на  их  след.  Едва  ему
сообщили о причудах Вольферта, о его бреде наяву и во сне, как он тотчас
же понял, что речь идет о явственных симптомах кладоискательства,  и  не
стал терять времени на дальнейшие, праздные на его взгляд, расспросы.
   Вольферт в продолжение долгих дней хранил про себя  свою  тайну,  это
мучило его несказанно, и  так  как  домашний  врач  -  это  своего  рода
отец-исповедник, то бедняга обрадовался возможности облегчить свою душу.
Итак, вместо того чтобы  лечить,  доктор  сам  заболел  болезнью  своего
пациента. Все, что он узнал от больного, разожгло его  жадность;  он  не
сомневался, что поблизости от таинственных  трех  крестов  действительно
зарыты богатства, и предложил свою помощь Вольферту. Он  заявил,  что  в
делах подобного  рода  требуется  соблюдение  великой  тайны  и  великих
предосторожностей, что клад может быть вырыт лишь ночью, что обязательны
известные формулы и церемонии, а также  сожжение  особых  снадобий,  что
нужно  произносить   различные   заклинания   и   что,   помимо   всего,
кладоискатель должен в первую  очередь  запастись  палочкой-указалочкой,
которая обладает волшебным свойством точно указывать  место,  где  лежат
спрятанные сокровища.
   Поскольку доктор и прежде занимался такими делами, он и взял на  себя
необходимые приготовления, и так как фаза луны оказалась  благоприятною,
обещал изготовить палочку-указалочку к назначенной ночи.
   Вольферт преисполнился радости, что нашел столь ученого  и  полезного
сотоварища. Все было сделано тайно и быстро. Доктор неоднократно навещал
своего пациента, и славные женщины  восхваляли  его,  наблюдая  целебное
действие его посещений. Между тем  чудесная  палочка-указалочка  -  этот
всесильный ключ к тайнам природы - была изготовлена.  Ради  предстоящего
дела доктор перерыл свои ученые книги; с черным рыбаком было  сговорено,
что он доставит их на своем челноке к  месту  действия,  будет  работать
киркой и лопатой, помогая откопать клад, и предоставит им свою лодку для
тяжелой добычи, которой они, без сомнения, овладеют.
   Наконец наступила ночь, намеченная для  этого  опасного  предприятия.
Прежде чем выйти из дому, Вольферт посоветовал дочери и жене отправиться
спать и не тревожиться, если он задержится и не возвратится домой раньше
утра. Услышав от него, что  не  нужно  тревожиться,  они,  как  подобает
разумным женщинам, немедленно ударились в панику. По его  поведению  они
сразу заметили, что затевается что-то неладное;  их  страхи  и  опасения
насчет того, что у него не все дома, ожили с  десятикратною  силою;  они
молили его не подвергать себя опасностям простуды на ночном воздухе,  но
все было напрасно: раз Вольферт оказался верхом на своем коньке, нелегко
было выбить его из седла.
   Стояла ясная звездная ночь, когда он вышел из дома Вебберов.  На  нем
была широкая шляпа с опущенными полями, подвязанная у подбородка платком
дочери для защиты от ночной  сырости;  госпожа  Веббер  в  свою  очередь
накинула ему на плечи свой длинный красного цвета плащ и закрепила его у
шеи.  Доктор  был  не  менее  заботливо  вооружен   и   снаряжен   своею
домоправительницей, вечно бдительной фру Ильзи, и отправился  в  путь  в
своем камлотовом балахоне вместо обычного сюртука; голову его прикрывала
бархатная ермолка, над  которой  высилась  еще  треугольная  шляпа;  под
мышкой у него была толстая книга с застежками; в одной  руке  держал  он
корзину со своими зельями и сушеными травами, в другой - чудодейственную
палочку-указалочку.
   Пока доктор и Вольферт пересекали церковный двор, часы на  колокольне
пробили десять, и ночной сторож хриплым голосом прокричал свое протяжное
и унылое:
   "Все в порядке!" Маленький городок был погружен в глубокий, спокойный
сон. Кругом царила зловещая тишина, и ничто не нарушало ее, разве  порою
лай какой-нибудь непутевой бродячей  собаки  или  серенада  романтически
настроенного кота.
   Вольферту, правда, почудилось - и притом несколько раз,  -  будто  он
слышит, как кто-то крадется в отдалении сзади них,  но  ведь  это  могло
быть лишь эхо собственных их  шагов,  отдававшихся  в  глухих  пустынных
улицах. Ему даже померещилось раз-другой, будто он видит фигуру высокого
роста, которая неотступно скользит за ними, останавливается,  когда  они
останавливаются, и трогается с места, едва они двинутся дальше, но туман
и тусклый свет фонаря бросали настолько зыбкие тени и отсветы,  что  все
это могло быть просто игрой воображения.
   Старый рыбак, покуривая трубку, поджидал их на корме своего  челнока,
который стоял на приколе перед его хижиной. На дне лодки лежали кирка  и
лопата, а также потайной фонарь и  глиняный  кувшин  доброй  голландской
подкрепительной и горячительной,  в  которую  честный  Сэм,  вне  всяких
сомнений, верил не меньше, чем  доктор  Книпперхаузен  в  свои  зелья  и
снадобья.
   И вот три храбреца погрузились в  челнок-скорлупку  и  отправились  в
ночное плавание, обнаружив во всем этом столько мудрости и  отваги,  что
их можно сравнить лишь с тремя мудрецами из  Готэма  <Готэм  -  название
деревни  в  Ноттингемшире  (Англия),  с  которой   связано   бесконечное
количество народных рассказов о дураках.>, которые решили плыть по  морю
в чаше. Начался прилив; вода в Саунде поднималась, течение быстро бежало
вверх. Оно несло их  почти  без  помощи  весел.  Город  перед  ними  был
погружен во мрак. То здесь, то там едва мерцал огонек  из  окна  в  доме
больного или из иллюминатора судна, покачивавшегося на  якоре.  Ни  одно
облачко  не  затуманивало  усыпанного  звездами  бездонного   небосвода,
звездные блики колыхались на  поверхности  спокойной  реки;  вспыхнувший
бледным сиянием метеор упал где-то в том направлении, в котором  плыл  и
их челн, и доктор счел это в высшей степени благоприятным предвестием.
   Вскоре они скользили  уже  мимо  Корлирова  мыса  с  его  деревенским
трактиром, в котором разыгралась та жуткая ночная история. И  хозяева  и
слуги, должно быть,  спали,  и  в  доме  было  темно  и  тихо.  Вольферт
почувствовал, как мороз пробежал у него по  коже,  когда  они  проезжали
близ мыса, где утонул старый буканьер.  Он  показал  это  место  доктору
Книпперхаузепу. В то время как они  рассматривали  указанный  Вольфертом
мыс, им показалось, будто и сейчас возле него скрывается лодка: но берег
бросал на воду такую черную  тень,  что  ничего  нельзя  было  отчетливо
разглядеть. Немного спустя они услышали позади себя тихие всплески,  как
если бы кто-нибудь старался грести, не  производя  шума.  Сэм  налег  на
весла с удвоенной силой  и,  отлично  зная  все  водовороты  и  быстрины
потока, вскоре оставил преследователей - если они были и впрямь - далеко
за кормой. Еще немного - и они пересекли Черепашью бухту и  бухту  Кипа,
нырнули затем  о  черную  тень,  отбрасываемую  берегами  Манхеттена,  и
понеслись быстро вперед,  скрытые  от  чьих-либо  взоров.  Наконец  негр
загнал свой челнок в закрытую густыми деревьями бухточку и привязал  его
к уже известному нам кольцу. Они высадились на берег, с  помощью  фонаря
собрали свои инструменты и стали медленно пробираться сквозь  заросли  и
кусты. Всякий звук, даже шуршание листьев  под  их  собственными  ногами
вспугивал их и заставлял настораживаться;  кровь  застыла  в  их  жилах,
когда они услышали визгливый крик филина,  доносящийся  с  печной  трубы
старых развалин, что находились поблизости.
   Несмотря на предосторожности, принятые в свое время Вольфертом, чтобы
запомнить приметы этого места, прошло немало  времени,  прежде  чем  они
отыскали ту прогалину между деревьями, где, как они думали, были  зарыты
сокровища. В конце концов нашли они и выступ скалы,  и  Вольферт,  светя
фонарем, увидел на ее поверхности три  таинственных,  выбитых  в  камне,
креста. Их сердца бешено колотились, ибо они стояли пред испытанием,  от
которого зависела судьба их надежд.
   Фонарь    держал    Вольферт    Веббер;    доктор    вытащил     свою
палочку-указалочку. Это был небольшой  прутик  с  развилкой,  оба  конца
которой он крепко зажал руками, тогда как третий его конец был направлен
вверх, перпендикулярно к небу. Доктор некоторое время переходил  с  этой
рогатинкой с места на место, держа ее на известном расстоянии от  земли,
но вначале все его действия оставались безрезультатными; Вольферт  между
тем, направляя на нес свет  фонаря,  затаив  дыхание,  следил  за  своим
спутником. Наконец веточка начала медленно опускаться. Доктор стиснул се
изо всех сил; руки его дрожали: он  волновался.  Палочка-указалочка  все
поворачивалась и поворачивалась, описывая дугу, пока третий ее конец  не
установился в направлении, противоположном первоначальному, а  именно  -
перпендикулярно к земле, и не замер, указывая на место клада с такой  же
настойчивостью, с какою стрелка компаса указывает на полюс.
   - Здесь, - едва слышным голосом сказал доктор. Сердце Вольферта,  как
ему показалось, подкатилось к самому горлу.
   - Рыть, что ли? - спросил негр, хватая лопату.
   - Potstausends <Тысяча чертей (голл.).> ,  нет!  -  поспешно  ответил
доктор. Он велел своим спутникам держаться  поближе  к  нему  и  хранить
гробовое   молчание   -   необходимо   было   принять   известные   меры
предосторожности и выполнить все  церемонии,  дабы  злые  духи,  которые
стерегут зарытые клады, не учинили какой-нибудь пакости.
   Вслед за этим доктор обвел заветное место кругом, достаточным,  чтобы
внутри него могли стать и он и его спутники. Потом он собрал сухих веток
и листьев и запалил костер; в него он бросил какие-то снадобья и сушеные
травы,  которые  принес  с  собою  в  корзинке.  Поднялся  густой   дым,
распространился  отвратительный  едкий  запах,  поразительно  отдававший
серой и вонючей камедью, быть может и приятный для  обонятельных  нервов
духов и привидений, но едва не  задушивший  беднягу  Вольферта,  который
принялся чихать и кашлять так громко, что  вся  чаща  загудела  ответным
эхом. После этого доктор отстегнул застежки у книги, которую  тащил  все
время под мышкой; фолиант этот - в нем заключался немецкий текст  -  был
напечатан черными и красными буквами. Вольферт светил фонарем, и доктор,
водрузив  на  нос  очки,  прочитал  по-немецки  и  по-латыни   несколько
заклинаний. Наконец он велел Сэму взять кирку  и  приступить  к  работе.
Плотная почва упрямо свидетельствовала, что ее не тревожили долгие годы.
Пробившись сквозь верхний  слой,  Сэм  добрался  до  песка  и  гравия  и
принялся проворно выбрасывать его налево и направо полными лопатами.
   - Тс-с!..  -  сказал  Вольферт,  которому  показалось,  будто  кто-то
ступает по сухим листьям и шевелится в  кустах.  Сэм  на  минуту  бросил
работу, они стали прислушиваться - все было тихо. Летучая мышь беззвучно
пронеслась над их головами; какая-то птица, потревоженная в своем гнезде
светом их фонаря, пролетела, кружа над огнем. Среди глубокого  безмолвия
леса они различали рокот потока,  несшего  свои  воды  вдоль  скалистого
берега, и далекий рев бурунов у Врат Дьявола.
   Негр снова взялся за работу и вскоре  вырыл  довольно  глубокую  яму.
Доктор стоял у  одного  ее  края,  читая  время  от  времени  по  своему
колдовскому фолианту формулы заклинаний и подбрасывая в  огонь  зелья  и
травы, тогда как Вольферт, склонившись над другим ее  краем,  пристально
следил за каждым движением лопаты Черного Сэма.
   Всякий, кто увидел бы  эту  живописную  группу,  освещенную  костром,
фонарем и отсветами красного плаща Вольферта, мог бы с легкостью принять
доктора за мерзкого колдуна, насылающего  на  людей  свои  черные  чары,
между тем как седоволосый негр с успехом сошел бы за  черного  призрака,
послушного его воле.
   Наконец  лопата  старого  рыбака  наткнулась   на   что-то   твердое,
прозвучавшее как полый предмет,  и  на  этот  звук  откликнулось  сердце
Вольферта. Сэм еще раз ударил лопатой.
   - Это сундук, - сказал негр.
   - Полный золота, готов поручиться! - вскричал Вольферт,  от  восторга
захлопав в ладоши.
   Но едва были произнесены эти слова,  как  его  слух  уловил  какой-то
невнятный шорох, донесшийся до него сверху. Он поднял глаза, и - о ужас!
- при свете гаснущего костра ему показалось, что  над  скалой  он  видит
отвратительное лицо утопленника-буканьера, который, злобно осклабившись,
смотрит в упор на него. Вольферт закричал во весь  голос  и  обронил  от
испуга фонарь. Страх Вольферта заразил остальных. Негр выскочил прочь из
ямы,  доктор  бросил  свой  фолиант  и  корзинку  и  принялся  бормотать
по-немецки молитвы. Все были охвачены ужасом и смятением. Костер  погас,
фонарь тоже. В суматохе наши кладоискатели натыкались один на другого, и
это окончательно сбило их с толку. Им мерещилось,  что  на  них  ринулся
целый легион призраков и что в зыбком свете,  распространяемом  тлеющими
угольками угасающего костра, они видят  какие-то  причудливые  фигуры  в
красных колпаках, которые беснуются и вопят вокруг них. Доктор побежал в
одну сторону, негр - в другую, тогда  как  Вольферт  кинулся  к  берегу.
Пробираясь сквозь кусты и колючки, он слышал за собою тяжелый топот.  За
ним гнались  по  пятам.  Сломя  голову  ринулся  он  вперед.  Топот  все
приближался и приближался. Он почувствовал, как его хватают за плащ,  но
внезапно кто-то напал на его преследователя. Завязалась яростная борьба.
Грянул пистолетный выстрел, и его вспышка озарила на мгновение  скалу  и
кусты. Вольферт увидел две схватившиеся фигуры, и опять стало темно, еще
темнее, чем прежде. Противники  продолжали  бороться,  они  душили  друг
друга, задыхались, стонали, катались между  камней.  Слышалось  рычание,
точно  ворчала  злая  собака;   это   рычание   прерывалось   ужасающими
проклятиями, и Вольферту почудилось, что он узнает голос  буканьера.  Он
охотно убежал бы отсюда, но,  попав  на  самый  край  пропасти,  не  мог
сделать  больше  ни  шага.  Враги  снова  вскочили  на  ноги,  и   опять
возобновилась борьба; только выносливость и выдержка могли, по-видимому,
решить исход этой  яростной  схватки.  Вдруг  один  из  противников  был
сброшен другим с вершины утеса и  свалился  в  глубокий  поток,  который
бесновался внизу. Вольферт слышал всплеск и какое-то  жуткое  бульканье,
но темнота ночи скрыла от него все последующее, и  рокот  стремительного
течения заглушил остальные звуки.
   С одним из боровшихся на скале было покончено, но Вольферт  не  знал,
был ли то друг или враг, а кто знает, быть может и оба они  были  враги.
Он слышал, как победитель подходит к нему, и  его  страх  ожил  с  новою
силой. Там, где  контуры  скал  поднимались  на  фоне  неба,  он  увидел
человеческую фигуру; она приближалась. Не  могло  быть  сомнения  -  это
страшный буканьер. Куда бежать? С одной стороны его ожидала пропасть,  с
другой - убийца. Враг подходил  все  ближе  и  ближе  -  он  был  уже  в
нескольких  шагах  от  бедняги  Вольферта.   Вольферт   сделал   попытку
спуститься  по  отвесной  стене  утеса.  Его  плащ  зацепился  за   куст
терновника, что рос на краю обрыва, ноги  потеряли  точку  опоры,  и  он
повис в воздухе, полузадушенный тем самым  шнурком,  которым  заботливая
жена закрепила плащ на его шее. Вольферт  решил,  что  пришел  его  час;
воззвав к святому Николаю, он уже вручил  ему  душу,  как  вдруг  шнурок
лопнул, и он стремглав покатился вниз  по  обрыву,  падая  со  скалы  на
скалу, с куста на куст; его красный плащ, оставшийся наверху, развевался
в воздухе, точно кровавое знамя.
   Прошло порядочно времени, прежде чем  он  очнулся.  Когда  он  открыл
глаза, розовые лучи восходящего солнца играли уже на утреннем  небе.  Он
обнаружил, что лежит на дне лодки и притом жестоко ушиблен. Он попытался
приподняться и  сесть,  но  ему  было  больно  пошевелиться.  Послышался
дружеский и участливый голос, предложивший  ему  лежать  спокойно  и  не
ворочаться. Он посмотрел в сторону говорившего - то был  Дирк  Вальдрон.
Он последовал за Вольфертом я его спутниками  по  настоятельной  просьбе
госпожи  Веббер  и  ее  дочери,  которые  с   похвальным   любопытством,
свойственным прекрасному полу, проникли в тайну неоднократных  совещаний
Вольферта и немецкого доктора. Дирк изрядно отстал  от  легкого  челнока
Черного Сэма и подоспел  как  раз  вовремя,  чтобы  спасти  злополучного
кладоискателя.
   Так завершилось это опасное предприятие. Доктор и Черный Сэм  порознь
возвратились в Манхеттен, и каждый по-своему рассказывал о пережитых  им
грозных опасностях. Что касается несчастного Вольферта, то, вместо  того
чтобы возвратиться в город с триумфом, с грузом мешков,  полных  золота,
он  был  доставлен  домой  на  носилках  в  сопровождении  целой  ватаги
сгоравших от любопытства мальчишек.
   Его жена вместе с дочерью, завидев  издалека  это  страшное  шествие,
перебудоражили своим криком соседей; они думали, что несчастный  окончил
все счеты с жизнью, пав жертвой очередного припадка безумия.  Обнаружив,
однако, что он еще жив, они  мигом  уложили  его  в  постель,  и  у  его
изголовья собрался синклит престарелых кумушек всей округи, дабы  прийти
к окончательному решению, каким способом его должно лечить.
   Весь  город  был  взбудоражен  историей,  приключившейся   с   нашими
кладоискателями. Многие побывали на месте ночных событий, но, хотя они и
нашли вырытую черным рыбаком яму, все же не обнаружили ничего  стоящего,
что могло бы вознаградить их за  затраченный  труд.  Некоторые  из  них,
впрочем, утверждали, будто видели там обломок дубового сундука, а  также
железную крышку кубышки,  причем  от  нее  здорово  несло  золотом;  они
говорили еще, что в старинном склепе наткнулись на следы тюков и ящиков,
но все это было чрезвычайно сомнительно и не внушало доверия.
   Говоря по правде, тайна этой истории не разгадана и  поныне.  Был  ли
тут зарыт клад, и если был, то унесли ли его той самой ночью те же люди,
что зарыли его, или он и до сих  пор  продолжает  таиться  в  земле  под
охраной гномов и духов и  пребудет  там  до  тех  пор,  пока  кто-нибудь
по-настоящему не возьмется за его поиски, - обо  всем  этом  можно  лишь
строить  догадки.  Что  касается  меня,  то  я  склонен   придерживаться
последнего мнения, ибо я не сомневаюсь, что и здесь и во  многих  других
местах острова и поблизости от него, еще  в  пору  буканьеров  и  первых
голландских поселенцев, были закопаны  клады  неисчислимой  ценности;  я
искренно рекомендовал бы тем из моих  сограждан,  которые  не  поглощены
другими делами, всерьез взяться за поиски этих  кладов.  Было  высказано
множество предположении о том, кем же был в конце концов странный моряк,
некоторое время тиранивший маленькое братство на Корлпровом мысе; моряк,
который столь загадочно сгинул  и  при  столь  страшных  обстоятельствах
вынырнул снова.
   Некоторые думали, что он  был  контрабандистом,  поселившимся  здесь,
дабы помогать товарищам  выгружать  контрабанду  в  скалистых  бухточках
острова; другие, - что он был буканьером, соратником Кидда или  Бредиша,
прибывшим сюда с намерением извлечь из земли таящиеся в  ней  сокровища.
Единственное обстоятельство, которое проливает, правда тусклый,  но  все
же хоть некоторый свет на  эту  загадку,  -  это  известие  о  странном,
иноземного вида шлюпе, похожем на пиратскую шхуну, который, как передают
очевидцы, несколько дней слонялся по Саунду, не спуская никого на  берег
и не представив доклада властям, тогда как от него и  к  нему  по  ночам
беспрерывно сновали лодки; заметили, что он стоял близ входа  в  гавань,
едва забрезжило утро, после той ночи, когда  приключилась  катастрофа  с
нашими кладоискателями.
   Я не могу также не сообщить еще об одном известии, хотя и отношу  его
к разряду апокрифических, а именно, будто  буканьера,  которого  считали
утопленником, видели на рассвете - в руке он держал фонарь -  верхом  на
объемистом морском сундуке. Он плыл через  Врата  Дьявола,  и  пода  там
бурлила и ревела с удвоенной яростью.
   Пока вестовщики и вестовщицы  округи  были  заняты  этими  толками  и
пересудами, бедный Вольферт,  больной  и  удрученный,  лежал  у  себя  в
постели с избитым телом и не  менее  пришибленною  душой.  Жена  и  дочь
делали что могли, дабы  уврачевать  его  раны  -  как  телесные,  так  и
душевные. Славная старая женщина  не  отходила  от  его  изголовья,  где
вязала с утра и до ночи, в то  время  как  его  дочь  ходила  за  ним  с
нежнейшей заботливостью. Они не испытывали также  недостатка  в  участии
добрых соседей. Все, что говорится обычно о друзьях,  покидающих  нас  в
несчастье, к ним ни в какой мере не относилось. Вебберы отнюдь не  могли
пожаловаться на одиночество;  не  было  поблизости  ни  одной  хозяюшки,
которая не бросала б своей работы и не присоединялась  к  кучке  женщин,
неизменно собиравшихся возле жилища Вольферта Веббера, дабы осведомиться
о его здоровье и еще раз обсудить некоторые подробности приключившейся с
ним истории.
   И ни одна не являлась туда без горшочка с отваром полея, или  шалфея,
или какой-нибудь мази, или настоя из трав, и каждая рада  была  показать
всему городу и свое лекарское искусство и свою доброту.
   Каких только примочек не испробовал бедный Вольферт - и все напрасно!
Было больно видеть, как он тает изо дня в день, худеет,  становится  все
бледней и  бледней,  как  горестно  смотрит  из-под  старого  лоскутного
одеяла, окруженный кучкою женщин, собравшихся, чтобы сочувственно охать,
вздыхать и бросать на него сокрушенные взгляды.
   Дирк Вальдрон был единственным существом, приносившим  с  собою,  как
казалось, луч солнца в этот дом уныния и печали. Он переступал его порог
с веселым видом и бодрым духом и старался  вдохнуть  жизнь  в  угасающее
сердце бедного кладоискателя; все было, однако,  тщетно.  Вольферт  был,
очевидно, окончательно сломлен.  Если  еще  и  недоставало  чего-нибудь,
чтобы довести до предела  его  отчаяние,  то  этим  оказалось  известие,
дошедшее до него  в  самые  горестные  его  минуты:  ему  сообщили,  что
городская община  собирается  проложить  новую  улицу,  которая  пройдет
посередине его капустного поля. Он видел теперь впереди лишь разорение и
нищету; ему предстоит  расстаться  с  последним  его  оплотом,  огородом
предков; что же станется с его бедной женою и дочерью? Как-то  утром  на
глаза его, провожавшие взглядом выходившую из  комнаты  хлопотунью  Эми,
навернулись слезы. Дирк Вальдрон сидел возле него; Вольферт схватил  его
за руку, указал на дочь и впервые за всю болезнь нарушил молчание.
   - Я ухожу, - сказал он, покачивая головой, -  и  когда  я  уйду,  моя
бедная дочь...
   - Оставьте  ее  на  меня,  отец,  -  мужественно  сказал  Дирк,  -  я
позабочусь о ней.
   Вольферт взглянул в лицо этому энергичному статному  юноше  и  понял,
что он, как никто, в состоянии взять на себя заботу о женщине.
   - Хорошо, - сказал он, - она твоя; а теперь позови мне нотариуса -  я
сделаю завещание и умру.
   Явился  нотариус  -  щегольски   одетый,   суетливый,   круглоголовый
маленький человечек - Роорбах или Роллебук, как принято было произносить
его имя. Увидев его, женщины принялись всхлипывать и причитать, ибо  они
считали, что если человек  подписывает  свое  завещание,  -  значит,  он
подписывает себе смертный приговор.  Вольферт  слабым  жестом  велел  им
замолчать. Бедняжка Эми скрыла свое лицо и свое горе в  пологе  постели.
Госпожа Веббер, дабы скрыть отчаяние, принялась  снова  вязать,  но  оно
выдало себя прозрачной слезой, соскользнувшей вниз и повисшей на кончике
ее острого носа, между тем как кошка, единственный беззаботный член этой
семьи, играла с клубком шерсти, упавшим на пол.
   Вольферт лежал на спине; ночной колпак сполз на его лоб,  глаза  были
полузакрыты, на лице  лежала  печать  близкой  смерти.  Он  обратился  к
нотариусу с просьбой быть покороче, ибо конец его близок и он больше  не
может мешкать. Нотариус очинил перо,  развернул  бумагу  и  приготовился
писать под диктовку.
   - Дарю и завещаю, - едва слышным голосом  произнес  Вольферт,  -  мою
небольшую ферму...
   - Что вы, неужели всю?  -  воскликнул  нотариус.  Вольферт  приоткрыл
глаза и посмотрел на юриста.
   - Да.., всю, - повторил он.
   -  Как!  Этот  обширный  участок   земли,   засаженный   капустою   и
подсолнечниками, через который городское управление  намерено  проложить
главную улицу?
   - Да, он самый, - тяжко вздыхая и откидываясь на подушку,  проговорил
Вольферт.
   -  В  таком  случае,  от  души  поздравляю  того,  кто  станет  вашим
наследником, - заявил маленький нотариус, расплывшись в улыбку и потирая
руки.
   - Что вы хотите этим сказать? - спросил Вольферт, открывая глаза.
   - А то, что он сделается одним из богатейших людей в нашем городе,  -
вскричал маленький Роллебук.
   Умирающий Вольферт словно отпрянул от  порога  небытия,  над  которым
успел уже занести ногу; глаза его загорелись; он сел на постели, сдвинул
назад красный ночной колпак и уставился на нотариуса.
   - Вы это всерьез? - воскликнул он.
   - Совершенно всерьез, -  ответил  нотариус.  -  Да,  когда  по  этому
обширному полю и лугу пройдет улица и они будут разбиты на  строительные
участки, их владельцу, наверное, не придется гнуть спину перед богатыми.
   - Вы не шутите? - вскричал Вольферт, спустив одну ногу с  кровати.  -
Знаете, пожалуй, я пока повременю с завещанием.
   К изумлению всех, умирающий мгновенно преобразился  и  в  самом  деле
воскрес. Искорка жизни, что едва теплилась в его  теле,  получила  новый
запас горючего; она разгорелась, когда маленький суетливый нотариус влил
масло радости в его душу. И она снова вспыхнула ярким  пламенем.  Ищите,
следовательно, лекарство для сердца, вы, которые  тщитесь  оживить  тело
удрученного человека!
   Прошло несколько дней, и Вольферт восстал со своего одра;  еще  через
несколько дней на столе  его  появилась  груда  папок  с  делами,  планы
строительных участков и улиц. Маленький Роллебук -  его  правая  рука  и
советник - был неотлучно при нем и, вместо  того  чтобы  составлять  его
завещание, помогал ему в гораздо более приятном занятии - в сколачивании
богатства.
   В  самом  деле,  Вольферт  Веббер  оказался  одним  из  тех  довольно
многочисленных почтенных голландцев, состояния которых  составились  без
всякого участия с их стороны: они цепко держались за наследственные акры
земли, сажали на окраине города турнепс  и  капусту  и  кое-как  сводили
концы с концами, пока, наконец, городская община безжалостною  рукою  не
провела через их владения новых улиц,  и  они  внезапно  пробудились  от
летаргии, обнаружив, к своему изумлению, что они богаты.
   Прошло несколько месяцев, и широкая, шумная улица пролегла посередине
огорода династии Вебберов, захватив то самое место, где Вольферт  мечтал
выкопать клад. Его  золотые  сны  сбылись.  Он  и  впрямь  наткнулся  на
нежданный источник богатства, ибо когда его  наследственная  земля  была
разбита на небольшие участки и на них были  выстроены  дома,  сданные  в
надежные руки, то вместо жалкого урожая  капусты  она  начала  приносить
тучные урожаи ренты, так что в день платежа приятно было  смотреть,  как
его арендаторы стучались к нему с утра и до самого вечера  и  каждый  из
них держал в руках пузатый мешочек с деньгами - золотой плод земли.
   Родовое обиталище предков было,  впрочем,  сохранено  в  целости,  но
вместо маленького, желтого по фасаду голландского домика посреди огорода
теперь, выходя прямо  на  улицу,  гордо  высился  самый  большой  дом  в
предместье, ибо Вольферт расширил его, пристроив с обеих сторон по крылу
и добавив наверху купол или чайную комнату, куда он поднимался в  жаркие
дни и где выкуривал свою трубку. С течением времени весь дом  наполнился
толстощекими отпрысками Эми Веббер и Дирка Вальдрона.
   И так как Вольферт был стар, богат и дороден, он завел  себе  большую
расписную карету, запряженную парою  вороных  фланерских  кобыл,  хвосты
которых волочились по мостовой. В память о происхождении своего  величия
и богатства он избрал себе герб - круглую капустную  голову,  которая  и
была намалевана на стенках кареты вместе с  девизом,  гласившим:  "Alles
Kopf", то есть "Все голова", чем он хотел  подчеркнуть,  что  разбогател
исключительно благодаря своей голове.
   К вящему величию Вольферта знаменитый в свое время Рамм Рапли  отошел
к праотцам, и он унаследовал его кресло с кожаным сиденьем в кабачке  на
Корлировом мысе, где и царил долгие годы, пользуясь  великим  почетом  и
уважением, так  что  всякой  истории,  которую  он  рассказывал,  верили
безоговорочно и любую шутку, изреченную им, неизменно встречали  смехом.


 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: приключения

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2]

Страница:  [2]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама