приключения - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: приключения

Стивенсон Роберт Луис  -  Остров сокровищ


Переход на страницу: [1] [2] [3]

Страница:  [3]



     Из каюты давно уже доносились громкие голоса. Но, сказать по  правде,
я так был поглощен своим делом, что не обращал на них  никакого  внимания.
Теперь от нечего делать я стал прислушиваться.
     Я узнал голос второго боцмана, Израэля Хендса, того  самого,  который
некогда был у Флинта канониром. Другой голос  принадлежал,  без  сомнения,
моему приятелю в красном колпаке. Оба, судя  по  голосам,  были  вдребезги
пьяны и продолжали пить. Один из  них  с  пьяным  криком  открыл  кормовой
иллюминатор и что-то швырнул в воду - по всей вероятности, пустую бутылку.
Впрочем, они не только пили: они бешено ссорились.  Ругательства  сыпались
градом, и иногда мне казалось, что дело доходит до  драки.  Однако  голоса
стихали,  и  ссора  прекращалась;  потом  возникала  снова,  чтобы   через
несколько минут прекратиться опять.
     На берегу между стволами деревьев я видел огонь  костра.  Там  кто-то
пел старинную скучную, однообразную матросскую песню с завывающей трелью в
конце каждой строки. Во время нашего  плавания  я  много  раз  слышал  эту
песню. Она была так длинна, что ни один певец не  мог  пропеть  ее  всю  и
тянул до тех пор, пока у него хватало терпения. Я запомнил из  нее  только
несколько слов:

                  Все семьдесят пять не вернулись домой -
                  Они потонули в пучине морской.

     Я подумал, что эта грустная  песня,  вероятно,  вполне  соответствует
печали,  охватившей  пиратов,  которые  потеряли  сегодня  утром  стольких
товарищей. Однако вскоре я убедился своими глазами, что в действительности
эти морские бандиты бесчувственны, как море, по которому они плавают.
     Наконец опять налетел порыв ветра. Шхуна снова  двинулась  ко  мне  в
темноте. Я почувствовал, что канат снова ослабел, и одним  сильным  ударом
перерезал последние волокна.
     На мой челнок ветер  не  оказывал  никакого  влияния,  и  я  внезапно
очутился под  самым  бортом  "Испаньолы".  Шхуна  медленно  поворачивалась
вокруг собственной оси, увлекаемая течением.
     Я греб изо всех сил, каждое мгновение ожидая, что меня опрокинет.  Но
шхуна тянула мой челнок за собой, я никак не мог расстаться с ней и только
медленно передвигался от носа к корме. Наконец она стала  удаляться,  и  я
уже надеялся избавиться от опасного  соседства.  Однако  тут  в  руки  мне
попался конец висевшего на корме каната. Я тотчас же ухватился за него.
     Зачем я сделал это, не знаю. Вероятно, бессознательно. Но когда канат
оказался в моих руках и я убедился, что он  привязан  крепко,  мною  вдруг
овладело любопытство, и я решил заглянуть в иллюминатор каюты.
     Перебирая руками, я подтянулся на канате. Мне  это  грозило  страшной
опасностью: челнок  мог  опрокинуться  каждую  секунду.  Приподнявшись,  я
увидел часть каюты и потолок.
     Тем временем шхуна и ее спутник, челнок, быстро неслись  по  течению.
Мы уже поравнялись с костром на берегу. Корабль  громко  "заговорил",  как
выражаются моряки, то есть начал с шумом рассекать волны,  и,  пока  я  не
заглянул в  окошко,  я  не  мог  понять,  почему  оставленные  для  охраны
разбойники не поднимают тревоги. Однако одного  взгляда  было  достаточно,
чтобы понять все. А я, стоя в  своем  зыбком  челноке,  мог  действительно
кинуть в каюту только один взгляд. Хендс  и  его  товарищи,  ухватив  друг
друга за горло, дрались не на жизнь, а на смерть.
     Я опустился на скамью. Еще  мгновение  -  и  челнок  опрокинулся  бы.
Передо мной все  еще  мелькали  свирепые,  налитые  кровью  лица  пиратов,
озаренные тусклым светом коптящей лампы. Я зажмурился, чтобы  дать  глазам
снова привыкнуть к темноте.
     Бесконечная  баллада  наконец  прекратилась,  и  пирующие  у   костра
затянули знакомую мне песню:

                 Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
                 Йо-хо-хо, и бутылка рому!
                 Пей, и дьявол тебя доведет до конца.
                 Йо-хо-хо, и бутылка рому!

     Размышляя  о  том,  что  сейчас  вытворяют  ром  и  дьявол  в   каюте
"Испаньолы", я с удивлением  почувствовал  внезапный  толчок.  Мой  челнок
резко накренился и круто переменил курс. Быстрота  течения  до  странности
увеличилась.
     Я открыл глаза. Вокруг меня,  искрясь  легким  фосфорическим  светом,
шумели, пенясь гребнями, мелкие волны. "Испаньола", за которой меня  несло
в нескольких ярдах, тоже, казалось, изменила свой курс. Я смутно видел  ее
мачты в темном небе. Да, чем больше я вглядывался, тем  тверже  убеждался,
что ее теперь несет к югу.
     Я обернулся, и сердце мое чуть не разорвалось от страха: костер горел
теперь как раз у меня за спиной. Значит, течение круто  повернуло  вправо,
увлекая за собой и высокую шхуну, и мой легкий, танцующий  челнок.  Бурный
поток, шумя все громче, поднимая все более высокую рябь, тащил  нас  через
узкий пролив в открытое море.
     Внезапно шхуна сделала еще один  поворот,  на  двадцать  градусов  по
крайней мере, и в то же мгновение  я  услышал  сначала  один  крик,  потом
другой. Раздался топот ног по трапу,  и  я  понял,  что  пьяные  перестали
драться. Беда протрезвила обоих.
     Я лег на дно моей жалкой ладьи и отдался на произвол судьбы. Выйдя из
пролива, мы попадем в неистовые буруны, которые живо избавят меня от  всех
хлопот. Смерти я не боялся, но было  мучительно  лежать  в  бездействии  и
ждать, когда она наступит.
     Так пролежал  я  несколько  часов.  Волны  швыряли  меня  и  обдавали
брызгами. Каждая новая волна грозила мне верной  смертью.  Но  мало-помалу
мной овладела усталость. Несмотря на весь ужас моего положения, я оцепенел
и впал в забытье. Когда я заснул, мне приснились  родные  места  и  старый
"Адмирал Бенбоу".



                              24. В ЧЕЛНОКЕ

     Когда я проснулся, было уже совсем светло. Я увидел, что  меня  несет
вдоль юго-западного берега Острова Сокровищ. Солнце  уже  взошло,  но  его
заслоняла громада  Подзорной  Трубы,  спускавшаяся  к  морю  неприступными
скалами.
     Буксирная Голова и холм Бизань-мачты находились  у  меня  под  боком.
Холм был гол и темен, а Голову  окружали  утесы  в  сорок-пятьдесят  футов
высотой и груды опрокинутых скал.  От  меня  до  острова  было  не  больше
четверти мили. Я решил взять весло и грести к берегу.
     Однако я скоро принужден был отказаться  от  этого  намерения:  между
опрокинутыми скалами бесновались и ревели буруны. Огромные волны  одна  за
другой взвивались вверх с грохотом, в брызгах и  в  пене.  Я  видел,  что,
приблизившись к берегу, я либо погибну  в  этих  волнах,  либо  понапрасну
истрачу силы, пытаясь взобраться на неприступные скалы.
     Но не только это пугало меня. На плоских, как столы,  скалах  ползали
какие-то  громадные  скользкие  чудовища,  какие-то  слизняки  невероятных
размеров. Изредка они с шумом прыгали в воду и ныряли. Их  было  несколько
дюжин. Они лаяли, и оглушительное эхо утесов вторило их дикому лаю.
     Впоследствии я узнал, что это были морские  львы,  вполне  безобидные
животные. Но вид у них был страшный,  берег  был  неприступный,  прибой  с
неистовой силой разбивался о скалы, и у меня пропала всякая охота плыть  к
острову. Уж лучше умереть с голоду в открытом море, чем встретиться  лицом
к лицу с такими опасностями.
     Тем временем мне представилась другая возможность спастись. К  северу
от Буксирной Головы была  обнажавшаяся  во  время  отлива  длинная  желтая
песчаная отмель. А еще севернее был другой мыс -  тот  самый,  который  на
нашей карте был обозначен под названием  Лесистого  мыса.  Он  весь  зарос
громадными зелеными соснами, спускавшимися до самой воды.
     Я вспомнил слова Сильвера о том, что  вдоль  всего  западного  берега
Острова Сокровищ есть течение, которое направляется к северу. Я понял, что
оно уже подхватило меня, и, решил, миновав Буксирную  Голову,  не  тратить
понапрасну сил и попытаться пристать к Лесистому мысу, который казался мне
гораздо приветливее.
     В  море  была  крупная  зыбь.  С  юга  дул  упорный  ласковый  ветер,
помогавший  мне  плыть  по  течению.  Волны   равномерно   поднимались   и
опускались.
     Если бы ветер был порывистый, я бы давно потонул.  Но  и  при  ровном
ветре можно было  только  удивляться,  как  ловок  мой  крохотный,  легкий
челнок. Лежа на дне и поглядывая по  сторонам,  я  не  раз  видел  голубую
вершину громадной волны у себя над головой. Вот она обрушится  на  меня...
Но мой челнок, подпрыгнув, как на пружинах, слегка пританцовывая,  взлетал
на гребень и плавно опускался, словно птица.
     Мало-помалу я до того осмелел, что даже попробовал  было  грести.  Но
малейшее нарушение равновесия сейчас же  сказывалось  на  поведении  моего
челнока. Едва только я пошевелился, как он изменил свою  плавную  поступь,
стремительно слетел с гребня в водяную яму, так  что  у  меня  закружилась
голова, и, подняв сноп брызг, зарылся носом в следующую волну.
     Перепуганный, мокрый, я опять лег на  дно.  Челнок,  казалось,  сразу
опомнился и с прежней осторожностью понес меня дальше меж волн.
     Мне было ясно, что грести нельзя. Но каким же  образом  добраться  до
берега?
     Я  струсил,  но  не  потерял  головы.  Прежде  всего  стал  осторожно
вычерпывать  своей  матросской  шапкой  воду,  затем,  наблюдая  за  ходом
челнока, я постарался понять, отчего он так легко скользит  по  волнам.  Я
заметил, что каждая волна, представлявшаяся с берега или с  борта  корабля
огромной ровной и гладкой горой, в действительности скорее похожа на  цепь
неровных холмов  с  остроконечными  вершинами,  со  склонами  и  долинами.
Челнок, предоставленный самому себе, ловко лавировал, всякий  раз  выбирал
долины, избегая крутых склонов и высоких вершин.
     "Отлично, - решил  я.  -  Главное  -  лежать  смирно  и  не  нарушать
равновесия. Но при случае, в ровных  местах,  можно  изредка  подгрести  к
берегу".
     Так я и сделал. Лежа на локтях в  самом  неудобном  положении,  я  по
временам взмахивал веслом и направлял челнок к острову.
     Это была нудная, медлительная работа, и все же  я  достиг  некоторого
успеха. Однако, поравнявшись с Лесистым  мысом,  я  понял,  что  неминуемо
пронесусь мимо, хотя действительно  берег  был  теперь  от  меня  всего  в
нескольких сотнях ярдов. Я видел прохладные зеленые вершины  деревьев.  Их
раскачивал бриз. Я был уверен, что следующего мыса не пропущу.
     Время шло, и меня начала мучить жажда. Солнце сияло  с  ослепительной
яркостью, тысячекратно отраженное в волнах. Морская вода высыхала  у  меня
на лице, и даже губы мои покрылись слоем соли.  Горло  у  меня  пересохло,
голова болела. Деревья были так близко, так манили меня  своей  тенью!  Но
течение стремительно пронесло меня мимо мыса. И то, что  я  увидел,  снова
оказавшись в открытом море, изменило все мои планы.
     Прямо перед собой, на расстоянии полумили, а то и  меньше,  я  увидел
"Испаньолу",  плывшую  под  всеми  парусами.  Несомненно,  меня  увидят  и
подберут. Жажда так мучила меня, что я даже не знал, радоваться этому  или
огорчаться. Но долго раздумывать мне не  пришлось,  так  как  меня  вскоре
охватило чувство изумления: "Испаньола" шла  под  гротом  [грот  -  нижний
парус на грот-мачте]  и  двумя  кливерами  [кливер  -  косой  парус  перед
фок-мачтой]. Ее необыкновенной красоты  снежно-белые  паруса  ослепительно
серебрились на солнце. Когда я впервые  увидел  ее,  все  паруса  ее  были
надуты. Она держала курс на северо-запад. Я подумал, что  люди  у  нее  на
борту решили обойти остров кругом и вернуться  к  месту  прежней  стоянки.
Затем она все больше и больше стала отклоняться к западу, и мне  пришло  в
голову, что я уже замечен  и  что  меня  хотят  подобрать.  Но  вдруг  она
повернулась прямо против  ветра  и  беспомощно  остановилась  с  повисшими
парусами.
     "Экие  медведи!  -  сказал  я  себе.  -  Напились,  должно  быть,  до
бесчувствия".
     Хорошо бы влетело  им  от  капитана  Смоллетта  за  такое  управление
судном!
     Тем временем шхуна, переходя с галса на галс,  сделала  полный  круг,
поплыла быстрым ходом одну-две минуты, снова уставилась носом против ветра
и снова остановилась. Так повторялось несколько раз. "Испаньола" плыла  то
на север, то на  юг,  то  на  восток,  то  на  запад,  хлопая  парусами  и
беспрерывно возвращаясь к тому курсу, который  только  что  оставила.  Мне
стало ясно, что кораблем никто не управляет. Куда же  девались  люди?  Они
либо мертвецки пьяны, либо покинули судно. Если я  попаду  на  борт,  мне,
быть может, удастся вернуть корабль его капитану.
     Течение увлекало челнок и шхуну с одинаковой скоростью, но шхуна  так
часто меняла галсы, так часто  останавливалась,  что  почти  не  двигалась
вперед. Если бы только я мог  усесться  в  челноке  и  начать  грести,  я,
несомненно, догнал бы ее. И вдруг мне действительно захотелось догнать ее.
Жажда новых приключений охватила меня, а мысль о пресной воде удвоила  мою
безумную решимость.
     Я поднялся, и меня сейчас же с ног до головы обдало волной. Но теперь
это меня не устрашило. Я  сел  и,  собрав  все  силы,  осторожно  принялся
грести. Я пустился вдогонку за не управляемой никем "Испаньолой". Один раз
волны так швырнули меня, что сердце у  меня  трепыхнулось,  как  птица.  Я
остановился и стал вычерпывать воду. Скоро, однако,  я  немного  привык  к
челноку и стал так осторожно  направлять  его  среди  бушующих  волн,  что
только изредка мелкие клочья пены били меня по лицу.
     Расстояние  между  мной  и  шхуной  быстро  уменьшалось.  Я  уже  мог
разглядеть поблескивающую при поворотах медь румпеля [румпель - рычаг  для
управления рулем]. На  палубе  не  было  ни  души.  Разбойники,  вероятно,
сбежали. А если не сбежали, значит, они лежат мертвецки пьяные в  кубрике.
Там я их запру и буду делать с кораблем все, что задумаю.
     Наконец мне  посчастливилось:  ветер  на  несколько  мгновений  утих.
Повинуясь течению, "Испаньола" медленно повернулась вокруг  своей  оси.  Я
увидел ее корму. Иллюминатор каюты был открыт. Над столом я увидел горящую
лампу, хотя уже давным-давно наступил день. Грот повис,  как  флаг.  Шхуна
замедлила ход, так как двигалась лишь по течению. Я  несколько  отстал  от
нее, но теперь, удвоив усилия, мог снова догнать ее.
     Я был от нее уже в каких-нибудь ста ярдах, когда ветер снова надул ее
паруса. Она повернула на левый галс и опять, скользя, понеслась по волнам,
как ласточка.
     Сперва я пришел в отчаяние, потом обрадовался. Шхуна описала  круг  и
поплыла прямо на меня. Вот она покрыла половину, потом  две  трети,  потом
три четверти расстояния, которое нас  разделяло.  Я  видел,  как  пенились
волны  под  ее  форштевнем  [форштевень  -  носовая   оконечность   судна,
продолжение  киля].  Из  моего  крохотного  челночка  она   казалась   мне
громадной.
     Вдруг  я  понял,  какая  опасность   мне   угрожает.   Шхуна   быстро
приближалась ко мне. Времени для размышления у меня не  оставалось.  Нужно
было попытаться спастись. Я находился на вершине волны,  когда  нос  шхуны
прорезал соседнюю. Бушприт навис у меня над головой. Я вскочил на  ноги  и
подпрыгнул,  погрузив  челнок  в  воду.  Рукой  я  ухватился  за  утлегарь
[продолжение бушприта], а нога моя попала между  штагом  [штаг  -  снасть,
поддерживающая мачту] и брасом [брас - снасть, служащая для поворота реи].
Замирая от ужаса, я повис в воздухе. Легкий толчок снизу дал  мне  понять,
что шхуна потопила мой челнок и что  уйти  с  "Испаньолы"  мне  уже  никак
невозможно.



                     25. Я СПУСКАЮ "ВЕСЕЛОГО РОДЖЕРА"

     Едва  я  взобрался  на  бушприт,  как  полощущийся  кливер,   щелкнув
оглушительно, словно пушечный выстрел, надулся и повернул на другой  галс.
Шхуна дрогнула до самого киля. Но через мгновение, хотя  остальные  паруса
все еще были надуты, кливер снова щелкнул и повис.
     От неожиданного толчка я чуть не слетел в воду. Не теряя  времени,  я
пополз по бушприту и свалился  головой  вниз  на  палубу.  Я  оказался  на
подветренной стороне бака. Грот скрывал от меня часть кормы. Я не видел ни
одной живой души. Палуба, не мытая со дня мятежа,  была  загажена  следами
грязных ног. Пустая бутылка с отбитым горлышком каталась взад и вперед.
     Внезапно "Испаньола" опять пошла по ветру. Кливера громко щелкнули  у
меня за спиной. Руль сделал  поворот,  и  корабль  содрогнулся.  В  то  же
мгновение грота-гик [гик - горизонтальный шест, по  которому  натягивается
нижняя кромка паруса; в данном случае - грота] откинулся в  сторону,  шкот
[снасть для управления нижним концом паруса] заскрипел о блоки, и я увидел
корму.
     На корме были оба  пирата.  "Красный  колпак"  непо-движно  лежал  на
спине. Руки его были раскинуты, как у распятого,  зубы  оскалены.  Израэль
Хендс сидел у фальшборта [фальшборт  -  продолжение  борта  выше  палубы],
опустив голову на грудь. Руки его беспомощно  висели;  лицо,  несмотря  на
загар, было бело, как сальная свечка.
     Корабль вставал на дыбы, словно взбешенный конь.  Паруса  надувались,
переходя с галса на галс, гики двигались с такой силой, что  мачта  громко
стонала. Время от времени нос врезался в волну, и тогда тучи легких  брызг
взлетали  над  фальшбортом.  Мой  самодельный  вертлявый  челнок,   теперь
погибший, гораздо лучше справлялся с волнами, чем этот большой, оснащенный
корабль.
     При каждом прыжке шхуны разбойник в красном колпаке подскакивал.  Но,
к ужасу моему, выражение его лица не менялось - по-прежнему он  усмехался,
скаля зубы. А Хендс при каждом толчке  скользил  все  дальше  и  дальше  к
корме. Мало-помалу докатился он до борта, и нога его повисла над водой.  Я
видел только одно его ухо и клок курчавых бакенбард.
     Тут я заметил, что возле них на досках палубы темнеют полосы крови, и
решил, что во время пьяной схватки они закололи друг друга.
     И вдруг, когда корабль на несколько  мгновений  остановился,  Израэль
Хендс  с  легким  стоном  продвинулся  на   свое   прежнее   место.   Этот
страдальческий  стон,  свидетельствовавший  о  крайней  усталости,  и  его
отвисшая нижняя челюсть разжалобили  меня  на  мгновение.  Но  я  вспомнил
разговор, который подслушал, сидя в бочке  из-под  яблок,  и  жалость  моя
тотчас же прошла.
     Я подошел к грот-мачте.
     - Вот я опять на шхуне, мистер Хендс, - проговорил я насмешливо.
     Он с трудом поднял на меня глаза, но даже не выразил удивления  -  до
такой степени был пьян. Он произнес только одно слово:
     - Бренди!
     Я понял, что времени терять  нельзя.  Проскользнув  под  грота-гиком,
загородившим палубу, я по трапу сбежал в каюту.
     Трудно себе представить, какой там был разгром. Замки у  всех  ящиков
были сломаны. Разбойники, вероятно, искали карту.  Пол  был  покрыт  слоем
грязи, которую разбойники нанесли на подошвах из того  болотистого  места,
где  они  пьянствовали.  На  перегородках,  выкрашенных  белой  краской  и
украшенных золотым багетом, остались следы грязных пальцев. Десятки пустых
бутылок, повинуясь качке, со звоном перекатывались из угла в угол. Одна из
медицинских книг доктора лежала раскрытая  на  столе.  В  ней  не  хватало
доброй половины  листов;  вероятно,  они  были  вырваны  для  раскуривания
трубок. Посреди всего этого безобразия по-прежнему чадила тусклая лампа.
     Я  заглянул  в  погреб.  Бочонков  не  было;  невероятное  количество
опорожненных бутылок валялось на полу. Я понял, что все  пираты  с  самого
начала мятежа не протрезвлялись ни разу.
     Пошарив, я все-таки нашел одну недопитую бутылку бренди  для  Хендса.
Для себя я взял немного сухарей, немного сушеных  фруктов,  полную  горсть
изюму и кусок сыру.
     Поднявшись на палубу, я  сложил  все  это  возле  руля,  подальше  от
боцмана, чтобы он не мог  достать.  Я  вдоволь  напился  воды  из  анкерка
[анкерок - бочонок с водой] и только затем  протянул  Хендсу  бутылку.  Он
выпил не меньше половины и лишь тогда оторвал горлышко бутылки ото рта.
     - Клянусь громом, - сказал он, - это-то мне и было нужно!
     Я уселся в угол и стал есть.
     - Сильно ранены? - спросил я его.
     Он сказал каким-то лающим голосом:
     - Будь здесь доктор, я бы живо поправился. Но,  сам  видишь,  мне  не
везет... А эта крыса померла, - прибавил он, кивнув в сторону  человека  в
красном колпаке. - Плохой был моряк... А ты откуда взялся?
     - Я прибыл сюда, чтобы командовать этим  кораблем,  мистер  Хендс,  -
сказал  я.  -  Впредь  до  следующего  распоряжения  считайте  меня  своим
капитаном.
     Он угрюмо посмотрел на меня, но ничего не сказал. Щеки у него  слегка
порозовели, однако вид был болезненный, и при  каждом  толчке  корабля  он
валился на бок.
     - Между прочим, - продолжал я, - мне не нравится  этот  флаг,  мистер
Хендс. Если позволите, я спущу его. Лучше совсем без флага, чем с этим.
     Я подбежал к мачте, опять уклоняясь от гика,  дернул  соответствующую
веревку и, спустив проклятый черный флаг, швырнул его за борт, в море.
     -  Боже,  храни  короля!  Долой  капитана  Сильвера!  -  крикнул   я,
размахивая шапкой.
     Он внимательно наблюдал за мной, не поднимая головы, и  на  его  лице
было выражение лукавства.
     - Я полаю... - сказал он наконец, - я полагаю, капитан Хокинс, что вы
были бы не прочь высадиться на берег. Давайте поговорим об этом.
     - Отчего же, - сказал я, - с  большим  удовольствием,  мистер  Хендс.
Продолжайте. - И я опять вернулся к еде и стал  уничтожать  ее  с  большим
аппетитом.
     - Этот человек... - начал он, слабо кивнув в  сторону  трупа.  -  Его
звали О'Брайен... ирландец... Мы с ним поставили паруса и хотели вернуться
в бухту. Но он умер и смердит, как гнилая  вода  в  трюме.  Не  знаю,  кто
теперь будет управлять кораблем. Без моих указаний тебе с этой  шхуной  не
справиться. Послушай, дай мне поесть и попить, перевяжи рану старым шарфом
или платком, и за это я покажу тебе, как управлять кораблем. Согласен?
     - Только имейте в виду, - сказал я, - на  стоянку  капитана  Кидда  я
возвращаться не собираюсь. Я хочу ввести корабль в Северную стоянку и  там
спокойно пристать к берегу.
     - Ладно! - воскликнул он. - Разве я такой идиот? Разве я не  понимаю?
Отлично понимаю, что я сделал свой  ход  и  проиграл,  промахнулся  и  что
выигрыш твой. Ну что же? Ты хочешь в Северную стоянку? Изволь. У меня ведь
выбора нет. Клянусь громом, я помогу тебе  вести  корабль  хоть  к  самому
помосту моей виселицы.
     Его слова показались мне не лишенными смысла.  Мы  заключили  сделку.
Через три минуты  "Испаньола"  уже  шла  по  ветру  вдоль  берега  Острова
Сокровищ. Я надеялся обогнуть Северный мыс еще до полудня, чтобы  войти  в
Северную  стоянку  до  прилива.  Тогда  мы,  ничем  не  рискуя,   подведем
"Испаньолу" к берегу, дождемся спада воды и высадимся. Я укрепил  румпель,
сошел вниз, разыскал свой собственный сундучок и  достал  из  него  мягкий
шелковый носовой платок, подаренный мне  матерью.  С  моей  помощью  Хендс
перевязал этим платком глубокую колотую кровоточащую рану в бедре. Немного
закусив и хлебнув два-три глотка  бренди,  он  заметно  приободрился,  сел
прямее, стал говорить громче и отчетливее, сделался другим человеком.
     Дул попутный бриз. Корабль несся, как птица. Мелькали берега. Вид  их
менялся с каждой  минутой.  Высокая  часть  острова  осталась  позади.  Мы
мчались вдоль низкого  песчаного  берега,  усеянного  редкими  карликовыми
соснами. Но кончилась и она. Мы обогнули скалистый холм -  самый  северный
край острова.
     Мне нравилось управлять кораблем. Я наслаждался прекрасной  солнечной
погодой и живописными берегами. Еды и питья было у меня  вдоволь,  совесть
больше не укоряла меня за то, что я дезертировал из крепости, потому что я
одержал такую большую победу. Я был бы всем  доволен,  если  бы  не  глаза
боцмана. Он с самым издевательским видом неотступно следил за мной,  и  на
лице его время от времени появлялась странная улыбка. В этой  улыбке  было
что-то бессильное и страдальческое - мрачная улыбка старика.  И  в  то  же
время было в ней что-то насмешливое, что-то предательское. Я работал, а он
ухмылялся лукаво и следил, следил, следил за мной.



                            26. ИЗРАЭЛЬ ХЕНДС

     Ветер, как бы стараясь нам угодить, из южного превратился в западный.
Мы без всяких затруднений прошли от северо-восточной  оконечности  острова
до входа в Северную стоянку. Однако мы боялись войти в бухту,  прежде  чем
прилив поднимется выше, так как у нас не было  якоря.  Нужно  было  ждать.
Боцман учил меня, как положить корабль в дрейф, и скоро я  сделал  большие
успехи. Потом мы оба молча уселись и принялись есть.
     - Капитан, - сказал он наконец все с  той  же  недоброй  усмешкой,  -
здесь валяется мой старый товарищ О'Брайен. Не  выбросишь  ли  ты  его  за
борт? Я человек не слишком щепетильный и не  чувствую  угрызений  совести,
что отправил его на тот свет. Но, по-моему, он мало украшает наш  корабль.
А как по-твоему?
     - У меня не хватит силы. Да, кроме  того,  такая  работа  мне  не  по
вкусу. По-моему, пускай лежит, - сказал я.
     - Что за несчастный корабль эта "Испаньола", Джим!  -  продолжал  он,
подмигнув. - Сколько людей убито на  этой  "Испаньоле"  и  сколько  бедных
моряков погибло с тех пор, как мы с тобой покинули Бристоль! Никогда я  не
видел такого неудачного  плавания.  Вот  и  О'Брайен  умер  -  ведь  он  и
взаправду умер? Я человек неученый, а ты умеешь читать  и  считать.  Скажи
мне  без  обиняков,  напрямик:  мертвый  так  и  останется   мертвым   или
когда-нибудь воскреснет?
     - Вы можете убить тело, мистер Хендс,  но  не  дух,  -  сказал  я.  -
Знайте: О'Брайен сейчас жив и следит за нами с того света.
     - Ах! - сказал он. - Как это обидно! Значит, я только даром  потратил
время. А впрочем, духи, по-моему, большого вреда принести не могут.  Я  не
боюсь духов, Джим. Слушай, я хочу попросить  тебя  спуститься  в  каюту  и
принести мне... черт подери, я забыл, что мне  нужно...  да,  принеси  мне
бутылочку вина, Джим. Это бренди слишком крепко для меня.
     Колебания боцмана показались мне подозрительными, и, признаться, я не
поверил, что вино нравится ему больше, чем бренди. Все это только предлог.
Дело ясное: он хочет, чтобы я ушел с палубы. Но зачем ему  это  нужно?  Он
избегает смотреть мне в глаза. Взор все время блуждает по сторонам: то  он
поглядит на небо, то на мертвого О'Брайена. Он все время  улыбается,  даже
кончик языка изо рта  высовывает  от  избытка  хитрости.  Тут  и  младенец
догадался бы, что он что-то замышляет. Однако я и вида  не  подал,  что  я
хоть что-нибудь подозреваю.
     - Вина? - спросил я. - Отлично. Но какого - белого или красного?
     - Все равно, приятель, - ответил он. - Лишь бы покрепче да побольше.
     - Хорошо... Я принесу вам портвейну, мистер Хендс.  Но  придется  его
поискать.
     Я сбежал вниз, стараясь стучать башмаками  как  можно  громче.  Потом
снял башмаки, бесшумно прокрался  по  запасному  коридору  в  кубрик,  там
поднялся по трапу и тихонько высунул голову из переднего сходного тамбура.
Хендс никогда не догадался бы, что я наблюдаю за ним. И все  же  я  принял
все меры, чтобы не привлечь к себе его внимания. И с  первого  же  взгляда
убедился, что самые худшие мои подозрения были вполне справедливы.
     Он поднялся на четвереньки и довольно проворно пополз по палубе, хотя
его раненая нога, очевидно, сильно болела, так как при каждом движении  он
приглушенно стонал. В  полминуты  дополз  он  до  водосточного  желоба,  у
которого лежал корабельный канат,  сложенный  кольцом,  и  вытащил  оттуда
длинны нож, или, вернее, короткий кинжал,  по  самую  рукоятку  окрашенный
кровью. Он осмотрел его, выпятив нижнюю челюсть, потрогал рукой острие  и,
стремительно сунув его себе за пазуху, пополз обратно на прежнее  место  у
фальшборта.
     Я узнал  все,  что  мне  было  нужно.  Израэль  может  двигаться,  он
вооружен. Раз он старался спровадить меня с палубы, значит, именно я  буду
его жертвой. Что он собирался делать после моей смерти - тащиться ли через
весь остров от Северной стоянки к лагерю пиратов на болоте или  палить  из
пушки, призывая товарищей на помощь, - этого, конечно, я не знал.
     Я мог доверять Хендсу в том, в чем наши интересы  совпадали:  мы  оба
хотели привести шхуну в безопасное место, откуда ее можно было бы  вывести
без особого  труда  и  риска.  Пока  это  еще  не  сделано,  жизнь  моя  в
безопасности. Размышляя, я не терял  времени:  прокрался  назад  в  каюту,
надел башмаки, схватил бутылку вина и вернулся на палубу.
     Хендс лежал в том самом положении, в каком я его оставил, словно тюк.
Глаза его были прищурены, будто он был  так  слаб,  что  не  мог  выносить
слишком яркого света. Он поглядел на меня, привычным жестом отбил горлышко
бутылки и разом выпил ее почти до дна, сказав, как обычно говорится:
     - За твое здоровье!
     Потом, передохнув, достал из кармана  плитку  жевательного  табаку  и
попросил меня отрезать небольшую частицу.
     - Будь добр, отрежь, - сказал он, - а то у меня нет ножа, да и сил не
хватит. Ах, Джим, Джим, я  совсем  развалился!  Отрежь  мне  кусочек.  Это
последняя порция, которую мне доведется пожевать в моей жизни. Долго я  не
протяну. Скоро, скоро мне быть на том свете...
     - Ладно, - сказал я. - Отрежу. Но на вашем месте... чувствуя себя так
плохо, я постарался бы покаяться перед смертью.
     - Покаяться? - спросил он. - В чем?
     - Как - в чем? - воскликнул я. - Вы не знаете, в чем вам каяться?  Вы
изменили своему долгу. Вы всю жизнь прожили в грехе, во лжи и в крови. Вон
у ног ваших лежит человек, только что убитый вами. И вы спрашиваете  меня,
в чем вам каяться! Вот в чем, мистер Хендс!
     Я говорил горячее, чем следовало, так как думал о  кровавом  кинжале,
спрятанном у него за пазухой, и о том, что он задумал  убить  меня.  А  он
выпил  слишком  много  вина  и  потому  отвечал   мне   с   необыкновенной
торжественностью.
     - Тридцать лет я плавал по морям, - сказал он. -  Видел  и  плохое  и
хорошее, и штили и штормы, и голод, и поножовщину, и мало ли что  еще,  но
поверь мне: ни разу не видел я, чтобы добродетель приносила человеку  хоть
какую-нибудь пользу. Прав тот, кто ударит первый. Мертвые не кусаются. Вот
и вся моя вера.  Аминь!..  Послушай,  -  сказал  он  вдруг  совсем  другим
голосом, - довольно болтать чепуху. Прилив поднялся уже высоко. Слушай мою
команду, капитан Хокинс, и мы с тобой поставим шхуну в бухту.
     Действительно, нам оставалось пройти не больше двух миль. Но плавание
было  трудное.  Вход  в  Северную  стоянку  оказался  не  только  узким  и
мелководным, но и очень  извилистым.  Понадобилось  все  наше  внимание  и
умение. Но я был толковый исполнитель, а Хендс - превосходный командир. Мы
так искусно лавировали,  так  ловко  обходили  все  мели,  что  любо  было
смотреть.
     Как только мы миновали оба мыса, нас со всех сторон  окружила  земля.
Берега Северной стоянки так же густо заросли лесом, как берега  Южной.  Но
сама бухта была длиннее, уже и, по правде говоря, скорее напоминала  устье
реки, чем бухту. Прямо перед нами в южном  углу  мы  увидели  полусгнивший
остов разбитого корабля. Это было  большое  трехмачтовое  судно.  Оно  так
долго простояло здесь, что водоросли  облепили  его  со  всех  сторон.  На
палубе  рос  кустарник,  густо  усеянный  яркими  цветами.  Зрелище   было
печальное, но оно доказало нам, что эта бухта вполне  пригодна  для  нашей
стоянки.
     - Погляди, - сказал Хендс, - вон хорошее местечко, чтобы причалить  к
берегу. Чистый, гладкий песок, никогда никаких  волн,  кругом  лес,  цветы
цветут на том корабле, как в саду.
     - А шхуна не застрянет на мели, если мы причалим к берегу? -  спросил
я.
     - С мели ее нетрудно будет снять, - ответил он.  -  Во  время  отлива
протяни канат на тот берег, оберни его вокруг одной из тех больших  сосен,
конец тащи сюда назад и намотай на шпиль. Потом жди прилива.  Когда  будет
прилив, прикажи всей команде разом ухватиться за канат и тянуть.  И  шхуна
сама сойдет с мели, как молодая красавица.  А  теперь,  сынок,  не  зевай.
Правее немного... так... прямо... правей...  чуть-чуть  левей...  прямо...
прямо!..
     Он отдавал приказания, которые я торопливо и четко исполнял. Внезапно
он крикнул:
     - Правь к ветру, друг сердечный!
     Я изо всей силы  налег  на  руль.  "Испаньола"  круто  повернулась  и
стремительно подошла к берегу, заросшему низким лесом.
     Я был так увлечен всеми этими маневрами, что совсем позабыл  о  своем
намерении внимательно следить за боцманом. Меня интересовало только  одно:
когда шхуна днищем коснется песка. Я забыл, какая мне угрожает  опасность,
и, перегнувшись через правый фальшборт, смотрел,  как  под  носом  пенится
вода. И пропал бы я без всякой борьбы, если бы внезапное  беспокойство  не
заставило меня обернуться. Быть может, я услышал  шорох  или  краем  глаза
заметил движущуюся тень, быть может, во мне проснулся  какой-то  инстинкт,
вроде кошачьего, но, обернувшись, я  увидел  Хендса.  Он  был  уже  совсем
недалеко от меня, с кинжалом в правой руке.
     Наши взгляды встретились, и мы оба громко закричали.  Я  закричал  от
ужаса. Он, как разъяренный бык, заревел от ярости  и  кинулся  вперед,  на
меня. Я  отскочил  к  носу  и  выпустил  из  рук  румпель,  который  сразу
выпрямился. Этот румпель спас мне жизнь: он ударил Хендса в грудь, и Хендс
упал.
     Прежде чем Хендс успел встать на ноги, я выскочил  из  того  угла,  в
который он меня загнал. Теперь в моем распоряжении была вся  палуба,  и  я
мог увертываться от него сколько угодно. Перед грот-мачтой я  остановился,
вынул из кармана пистолет, прицелился и нажал собачку. Хендс шел прямо  на
меня. Курок щелкнул, но выстрела не последовало. Оказалось, что  порох  на
затравке подмочен. Я  проклял  себя  за  свою  небрежность.  Почему  я  не
перезарядил свое оружие? Ведь времени у меня было достаточно! Тогда  я  не
стоял бы безоружный, как овца перед мясником.
     Несмотря на свою рану, Хендс двигался удивительно  быстро.  Седоватые
волосы упали на его красное от бешенства и усилий лицо.  У  меня  не  было
времени доставать свой второй пистолет. Кроме того, я был  уверен,  что  и
тот подмочен, как этот. Одно было ясно: мне надо  не  прямо  отступать,  а
увертываться от Хендса, а то он загонит меня на нос, как недавно загнал на
корму. Если это удастся ему, все девять или десять вершков  окровавленного
кинжала вонзятся в мое тело. Я обхватил руками  грот-мачту,  которая  была
достаточно толста, и ждал, напрягая каждый мускул.
     Увидев, что я собираюсь увертываться,  Хендс  остановился.  Несколько
секунд он притворялся, что сейчас кинется на меня то справа, то слева. И я
чуть-чуть поворачивался то влево, то вправо. Борьба была похожа на игру, в
которую я столько раз играл дома среди скал близ бухты Черного Холма.  Но,
конечно, во время игры у меня сердце никогда не стучало так дико. И все же
легче было играть в эту игру мальчишке,  чем  старому  моряку  с  глубокой
раной в бедре. Я несколько осмелел и стал даже раздумывать,  чем  кончится
наша игра. "Конечно, - думал я, - я могу продержаться долго, но  рано  или
поздно он все же прикончит меня..."
     Пока мы стояли друг против друга, "Испаньола"  внезапно  врезалась  в
песок. От толчка она сильно накренилась на левый бок.  Палуба  встала  под
углом в сорок пять градусов, через желоба хлынул поток воды, образовав  на
палубе возле фальшборта широкую лужу.
     Мы оба потеряли равновесие и покатились,  почти  обнявшись,  прямо  к
желобам. Мертвец в красном колпаке, с  раскинутыми,  как  прежде,  руками,
тяжело покатился туда же. Я с такой силой ударился головой о ногу боцмана,
что зубы у меня лязгнули.  Но,  несмотря  на  ушиб,  мне  первому  удалось
вскочить - на Хендса навалился  мертвец.  Внезапный  крен  корабля  сделал
дальнейшую беготню по палубе невозможной. Нужно  изобрести  другой  способ
спасения, изобрести, не теряя ни  секунды,  потому  что  мой  враг  сейчас
кинется на меня. Ванты бизань-мачты висели у меня над головой. Я  уцепился
за них, полез вверх и ни разу  не  перевел  дыхания,  пока  не  уселся  на
салинге [салинг - верхняя перекладина на мачте, состоящей из двух частей].
     Моя стремительность спасла меня: подо мной, на расстоянии полуфута от
моих ног, блеснул кинжал. Раздосадованный неудачей, Израэль Хендс  смотрел
на меня снизу с широко открытым от изумления ртом.
     Я получил небольшую передышку. Не  теряя  времени,  я  вновь  зарядил
пистолет. Затем для большей верности я перезарядил и второй пистолет.
     Хендс наблюдал за мной с бессильной злостью. Он начал  понимать,  что
положение его значительно ухудшилось. После некоторого  размышления  он  с
трудом ухватился за ванты и, держа кинжал в зубах, медленно пополз  вверх,
с громкими стонами волоча за собой раненую ногу. Я успел перезарядить  оба
пистолета, прежде чем он продвинулся на треть отделявшего нас  расстояния.
И тогда, держа по пистолету в руке, я заговорил с ним.
     - Еще один шаг, мистер Хендс, - сказал я, - и я  вышибу  ваши  мозги!
Мертвые, как вам известно, не кусаются, - прибавил я усмехаясь.
     Он  сразу  остановился.  По  лицу  его  я  заметил,  что  он   что-то
обдумывает. Но думал он так тяжело и так медленно, что  я,  радуясь  своей
безопасности, громко расхохотался. Наконец, несколько раз проглотив слюну,
он  заговорил.  На  лице  его   по-прежнему   было   выражение   полнейшей
растерянности. Он вынул изо рта мешающий ему говорить нож, но с  места  не
двинулся.
     - Джим, - сказал он, - мы оба натворили много лишнего, и ты  и  я.  И
нам нужно заключить перемирие. Я  бы  прикончил  тебя,  если  бы  не  этот
толчок. Но мне никогда не везет,  никогда!  Делать  нечего,  мне,  старому
моряку, придется уступить тебе, корабельному юнге.
     Я упивался его словами  и  радостно  посмеивался,  надувшись,  словно
петух, взлетевший на забор, но вдруг  он  взмахнул  правой  рукой.  Что-то
просвистело в воздухе, как стрела. Я  почувствовал  удар  и  резкую  боль.
Плечо мое было пригвождено к мачте. От ужасной боли и от  неожиданности  -
не знаю, обдуманно ли  или  бессознательно,  -  я  нажал  оба  курка.  Мои
пистолеты выстрелили и выпали у меня из рук.  Но  они  упали  не  одни:  с
приглушенным криком боцман выпустил ванты и вниз головой полетел  прямо  в
воду.



                              27. "ПИАСТРЫ!"

     Судно накренилось так сильно, что мачты повисли прямо  над  водой.  Я
сидел на салинге, как на насесте, и подо мной  была  вода  залива.  Хендс,
взобравшийся не так высоко, как я, находился ближе к палубе и упал в  воду
между мной и фальшбортом. Всего один раз  вынырнул  он  на  поверхность  в
окровавленной пене и погрузился навеки. Когда вода успокоилась,  я  увидел
его. Он лежал на чистом, светлом песке в тени судна.  Две  рыбки  проплыли
над его телом. Иногда благодаря колебанию воды казалось, что он  шевелится
и пытается встать. Впрочем, он был вдвойне мертвецом: и прострелен  пулей,
и захлебнулся в воде. Он стал пищей  для  рыб  на  том  самом  месте,  где
собирался прикончить меня.
     Я чувствовал тошноту, головокружение, испуг.  Горячие  струйки  крови
текли у меня по спине и груди. Кинжал, пригвоздивший мое  плечо  к  мачте,
жег меня, как раскаленное железо. Но не боль страшила меня - такую боль  я
мог бы вынести без стона, - меня ужасала мысль, что  я  могу  сорваться  с
салинга в эту спокойную зеленую воду, туда, где лежит мертвый боцман.
     Я с такой силой обеими руками вцепился в  салинг,  что  стало  больно
пальцам. Я закрыл глаза, чтобы не видеть опасности. Мало-помалу голова моя
прояснилась,  сердце  стало  биться   спокойнее   и   ко   мне   вернулось
самообладание.
     Прежде всего я попытался вытащить  кинжал.  Однако  либо  он  слишком
глубоко вонзился в мачту, либо  нервы  мои  были  слишком  расстроены,  но
вытащить его мне никак не  удавалось.  Дрожь  охватила  меня.  И,  как  ни
странно, именно эта дрожь помогла мне. Кинжал задел меня только чуть-чуть,
зацепив лишь клочок кожи, и,  когда  я  задрожал,  кожа  порвалась.  Кровь
потекла сильнее прежнего, но зато я стал свободен. Впрочем, мой  камзол  и
рубашка все еще были пригвождены к мачте.
     Рванувшись, я освободился совсем. На  палубу  я  вернулся  по  вантам
правого борта. Никакая сила не заставила бы меня спуститься по  тем  самым
вантам, с которых только что сорвался Израэль.
     Я сошел в каюту и попытался перевязать себе рану. Она  причиняла  мне
сильную боль. Кровь все еще текла. Но рана была не глубока и не  опасна  и
не  мешала  мне  двигать  рукой.  Я  осмотрелся  вокруг.  Теперь   корабль
принадлежал мне  одному,  и  я  стал  подумывать,  как  бы  избавиться  от
последнего пассажира - от мертвого О'Брайена.
     Я уже говорил, что он скатился к самому фальшборту. Он лежал там, как
страшная, неуклюжая кукла. Огромная кукла,  такого  же  роста,  как  живой
человек, но лишенная всех красок и обаяния жизни.  Справиться  с  ним  мне
было нетрудно - за время моих  трагических  приключений  я  уже  привык  к
мертвецам и почти перестал их бояться. Я поднял его за пояс, как  мешок  с
отрубями, и одним взмахом швырнул через борт. Он упал с громким всплеском.
Красный колпак слетел у него с  головы  и  поплыл.  Когда  муть,  поднятая
падением трупа,  улеглась,  я  отчетливо  увидел  их  обоих:  О'Брайена  и
Израэля. Они  лежали  рядом.  Вода,  двигаясь,  покачивала  их.  О'Брайен,
несмотря на свою молодость,  был  совершенно  плешив.  Он  лежал,  положив
плешивую голову на колени своего убийцы.  Быстрые  рыбки  проносились  над
ними обоими.
     Я остался на корабле один. Только что начался  отлив.  Солнце  стояло
уже так низко, что тени сосен западного берега пересекли бухту и  достигли
палубы. Подул вечерний бриз, и, хотя с востока бухту защищал холм с  двумя
вершинами, снасти начали гудеть, а паруса - раскачиваться и хлопать.
     Я увидел, что судну грозит опасность.  Быстро  свернул  я  кливера  и
опустил их на палубу. Но опустить грот  было  куда  труднее.  Когда  шхуна
накренилась, гик перекинулся за борт, и конец  его  с  двумя-тремя  футами
паруса оказался даже под водой. От этого положение стало еще  опаснее.  Но
задача была столь трудна, что я ни к чему не решился прикоснуться. Наконец
я вынул нож и перерезал фалы [фал - снасть, при помощи  которой  поднимают
паруса]. Гафель [перекладина, к которой прикрепляется верхний край паруса]
сразу опустился, и большое  брюхо  повисшего  паруса  поплыло  по  водяной
поверхности. Как я ни бился, я не мог ничего сделать с  ниралом  [нирал  -
снасть для спуска парусов]. Это было выше моих сил. Ну что же, приходилось
кинуть "Испаньолу" на произвол судьбы. Я ведь и сам был кинут на  произвол
судьбы.
     Тем  временем  бухту  окутали  сумерки.  Последние  солнечные   лучи,
пробившись  через  лесную  прогалину,  сияли  на  парусах   корабля,   как
драгоценные  камни  на  королевской  мантии.  Становилось  холодно.  Вода,
увлекаемая отливом, уходила, и шхуна все больше ложилась на бок.
     Я пробрался на нос и глянул вниз. Под носом было очень мелко, и я, на
всякий случай обеими руками уцепившись за канат, осторожно  перелез  через
борт. Вода едва доходила мне до пояса. Песок был плотный, изрытый волнами,
и я бодро вышел на берег, оставив "Испаньолу" лежать на боку  и  полоскать
свой парус в воде. Солнце зашло, и в соснах шумел ветер.
     Итак, морские  мои  похождения  кончились.  И  кончились  несомненной
удачей: шхуна вырвана из рук бандитов, и мы можем хоть сейчас  отправиться
на ней в океан. Я мечтал поскорее вернуться  домой,  в  нашу  крепость,  и
похвастать своими подвигами. Вероятно, меня слегка пожурят за  самовольную
отлучку, но захват "Испаньолы" загладит все, и даже сам  капитан  Смоллетт
должен будет признать мои заслуги.
     Размышляя таким образом, в прекрасном состоянии духа,  я  пустился  в
путь и направился к частоколу, за которым, как я полагал,  меня  поджидали
друзья. Я хорошо помнил, что самая восточная из речушек, впадающих в бухту
капитана Кидда, начинается у двуглавого холма. И я свернул налево, к этому
холму, рассчитывая перейти речку в самом узком  месте.  Лес  был  довольно
редкий. Шагая по косогору, я вскоре обогнул край  холма  и  перешел  речку
вброд.
     Это было как раз  то  место,  где  я  встретил  Бена  Ганна.  Я  стал
пробираться осторожнее, зорко посматривая по сторонам. Стало совсем темно.
Пройдя через расселину между двумя  вершинами  холма,  я  увидел  на  небе
колеблющийся отблеск костра. Я решил, что, вероятно, Бен Ганн готовит себе
на пылающем костре ужин, и в глубине души  подивился  его  неосторожности.
Если этот отблеск вижу я, его может увидеть и Сильвер из своего лагеря  на
болоте.
     Ночь становилась все темнее. Я с  трудом  находил  дорогу.  Двуглавый
холм позади и вершина Подзорной Трубы  справа  служили  мне  единственными
вехами, но очертания их все больше расплывались во мраке.  Тускло  мерцали
редкие звезды. В темноте я натыкался на кусты и сваливался в песчаные ямы.
     Вдруг стало немного светлее. Я глянул вверх. Бледное  сияние  озарило
вершину Подзорной Трубы. Внизу, сквозь  чащу  деревьев,  я  увидел  что-то
большое, серебряное и понял, что это взошла луна.
     Идти стало гораздо легче, и я ускорил шаги. По временам я даже  бежал
- так не терпелось мне поскорее добраться  до  частокола.  Но,  вступив  в
рощу, окружающую нашу крепость, я вспомнил об осторожности и пошел немного
медленнее. Печально кончились бы мои похождения, если бы  я,  принятый  по
ошибке за врага, был застрелен своими друзьями.
     Луна плыла все выше и выше. Все лесные полянки были залиты ее светом.
Но прямо перед собой между деревьями я заметил какое-то сияние, совсем  не
похожее на лунное. Оно было горячее, краснее,  а  по  временам  как  будто
становилось темнее. Очевидно, это был костер, который дымился и покрывался
золой.
     Что же там такое, черт возьми?
     Наконец я добрался до опушки.  Западный  край  частокола  был  озарен
луной. Весь остальной частокол и самый дом находились  во  мраке,  кое-где
прорезанном длинными серебристыми полосами. А  за  домом  пылал  громадный
костер. Его багряные  отсветы  ярко  выделялись  среди  нежных  и  бледных
отсветов луны. Нигде ни души. Ни звука. Только ветер шумит в ветвях.
     Я остановился, удивленный и, пожалуй, немного испуганный. Мы  никогда
не разводили больших костров. По приказанию  капитана  мы  всегда  берегли
топливо. И я стал опасаться, не случилось ли чего-нибудь с моими друзьями,
пока меня не было здесь.
     Я пробрался к восточному краю укрепления, все время держась в тени, и
перелез через частокол в том месте, где темнота была гуще всего.
     Чтобы не поднимать тревоги, я опустился на  четвереньки  и  беззвучно
пополз к углу дома. И вдруг облегченно вздохнул. Я терпеть не могу  храпа;
меня мучат люди, которые храпят во сне. Но на этот раз  громкий  и  мирный
храп моих друзей показался мне музыкой. Он успокоил меня, как  успокаивает
на море восхитительный ночной крик вахтенного: "Все в порядке!"
     Одно мне было ясно: они спят без всякой охраны. Если бы вместо меня к
ним подкрадывался сейчас Сильвер со своей шайкой, ни один из них не увидел
бы рассвета. Вероятно, думал я, все это оттого, что капитан ранен. И опять
я упрекнул себя за то, что покинул друзей  в  такой  опасности,  когда  им
некого даже поставит на страже.
     Я подошел к двери и заглянул внутрь. Там было так темно, что я ничего
не мог рассмотреть. Кроме храпа, слышался еще какой-то странный  звук:  не
то хлопанье крыльев, не то постукиванье. Вытянув вперед руки,  я  вошел  в
дом. "Я лягу на свое обычное место, - подумал я  улыбнувшись,  -  а  утром
потешусь, глядя на их удивленные лица".
     Я споткнулся о  чью-то  ногу.  Спящий  перевернулся  на  другой  бок,
простонал, но не проснулся.
     И тогда в темноте раздался внезапно резкий крик:  "Пиастры!  Пиастры!
Пиастры! Пиастры! Пиастры!" И  так  дальше,  без  передышки,  без  всякого
изменения голоса, как заведенные часы.
     Это Капитан Флинт, зеленый попугай Сильвера! Это он хлопал крыльями и
стучал клювом, долбя обломок древесной коры. Вот кто охранял спящих  лучше
всякого часового, вот кто своим однообразным, надоедливым криком возвестил
о моем появлении!
     У меня  не  было  времени  скрыться.  Услышав  резкий,  звонкий  крик
попугая, спящие проснулись  и  вскочили.  Я  услышал  голос  Сильвера.  Он
выругался и закричал:
     - Кто идет?
     Я бросился бежать, но налетел на кого-то. Оттолкнув одного, я попал в
руки другого. Тот крепко схватил меня.
     - Ну-ка, Дик, принеси сюда факел, - сказал Сильвер.
     Один разбойник выбежал из дома и вернулся с горящей головней.




                      ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. КАПИТАН СИЛЬВЕР 


                           28. В ЛАГЕРЕ ВРАГОВ

     Багровый свет головни озарил внутренность дома и подтвердил все самые
худшие мои опасения. Пираты овладели блокгаузом и всеми нашими запасами. И
бочонок с коньяком, и свинина, и мешки с сухарями  находились  на  прежних
местах. К ужасу моему, я не заметил  ни  одного  пленника.  Очевидно,  все
друзья мои погибли. Сердце мое сжалось от горя. Почему я не погиб вместе с
ними!..
     Только шестеро пиратов остались в живых, и они все  были  тут,  предо
мною. Пятеро, с красными, опухшими лицами, пробудившись  от  пьяного  сна,
быстро вскочили на ноги.  Шестой  только  приподнялся  на  локте.  Он  был
мертвенно-бледен.  Голова  его  была  перевязана  окровавленной   тряпкой.
Значит, он ранен, и ранен недавно. Я  вспомнил,  что  во  время  атаки  мы
подстрелили одного из пиратов, который затем скрылся в лесу. Вероятно, это
он и был.
     Попугай сидел на плече у Долговязого Джона и чистил клювом перья. Сам
Сильвер был бледнее и угрюмее, чем  прежде.  На  нем  все  еще  красовался
нарядный кафтан, в котором он приходил к нам для  переговоров,  но  теперь
кафтан этот был перепачкан глиной и изодран шипами колючих кустов.
     - Эге, - сказал он, - да это Джим Хокинс, черт меня подери!  Зашел  в
гости, а? Заходи, заходи, я всегда рад старому другу.
     Он уселся на бочонок с бренди и стал набивать табаком свою трубку.
     - Дай-ка мне огонька, Дик, - попросил  он.  И,  закурив,  добавил:  -
Спасибо, друг. Можешь положить головню. А вы,  джентльмены,  ложитесь,  не
стесняйтесь. Вы вовсе не обязаны стоять перед мистером Хокинсом навытяжку.
Уж  он  извинит  нас,  накажи  меня  бог!  Итак,  Джим,  -  продолжал   он
затянувшись, - ты здесь. Какой приятный сюрприз для бедного старого Джона!
Я с первого взгляда увидел, что ты ловкий малый, но теперь я вижу, что  ты
прямо герой.
     Разумеется, я ни слова не сказал в ответ. Они поставили меня у  самой
стены, и я стоял прямо, стараясь как можно спокойнее  глядеть  Сильверу  в
лицо. Но в сердце моем было отчаяние.
     Сильвер невозмутимо затянулся раза два и заговорил снова.
     - Раз уж ты забрел к нам в гости, Джим, - сказал  он,  -  я  расскажу
тебе все, что у меня на уме. Ты мне всегда был по  сердцу,  потому  что  у
тебя голова на плечах. Глядя на тебя, я вспоминаю то время,  когда  я  был
такой же молодой и красивый. Я всегда хотел, чтобы ты присоединился к нам,
получил свою долю сокровищ и умер в роскоши, богатым джентльменом. И  вот,
сынок, ты пришел наконец. Капитан Смоллетт хороший  моряк,  я  это  всегда
утверждал, но уж очень требователен насчет дисциплины. Долг прежде  всего,
говорит он, - и совершенно прав. А ты убежал от  него,  ты  бросил  своего
капитана. Даже доктор недоволен тобой. "Неблагодарный негодяй"  -  называл
он тебя. Словом, к своим тебе уже нельзя воротиться, они  тебя  не  желают
принять. И если ты не  хочешь  создавать  третью  команду,  тебе  придется
присоединиться к капитану Сильверу.
     Ну, не так еще плохо: значит, мои друзья живы. И  хотя  я  готов  был
поверить  утверждению  Сильвера,  что  они  сердиты   на   меня   за   мое
дезертирство, я очень обрадовался.
     - Я уж не говорю о том, что ты в нашей власти, - продолжал Сильвер, -
ты сам это видишь. Я люблю разумные доводы. Я  никогда  не  видел  никакой
пользы в угрозах. Если тебе нравится служба у нас, становись в  наши  ряды
добровольно. Но если не нравится, Джим, ты можешь свободно  сказать:  нет.
Свободно, ничего не боясь. Видишь, я говорю с тобой начистоту, без  всякой
хитрости.
     - Вы хотите, чтобы я отвечал? - спросил я дрожащим голосом.
     В его насмешливой болтовне я чувствовал смертельную угрозу. Щеки  мои
пылали, сердце отчаянно колотилось.
     - Никто тебя не принуждает,  дружок,  -  сказал  Сильвер.  -  Обдумай
хорошенько. Торопиться нам  некуда:  ведь  в  твоем  обществе  никогда  не
соскучишься.
     - Ну что ж, - сказал я, несколько осмелев, - раз вы хотите,  чтобы  я
решил, на чью сторону мне перейти, вы должны объяснить мне, что тут у  вас
происходит. Почему вы здесь и где мои друзья?
     - Что происходит? - угрюмо повторил один из пиратов.  -  Много  бы  я
дал, чтобы понять, что тут у нас происходит.
     - Заткнись, пока тебя не спрашивают! - сердито оборвал его Сильвер  и
затем с прежней учтивостью снова обратился ко мне. - Вчера  утром,  мистер
Хокинс, - сказал он, - к нам явился  доктор  Ливси  с  белым  флагом.  "Вы
остались на мели, капитан Сильвер, - сказал он, - корабль ушел".  Пока  мы
пили ром и пели песни, мы прозевали корабль. Я этого не отрицаю. Никто  из
нас не глядел за кораблем. Мы выбежали на берег, и,  клянусь  громом,  наш
старый корабль исчез. Мы просто чуть не повалились на  месте.  "Что  ж,  -
сказал доктор, - давайте заключать договор". Мы заключили договор -  я  да
он, - и вот мы получили ваши припасы, ваше  бренди,  вашу  крепость,  ваши
дрова, которые вы так предусмотрительно нарубили, всю, так  сказать,  вашу
лодку, от салинга до кильсона [кильсон  -  брус  на  дне  корабля,  идущий
параллельно килю]. А сами они ушли. И где они теперь, я не знаю.
     Он снова спокойно затянулся.
     - А если ты думаешь, что тебя включили в договор, - продолжал  он,  -
так вот последние слова доктора. "Сколько  вас  осталось?"  -  спросил  я.
"Четверо, - ответил он. - Четверо и  один  из  них  раненый.  А  где  этот
проклятый мальчишка, не знаю и знать не желаю, - сказал он. - Нам противно
о нем вспоминать". Вот его собственные слова.
     - Это все? - спросил я.
     - Все, что тебе следует знать, сынок, - ответил Сильвер.
     - А теперь я должен выбирать?
     - Да, теперь ты должен выбирать, - сказал Сильвер.
     - Ладно, - сказал я. - Я не так глуп и знаю, на что иду.  Делайте  со
мной что хотите, мне все равно. С тех пор  как  я  встретился  с  вами,  я
привык смотреть смерти в лицо. Но прежде я хочу вам кое о чем  рассказать,
- продолжал я, все больше волнуясь. - Положение ваше скверное: корабль  вы
потеряли, сокровища вы потеряли, людей своих потеряли. Ваше дело пропащее.
И если вы хотите знать, кто виноват во всем этом,  знайте:  виноват  я,  и
больше никто. Я сидел в бочке из-под яблок в ту ночь, когда мы  подплывали
к острову, и я слышал все, что говорили вы, Джон, и ты, Дик Джонсон, и что
говорил Хендс, который теперь на дне моря. И все, что я подслушал, я в тот
же час рассказал. Это я перерезал у шхуны якорный канат, это я убил людей,
которых вы оставили на борту, это я отвел шхуну в  такое  потайное  место,
где вы никогда не найдете ее. Вы в дураках, а не  я,  и  я  боюсь  вас  не
больше, чем мухи. Можете убить меня или пощадить, как  вам  угодно.  Но  я
скажу еще кое-что, и хватит. Если вы пощадите меня, я забуду  все  прошлое
и, когда вас будут судить за пиратство, попытаюсь  спасти  вас  от  петли.
Теперь ваш черед выбирать. Моя смерть не принесет вам никакой пользы. Если
же вы оставите меня в живых, я постараюсь, чтобы вы не попали на виселицу.
     Я умолк. Я задыхался.  К  моему  изумлению,  никто  из  них  даже  не
двинулся с места. Они глядели на меня, как овцы. Не дождавшись  ответа,  я
продолжал:
     - Мне сдается, мистер Сильвер, что вы здесь самый лучший  человек.  И
если мне доведется погибнуть, расскажите доктору, что я умер не бесславною
смертью.
     - Буду иметь это в виду, - сказал Сильвер таким странным тоном, что я
не мог понять, насмехается он надо мной  или  ему  пришлось  по  душе  мое
мужество.
     - Не забудьте... - крикнул старый моряк с темным от загара лицом,  по
имени Морган, тот самый, которого я видел в таверне  Долговязого  Джона  в
Бристольском порту, - не забудьте, что это он узнал тогда Черного Пса!
     - Это еще не все, - добавил Сильвер. - Он, клянусь громом, тот  самый
мальчишка, который вытащил карту из сундука Билли Бонса.  Наконец-то  Джим
Хокинс попал нам в руки!
     - Пустить ему кровь! - крикнул Морган и выругался.
     И, выхватив нож,  он  вскочил  с  такой  легкостью,  будто  ему  было
двадцать лет.
     - На место! - крикнул Сильвер. -  Кто  ты  такой,  Том  Морган?  Быть
может, ты думаешь, что ты здесь капитан? Клянусь, я научу тебя  слушаться.
Только  посмей  мне  перечить!  За  последние  тридцать  лет  всякий,  кто
становился у меня на дороге, попадал либо на рею, либо за борт,  рыбам  на
закуску. Да! Запомни, Том Морган: не было еще человека, который остался бы
жить на земле после того, как не поладил со мной.
     Том замолк, но остальные продолжали ворчать.
     - Том верно говорит, - сказал один.
     - Довольно было надо мной командиров, - прибавил другой, - и, клянусь
виселицей, Джон Сильвер, я не позволю тебе водить меня за нос!
     - Джентльмены, кто из вас  хочет  иметь  дело  со  мной?  -  проревел
Сильвер.
     Он сидел на бочонке и теперь подался вперед. В  правой  руке  у  него
была горящая трубка.
     - Ну, чего же вам надо? Говорите прямо. Или вы онемели?  Выходи,  кто
хочет,  я  жду.  Я  не  для  того  прожил  столько  лет  на  земле,  чтобы
какой-нибудь пьяный индюк становился мне поперек  дороги.  Вы  знаете  наш
обычай. Вы считаете себя джентльменами  удачи.  Ну  что  же,  выходите,  я
готов. Пусть тот, у кого хватит духу, вынет свой кортик, и я,  хоть  и  на
костыле, увижу, какого цвета у  него  потроха,  прежде  чем  погаснет  эта
трубка!
     Никто не двинулся. Никто не ответил ни слова.
     - Вот так вы всегда, - продолжал  Сильвер,  сунув  трубку  в  рот.  -
Молодцы, нечего сказать! Не слишком-то храбры в бою. Или  вы  не  способны
понять простую человеческую речь? Ведь я здесь капитан, я выбран  вами.  Я
ваш капитан, потому что я на целую морскую милю  умнее  вас  всех.  Вы  не
хотите драться со мной, как подобает джентльменам  удачи.  Тогда,  клянусь
громом, вы должны меня слушаться! Мне по сердцу этот мальчишка. Лучше  его
я никого не видел. Он вдвое больше похож на мужчину, чем такие крысы,  как
вы. Так слушайте: кто тронет его, будет иметь дело со мной.
     Наступило долгое молчание.
     Я, выпрямившись, стоял у стены.  Сердце  мое  все  еще  стучало,  как
молот, но у меня  зародилась  надежда.  Сильвер  сидел,  скрестив  руки  и
прислонившись к стене. Он сосал трубку и был спокоен, как в церкви. Только
глаза его бегали. Он наблюдал украдкой за своей  буйной  командой.  Пираты
отошли в дальний угол и начали перешептываться. Их шипенье звучало у  меня
в ушах, словно шум реки. Иногда они оборачивались, и багряный свет головни
падал на их взволнованные лица. Однако поглядывали они не на  меня,  а  на
Сильвера.
     - Вы, кажется, собираетесь что-то сказать?  -  проговорил  Сильвер  и
плюнул далеко перед собой. - Ну что ж, говорите, я слушаю.
     - Прошу прощения, сэр, - начал один из пиратов. - Вы часто  нарушаете
наши обычаи. Но  есть  обычай,  который  даже  вам  не  нарушить.  Команда
недовольна, а между тем, разрешите сказать, у этой команды есть  такие  же
права, как и у всякой другой. Мы имеем право собраться и поговорить. Прошу
прощения, сэр, так как вы все же у нас капитан, но я хочу  воспользоваться
своим правом и уйти на совет.
     Изысканно отдав Сильверу честь, этот высокий болезненный  желтоглазый
матрос лет тридцати пяти спокойно пошел к  выходу  и  скрылся  за  дверью.
Остальные вышли вслед за ним. Каждый отдавал  Сильверу  честь  и  бормотал
что-нибудь в свое оправдание.
     - Согласно обычаю, - сказал один.
     - На матросскую сходку, - сказал Морган.
     Мы с Сильвером остались вдвоем у горящей головни.
     Повар сразу же вынул изо рта свою трубку.
     - Слушай, Джим  Хокинс,  -  проговорил  он  еле  слышным  настойчивым
шепотом, - ты на волосок от смерти и, что хуже всего, от пытки. Они  хотят
разжаловать меня. Ты видел, как я  за  тебя  заступался.  Сначала  мне  не
хотелось тебя защищать, но ты сказал несколько слов,  и  я  переменил  мои
планы. Я был в отчаянии от своих неудач, от мысли о виселице, которая  мне
угрожает. Услыхав твои слова, я сказал себе: заступись за Хокинса, Джон, и
Хокинс заступится за тебя. Ты - его последняя карта, Джон, а  он,  клянусь
громом, твоя последняя карта! Услуга за услугу, решил я. Ты  спасешь  себе
свидетеля, когда дело дойдет до суда, а он спасет твою шею.
     Я смутно начал понимать, в чем дело.
     - Вы хотите сказать, что ваша игра проиграна? - спросил я.
     - Да, клянусь дьяволом! - ответил он.  -  Раз  нет  корабля,  значит,
остается одна только виселица. Я упрям, Джим Хокинс, но, когда  я  увидел,
что в бухте уже нет корабля, я понял: игра  наша  кончена.  А  эти  пускай
совещаются, все они безмозглые трусы. Я постараюсь спасти твою  шкуру.  Но
слушай, Джим, услуга за услугу: ты спасешь Долговязого Джона от петли.
     Я был поражен. За какую жалкую соломинку хватается он, старый  пират,
атаман!
     - Я сделаю все, что могу, - сказал я.
     - Значит, по рукам! - воскликнул он. - Ты дешево отделался, да  и  я,
клянусь громом, получил надежду на спасение.
     Он проковылял к головне, горевшей возле дров, и  снова  закурил  свою
трубку.
     - Пойми меня, Джим, - продолжал он вернувшись.  -  У  меня  еще  есть
голова на плечах, и я решил перейти на сторону сквайра.  Я  знаю,  что  ты
спрятал корабль где-нибудь в безопасном месте. Как ты  это  сделал,  я  не
знаю, но я уверен, что корабль цел и невредим. Хендс и О'Брайен  оказались
глупцами. На них я никогда  не  надеялся.  Заметь:  я  у  тебя  ничего  не
спрашиваю и другим не позволю спрашивать. Я знаю правила игры  и  понимаю,
что проиграл. А  ты  такой  молодой,  такой  храбрый,  и,  если  мы  будем
держаться друг за друга, мы многого с тобой добьемся.
     Он нацедил в жестяную кружку коньяку из бочонка.
     - Не хочешь ли выпить, приятель? - спросил он.
     Я отказался.
     - А я выпью немного, Джим, - сказал он.  -  Впереди  у  меня  столько
хлопот, нужно же мне  пришпорить  себя.  Кстати  о  хлопотах.  Зачем  было
доктору отдавать мне эту карту, милый Джим?
     На лице моем выразилось такое неподдельное изумление,  что  он  понял
бесполезность дальнейших вопросов.
     - Да, он дал мне свою карту... И тут, без сомнения,  что-то  не  так.
Тут что-то кроется, Джим... плохое или хорошее.
     Он снова хлебнул коньяку и покачал  своей  большой  головой  с  видом
человека, ожидающего неминуемых бед.



                         29. ЧЕРНАЯ МЕТКА ОПЯТЬ

     Сходка пиратов продолжалась уже много  времени,  когда  один  из  них
воротился в блокгауз и, с насмешливым видом отдав Сильверу честь, попросил
разрешения взять головню.  Сильвер  изъявил  свое  согласие,  и  посланный
удалился, оставив нас обоих в темноте.
     - Приближается буря, Джим, - сказал Сильвер.
     Он стал обращаться со мной по-приятельски.
     Я подошел к ближайшей бойнице и глянул во двор. Костер почти догорел.
Света он уже не давал никакого; немудрено, что  заговорщикам  понадобилась
головня. Они собрались в кружок на склоне холма между домом и  частоколом.
Один из них держал головню. Другой стоял посередине на коленях. В  руке  у
него был открытый нож, лезвие которого поблескивало, озаренное  то  луной,
то факелом. Остальные немного согнулись, как будто глядя, что он делает. У
него в руках появилась какая-то книга. И не успел  я  подумать,  откуда  у
него такая неподходящая для разбойника вещь, как он поднялся  с  колен,  и
все гурьбой направились к дому.
     - Они идут сюда, - сказал я.
     Я стал на прежнее место. Не желая  уронить  свое  достоинство,  я  не
хотел, чтобы пираты заметили, что я наблюдаю за ними.
     - Милости просим, дружок, пусть идут! - весело сказал  Сильвер.  -  У
меня еще есть чем их встретить.
     Дверь  распахнулась,  и  пятеро  пиратов  нерешительно  столпились  у
порога, проталкивая вперед одного.
     При других обстоятельствах было бы забавно смотреть, как  медленно  и
боязливо подходит выборный, останавливаясь на каждом шагу и вытянув правую
руку, сжатую крепко в кулак.
     - Подойди ближе, приятель, - сказал Сильвер, - и не бойся: я тебя  не
съем. Давай, увалень, - что там у тебя?  Я  знаю  обычаи.  Я  депутата  не
трону.
     Ободренный этими словами,  разбойник  ускорил  шаг  и,  сунув  что-то
Сильверу в руку, торопливо отбежал назад к товарищам.
     Повар глянул на свою ладонь.
     - Черная метка! Так я и думал, - проговорил  он.  -  Где  вы  достали
бумагу?.. Но что это? Ах вы, несчастные! Вырезали из Библии! Ну, будет  уж
вам за это! И какой дурак разрезал Библию?
     - Вот видите! - сказал Морган. - Что я говорил?  Ничего  хорошего  не
выйдет из этого.
     - Ну, теперь уж вам не отвертеться от виселицы, - продолжал  Сильвер.
- У какого дурака вы взяли эту Библию?
     - У Дика, - сказал кто-то.
     - У Дика? Ну, Дик, молись богу, - проговорил Сильвер,  -  потому  что
твоя песенка спета. Уж я верно тебе говорю. Пропало твое дело, накажи меня
бог!
     Но тут вмешался желтоглазый верзила.
     - Довольно болтать, Джон Сильвер, - сказал он. - Команда,  собравшись
на сходку, как велит обычай джентльменов удачи,  вынесла  решение  послать
тебе черную метку. Переверни ее, как велит наш обычай, и  прочти,  что  на
ней написано. Тогда ты заговоришь по-иному.
     - Спасибо, Джордж, - отозвался Сильвер. - Ты у нас деловой человек  и
знаешь наизусть наши обычаи. Что ж тут написано? Ага! "Низложен". Так  вот
в чем дело! И какой хороший почерк!  Точно  в  книге.  Это  у  тебя  такой
почерк, Джордж?  Ты  первый  человек  во  всей  команде.  Я  нисколько  не
удивлюсь,  если  теперь  выберут  капитаном  тебя.  Дай  мне,  пожалуйста,
головню, а то трубка у меня никак не раскуривается.
     - Ну-ну! - сказал Джордж. - Нечего тебе морочить  команду.  Послушать
тебя - ты и такой и сякой, но все же слезай с этой бочки. Ты уже у нас  не
капитан. Слезай с бочки и не мешай нашим выборам!
     - А я думал, ты и вправду  знаешь  обычаи,  -  презрительно  возразил
Сильвер. - Тебе придется еще малость подождать, потому что  я  покуда  все
еще ваш капитан. Вы должны предъявить мне свои обвинения и  выслушать  мой
ответ. А до той поры ваша черная метка  будет  стоить  не  дороже  сухаря.
Посмотрим, что из этого выйдет.
     - Не бойся, обычаев мы не нарушим,  -  ответил  Джордж.  -  Мы  хотим
действовать честно. Вот тебе наши обвинения. Во-первых,  ты  провалил  все
дело. У тебя не хватит дерзости  возражать  против  этого.  Во-вторых,  ты
позволил нашим врагам уйти, хотя здесь они были в настоящей ловушке. Зачем
они хотели  уйти?  Не  знаю.  Но  ясно,  что  они  зачем-то  хотели  уйти.
В-третьих, ты запретил нам преследовать их. О,  мы  тебя  видим  насквозь,
Джон Сильвер! Ты ведешь двойную игру. В-четвертых, ты заступился за  этого
мальчишку.
     - Это все? - спокойно спросил Сильвер.
     - Вполне достаточно, - ответил Джордж. - Нас из-за твоего ротозейства
повесят сушиться на солнышке.
     - Теперь послушайте, что я  отвечу  на  эти  четыре  пункта.  Я  буду
отвечать по порядку. Вы говорите, что я провалил  все  дело?  Но  ведь  вы
знаете, чего  я  хотел.  Если  бы  вы  послушались  меня,  мы  все  теперь
находились бы на "Испаньоле", целые и невредимые, и  золото  лежало  бы  в
трюме, клянусь громом! А кто мне помешал? Кто меня торопил и подталкивал -
меня, вашего законного капитана? Кто прислал мне черную метку в первый  же
день нашего прибытия  на  остров  и  начал  всю  эту  дьявольскую  пляску?
Прекрасная пляска - я пляшу вместе с вами, - в ней такие же коленца, какие
выкидывают те плясуны, что болтаются в лондонской петле. А кто все  начал?
Эндерсон, Хенд и ты, Джордж Мерри. Из этих смутьянов  ты  один  остался  в
живых. И у тебя хватает наглости лезть в  капитаны!  У  тебя,  погубившего
чуть не всю нашу шайку! Нет, из этого не выйдет ни черта!
     Сильвер умолк. По лицу Джорджа и остальных я видел, что слова его  не
пропали даром.
     - Это пункт первый! - воскликнул Сильвер, вытирая вспотевший  лоб.  -
Клянусь, мне тошно разговаривать с вами. У вас нет ни рассудка, ни памяти.
Удивляюсь, как это ваши мамаши отпустили вас в море!  В  море!  Это  вы-то
джентльмены удачи? Уж лучше бы вы стали портными...
     - Перестань  ругаться,  -  сказал  Морган.  -  Отвечай  на  остальные
обвинения.
     - А, на остальные! -  крикнул  Джон.  -  Остальные  тоже  хороши.  Вы
говорите, что наше дело пропащее. Клянусь громом, вы даже не подозреваете,
как оно плохо! Мы так близко от виселицы, что  шея  моя  уже  коченеет  от
петли. Так и вижу, как болтаемся мы в железных оковах, а над  нами  кружат
вороны. Моряки показывают на нас пальцами во время прилива. "Кто  это?"  -
спрашивает один. "Это Джон Сильвер. Я хорошо его знал", - отвечает другой.
Ветер качает повешенных и разносит звон цепей. Вот что грозит  каждому  из
нас из-за Джорджа Мерри, Хендса, Эндерсона и других идиотов!  Затем,  черт
подери, вас интересует пункт четвертый - вот этот мальчишка.  Да  ведь  он
заложник, понимаете? Неужели мы  должны  уничтожить  заложника?  Он,  быть
может, последняя наша надежда. Убить этого мальчишку? Нет, мои  милые,  не
стану его убивать. Впрочем, я еще не ответил по третьему пункту.  Отлично,
извольте, отвечу. Может быть, вы ни во что не  ставите  ежедневные  визиты
доктора, доктора,  окончившего  колледж?  Твоему  продырявленному  черепу,
Джон, уже не надобен доктор? А ты, Джордж  Мерри,  которого  каждые  шесть
часов трясет лихорадка, у которого глаза желтые, как лимон, - ты не хочешь
лечиться у доктора? Быть может, вы не знаете, что сюда скоро должен прийти
второй корабль на помощь? Однако он скоро придет. Вот когда вам пригодится
заложник. Затем пункт второй: вы обвиняете меня  в  том,  что  я  заключил
договор. Да ведь вы сами на коленях умоляли меня заключить его. Вы ползали
на коленях, вы малодушничали, вы боялись умереть с голоду...  Но  все  это
пустяки. Поглядите - вот ради чего я заключил договор!
     И он бросил на пол лист бумаги. Я сразу узнал его. Это была та  самая
карта на желтой бумаге, с  тремя  красными  крестиками,  которую  я  нашел
когда-то на дне сундука Билли Бонса.
     Я никак не мог уразуметь, почему доктор отдал ее Сильверу.
     Разбойников вид  этой  карты  поразил  еще  сильнее,  чем  меня.  Они
накинусь на нее, как коты на мышь. Они вырывали ее друг у друга из  рук  с
руганью, с криками, с детским смехом. Можно  было  подумать,  что  они  не
только уже трогают золото пальцами, но везут его в полной  сохранности  на
корабле.
     - Да, - сказал один, - это подпись  Флинта,  можете  не  сомневаться.
"Д.Ф.", а внизу мертвый узел. Он всегда подписывался так.
     - Все это хорошо, - сказал Джордж, - но как мы увезем сокровища, если
у нас нет корабля?
     Сильвер внезапно вскочил, держась рукой за стену.
     - Предупреждаю тебя в последний раз, Джордж! - крикнул он. - Еще одно
слово, и я буду драться с тобой... Как? Почем я знаю как!  Это  ты  должен
мне сказать, ты и другие, которые проворонили мою шхуну, с твоей  помощью,
черт возьми! Но нет, мне незачем ждать от тебя умного слова -  ум  у  тебя
тараканий. Но разговаривать учтиво ты должен, или я научу тебя вежливости!
     - Правильно, - сказал старик Морган.
     - Еще бы! Конечно, правильно! - подхватил  корабельный  повар.  -  Ты
потерял наш корабль. Я нашел вам сокровища. Кто же из нас стоит  большего?
Но, клянусь, я больше не желаю  быть  у  вас  капитаном.  Выбирайте,  кого
хотите. С меня довольно!
     - Сильвера! -  заорали  все.  -  Окорок  на  веки  веков!  Окорока  в
капитаны!
     - Так вот что вы теперь запели! -  крикнул  повар.  -  Джордж,  милый
друг, придется тебе подождать до другого случая. Счастье твое,  что  я  не
помню худого. Сердце у меня  отходчивое.  Что  же  делать  с  этой  черной
меткой, приятели? Теперь она как будто ни к чему. Дик загубил  свою  душу,
изгадил свою Библию, и все понапрасну.
     - А может быть, она еще годится для присяги? - спросил Дик, которого,
видимо, сильно тревожило совершенное им кощунство.
     - Библия с отрезанной страницей! - ужаснулся Сильвер. - Ни за что!  В
ней не больше святости, чем в песеннике.
     - И все же на всякий случай лучше ее сохранить, - сказал Дик.
     - А вот это, Джим, возьми себе на память, - сказал  Сильвер,  подавая
мне черную метку.
     Величиной она была с крону [крона - серебряная монета]. Одна  сторона
белая - Дик разрезал самую последнюю страницу Библии, - на другой  стороне
были напечатаны стиха два из Апокалипсиса.  Я  помню,  между  прочим,  два
слова: "псы и убийцы". Сторона с  текстом  была  вымазана  сажей,  которая
перепачкала мне пальцы. А на  чистой  стороне  углем  было  выведено  одно
слово: "Низложен".
     Сейчас эта черная  метка  лежит  предо  мною,  но  от  надписи  углем
остались только следы царапин, как от когтя.
     Так окончились события этой ночи.  Выпив  рому,  мы  улеглись  спать.
Сильвер в  отместку  назначил  Джорджа  Мерри  в  часовые,  пригрозив  ему
смертью, если он недоглядит чего-нибудь.
     Я долго не мог сомкнуть глаз. Я думал о человеке,  которого  убил,  о
своем опасном положении и прежде всего о той замечательной  игре,  которую
вел  Сильвер,  одной  рукой  удерживавший  шайку  разбойников,  а   другой
хватавшийся за всякое возможное и невозможное средство, чтобы спасти  свою
ничтожную жизнь. Он мирно спал и громко храпел. И все  же  сердце  у  меня
сжималось от жалости, когда я глядел на него и думал,  какими  опасностями
он окружен и какая позорная смерть ожидает его.



                          30. НА ЧЕСТНОЕ СЛОВО

     Меня разбудил, вернее - всех нас разбудил, потому  что  вскочил  даже
часовой, задремавший у двери, ясный, громкий голос, прозвучавший на опушке
леса:
     - Эй, гарнизон, вставай! Доктор идет!
     Действительно, это был доктор. Я обрадовался, услышав его голос, но к
радости  моей  примешивались  смущение  и  стыд.  Я   вспомнил   о   своем
неповиновении, о том, как я тайком убежал от товарищей. И к чему  это  все
привело? К тому, что я сижу в плену у разбойников,  которые  могут  каждую
минуту лишить меня жизни.  Мне  было  стыдно  взглянуть  доктору  в  лицо.
Доктор, вероятно, поднялся еще до света, потому что день только начинался.
Я подбежал к бойнице и выглянул. Он стоял  внизу,  по  колено  в  ползучем
тумане, как некогда стоял у этого же блокгауза Сильвер.
     - Здравствуйте, доктор! С добрым утром, сэр!  -  воскликнул  Сильвер,
уже протерев как следует глаза и сияя приветливой улыбкой. -  Рано  же  вы
поднялись! Ранняя птица  больше  корма  клюет,  как  говорит  поговорка...
Джордж, очнись, сын мой, и помоги доктору Ливси взойти на корабль... Все в
порядке, доктор. Ваши пациенты куда веселей и бодрей!
     Так он балагурил, стоя  на  вершине  холма  с  костылем  под  мышкой,
опираясь рукой о стену, - совсем прежний Джон и по голосу, и по  ухваткам,
и по смеху.
     - У нас есть сюрприз для вас, сэр, - продолжал он. -  Один  маленький
приезжий, хе-хе! Новый жилец,  сэр,  жилец  хоть  куда!  Спит  как  сурок,
ей-богу. Всю ночь проспал рядом с Джоном, борт о борт.
     Доктор Ливси тем временем перелез через частокол и подошел к  повару.
И я услышал, как дрогнул его голос, когда он спросил:
     - Неужели Джим?
     - Он самый, - ответил Сильвер.
     Доктор внезапно остановился. Было  похоже,  что  он  не  в  состоянии
сдвинуться с места.
     - Ладно, - выговорил он наконец. -  Раньше  дело,  а  потом  веселье.
Такая, кажется, у вас поговорка? Осмотрим сначала больных.
     Доктор вошел в дом и, холодно  кивнув  мне  головой,  занялся  своими
больными. Он держался спокойно и просто, хотя не мог не знать,  что  жизнь
его среди этих коварных людей висит на волоске. Он  болтал  с  пациентами,
будто  его  пригласили  к  больному  в  тихое  английское  семейство.  Его
обращение с пиратами, видимо, оказывало на них сильное влияние.  Они  вели
себя с ним, будто ничего не случилось, будто  он  по-прежнему  корабельный
врач и они по-прежнему старательные и преданные матросы.
     - Тебе лучше, друг мой, - сказал он человеку с перевязанной  головой.
- Другой на твоем месте не  выжил  бы.  Но  у  тебя  голова  крепкая,  как
чугунный котел... А как твои дела, Джордж?  Да  ты  весь  желтый!  У  тебя
печенка не в  порядке.  Ты  принимал  лекарство?..  Скажите,  он  принимал
лекарство?
     - Как же, сэр, как же! Он принимал, сэр, - отозвался Морган.
     - С тех пор как я стал врачом у  мятежников,  или,  вернее,  тюремным
врачом, - сказал доктор Ливси с добродушнейшей улыбкой, - я  считаю  своим
долгом сохранить вас в целости для короля Георга, да благословит его  бог,
для петли.
     Разбойники переглянулись, но молча проглотили шутку доктора.
     - Дик скверно себя чувствует, сэр, - сказал один.
     - Скверно? - спросил доктор. - А ну-ка, Дик, иди сюда и покажи  язык.
О, я нисколько не удивлен, что он скверно  себя  чувствует!  Таким  языком
можно напугать и французов. У него тоже началась лихорадка.
     - Вот что случается с тем, кто портит святую Библию, - сказал Морган.
     - Это случается с тем, кто глуп, как осел, -  возразил  доктор.  -  С
тем, у кого не хватает ума отличить  свежий  воздух  от  заразного,  сухую
почву от ядовитого и гнусного болота. Вполне вероятно, что все вы схватили
малярию, друзья мои, - так мне кажется, - и много пройдет времени,  прежде
чем вы от нее избавитесь. Расположиться лагерем на болоте!..  Сильвер,  вы
меня удивили, ей-богу! Вы не такой дурак, как остальные, но вы  не  имеете
ни малейшего понятия, как охранять здоровье своих подчиненных...  Отлично,
- сказал  доктор,  осмотрев  пациентов  и  дав  им  несколько  медицинских
советов, которые они выслушали с  такой  смешной  кротостью,  словно  были
питомцами благотворительной школы, а не разбойниками. - На сегодня хватит.
А теперь, если позволите, я хотел бы побеседовать с этим  юнцом.  -  И  он
небрежно кивнул в мою сторону.
     Джордж Мерри стоял в дверях и,  морщась,  принимал  какое-то  горькое
снадобье. Услышав просьбу доктора, он весь побагровел, повернулся к нему и
закричал:
     - Ни за что!
     И выругался скверными словами.
     Сильвер хлопнул ладонью по бочке.
     - Молчать! - проревел он и посмотрел вокруг, как рассвирепевший  лев.
- Доктор, -  продолжал  он  учтиво,  -  я  был  уверен,  что  вы  захотите
поговорить с Джимом, потому что знал - этот мальчик вам по сердцу. Мы  все
так вам благодарны, мы, как видите, чувствуем к вам такое доверие, мы пьем
ваши лекарства, как водку. Я сейчас устрою... Хокинс, можешь ты  мне  дать
честное слово юного джентльмена, - потому что ты джентльмен, хотя родители
твои люди бедные, - что ты не удерешь никуда?
     Я охотно дал ему честное слово.
     - В таком случае, доктор,  -  сказал  Сильвер,  -  перелезайте  через
частокол. Когда вы перелезете, я  сведу  Джима  вниз.  Он  будет  с  одной
стороны частокола, вы - с другой, но это не  помешает  вам  поговорить  по
душам. Всего хорошего, сэр! Передайте привет сквайру и капитану Смоллетту.
     Едва доктор вышел, негодование пиратов,  сдерживаемое  страхом  перед
Сильвером, прорвалось наружу. Они обвиняли Сильвера в том,  что  он  ведет
двойную игру, что он хочет  выгородить  себя  и  предать  всех  остальных.
Словом, они действительно разгадали его намерения. Я не думал, что  ему  и
на этот раз удастся вывернуться. Но он был  вдвое  умнее  всех  их  взятых
вместе, и его вчерашняя победа дала  ему  огромную  власть  над  ними.  Он
обозвал их глупцами, заявил, что без моего разговора с доктором невозможно
обойтись, тыкал им в нос карту и спрашивал:  неужели  они  хотят  нарушить
договор в тот самый день, когда можно приступить к поискам сокровищ?
     - Нет, клянусь громом! - кричал он. - Придет время, и мы  натянем  им
нос, но до той поры я буду ублажать этого доктора, хотя  бы  мне  пришлось
чистить ему сапоги ромом!
     Он приказал развести костер, взял костыль, положил руку мне на  плечо
и заковылял вниз, оставив пиратов в полном замешательстве.  Чувствовалось,
что на них повлияли не столько его доводы, сколько настойчивость.
     - Не торопись, дружок, не торопись, - сказал  он  мне.  -  Они  разом
кинутся на нас, если заметят, что мы оба торопимся.
     Мы медленно спустились по песчаному  откосу  к  тому  месту,  где  за
частоколом поджидал нас доктор. Сильвер остановился.
     - Пусть Джим расскажет вам, доктор, как я спас ему жизнь, хотя за это
чуть не лишился капитанского звания, - сказал  он.  -  Ах,  доктор,  когда
человек ведет свою лодку навстречу погибели, когда он играет в орлянку  со
смертью, он хочет услышать хоть одно самое маленькое доброе слово!  Имейте
в виду, что речь идет не только о моей жизни, но и о жизни этого мальчика.
Заклинаю вас, доктор, будьте  милосердны  ко  мне,  дайте  мне  хоть  тень
надежды!
     Теперь, отойдя от товарищей и стоя спиной к блокгаузу, Сильвер  сразу
сделался другим человеком. Щеки его ввалились, голос дрожал. Это был почти
мертвец.
     - Неужели вы боитесь, Джон? - спросил доктор Ливси.
     - Доктор, я не трус. Нет, я даже  вот  настолько  не  трус,  -  и  он
показал кончик пальца, - но говорю откровенно: меня  кидает  в  дрожь  при
мысли о виселице. Вы добрый человек и правдивый. Лучшего я в  жизни  своей
не видал. Вы не забудете сделанного мною добра, хотя, разумеется, и зла не
забудете. Я отхожу в сторону, видите, и оставляю вас наедине с Джимом. Это
тоже вы зачтете мне в заслугу, не правда ли?
     Он отошел в сторону, как раз на такое расстояние,  чтобы  не  слышать
нас, сел на пень  и  принялся  насвистывать.  Он  вертелся  из  стороны  в
сторону, поглядывая то на меня, то на доктора, то на неукрощенных пиратов,
которые, валяясь на  песке,  разжигали  костер,  то  на  дом,  откуда  они
выносили свинину и хлеб для завтрака.
     - Итак, Джим, - грустно сказал доктор, - ты здесь. Что посеешь, то  и
пожнешь, мой мальчик. У меня не хватает духу  бранить  тебя.  Одно  только
скажу тебе: если бы капитан Смоллетт был здоров, ты не посмел  бы  убежать
от нас. Ты поступил бесчестно, ты ушел,  когда  он  был  болен  и  не  мог
удержать тебя силой.
     Должен признаться, что при этих словах я заплакал.
     - Доктор, - взмолился я, - пожалуйста, не ругайте меня!  Я  сам  себя
достаточно ругал. Моя жизнь на волоске. Я и теперь был бы  уже  мертвецом,
если бы Сильвер за меня не вступился. Смерти я не боюсь, доктор,  я  боюсь
только пыток. Если они начнут пытать меня...
     - Джим... - перебил меня доктор, и  голос  его  слегка  изменился.  -
Джим, этого я не могу допустить. Перелезай через забор, и бежим.
     - Доктор, - сказал я, - я ведь дал честное слово.
     - Знаю, знаю! - воскликнул он. - Что поделаешь,  Джим!  Уж  я  возьму
этот грех на себя. Не могу же я бросить тебя здесь  беззащитного.  Прыгай!
Один прыжок - и ты на свободе. Мы помчимся, как антилопы.
     - Нет, - ответил я. - Ведь вы сами не поступили бы  так.  Ни  вы,  ни
сквайр, ни капитан не изменили бы данному слову. Значит, и  я  не  изменю.
Сильвер на меня положился. Я дал ему честное слово. Но, доктор, вы меня не
дослушали. Если они станут меня пытать, я  не  выдержу  и  разболтаю,  где
спрятан корабль. Мне повезло, доктор, мне посчастливилось,  и  я  увел  их
корабль. Он стоит у южного берега Северной стоянки. Во  время  прилива  он
подымается на волне, а во время отлива сидит на мели.
     - Корабль! - воскликнул доктор.
     Я в нескольких словах рассказал ему все, что случилось.  Он  выслушал
меня в полном молчании.
     - Это судьба, - заметил он, когда я кончил. - Каждый раз ты  спасаешь
нас от верной гибели. И неужели ты  думаешь,  что  теперь  мы  дадим  тебе
умереть под ножом? Это была бы плохая награда  за  все,  что  ты  для  нас
сделал, мой мальчик. Ты открыл заговор. Ты нашел Бена Ганна. Лучшего  дела
ты не сделаешь за всю твою жизнь, даже если доживешь до ста лет. Этот  Бен
Ганн - ой-ой-ой! Кстати о Бене Ганне... Сильвер! - крикнул он. -  Сильвер,
я хочу дать вам совет, - продолжал  он,  когда  повар  приблизился,  -  не
торопитесь отыскивать сокровища.
     - Я, сэр, изо всех сил буду стараться оттянуть  это  дело,  -  сказал
Сильвер. - Но, клянусь вам, только поисками сокровищ я  могу  спасти  свою
жизнь и жизнь этого несчастного мальчика.
     - Ладно, Сильвер, - ответил доктор, - если так - ищите. Но я дам  вам
еще один совет: когда будете искать сокровища, обратите внимание на крики.
     - Сэр, - сказал Сильвер, - вы  сказали  мне  или  слишком  много  или
слишком мало. Что вам нужно? Зачем вы покинули крепость? Зачем  вы  отдали
мне карту?
     Я этого не понимал и не понимаю. И все же я слепо выполнил  все,  что
вы требовали, хотя вы не дали мне ни малейшей надежды. А теперь эти  новые
тайны... Если вы не хотите прямо объяснить мне, в чем дело, так и скажите,
и я выпущу румпель.
     - Нет, - задумчиво сказал доктор, - я не имею права посвящать  вас  в
такие дела. Это не моя тайна, Сильвер. Иначе, клянусь париком,  я  бы  вам
все рассказал. Если  я  скажу  еще  хоть  слово,  мне  здорово  влетит  от
капитана. И все же я дам вам маленькую надежду, Сильвер:  если  мы  оба  с
вами выберемся из этой волчьей ямы, я постараюсь спасти вас  от  виселицы,
если для этого не нужно будет идти на клятвопреступление.
     Лицо Сильвера мгновенно просияло.
     - И родная мать не могла бы утешить меня лучше, чем вы! -  воскликнул
он.
     - Это первое, что я могу вам сказать, - добавил доктор. -  И  второе:
держите этого мальчика возле себя и, если понадобится помощь, зовите меня.
Я постараюсь вас выручить, и тогда вы увидите, что я говорю не  впустую...
Прощай, Джим.
     Доктор Ливси пожал мне руку через забор, кивнул  головой  Сильверу  и
быстрыми шагами направился к лесу.



             31. ПОИСКИ СОКРОВИЩ. УКАЗАТЕЛЬНАЯ СТРЕЛА ФЛИНТА

     - Джим, - сказал Сильвер, когда мы  остались  одни,  -  я  спас  твою
жизнь, а ты - мою. И я никогда этого не забуду. Я ведь видел,  как  доктор
уговаривал тебя удрать. Краешком глаза,  но  видел.  Я  не  слышал  твоего
ответа, но я видел, что ты отказался.  Этого,  Джим,  я  тебе  не  забуду.
Сегодня для  меня  впервые  блеснула  надежда  после  неудачной  атаки  на
крепость. И опять-таки из-за тебя. К поискам сокровищ, Джим, мы приступаем
вслепую, и это мне очень не нравится. Но мы с тобой будем крепко держаться
друг друга и спасем наши шеи, несмотря ни на что.
     Один из пиратов, возившихся у костра, крикнул нам, что завтрак готов.
Мы уселись на песке возле огня и стали  закусывать  поджаренной  свининой.
Разбойники развели такой костер, что можно было бы зажарить  быка.  Вскоре
костер запылал так сильно, что к нему - и то не без опаски -  приближались
только с подветренной стороны. Так же расточительно  обращались  пираты  с
провизией: нажарили свинины по крайней мере в три раза  больше,  чем  было
нужно. Один из них с глупым смехом швырнул все оставшиеся куски  в  огонь,
который запылал еще ярче, поглотив это необычайное топливо.
     Никогда в своей жизни не видел я людей, до такой  степени  беззаботно
относящихся к завтрашнему дню. Все делали они  спустя  рукава,  истребляли
без всякого толка провизию, засыпали, стоя на часах, и так  далее.  Вообще
они были способны лишь на  короткую  вспышку,  но  на  длительные  военные
действия их не хватало.
     Даже Сильвер, сидевший в стороне со своим попугаем, не сделал  им  ни
одного замечания за их расточительность. И это очень меня удивило, так как
я знал, какой он осторожный и предусмотрительный человек.
     - Да, приятели, - говорил он, - ваше счастье, что у вас есть  Окорок,
который всегда за вас думает. Я выведал то, что мне нужно. Корабль у  них.
Пока я еще не знаю, где они его спрятали. Но когда у нас будут  сокровища,
мы обыщем весь остров и снова  захватим  корабль.  Во  всяком  случае,  мы
сильны уже тем, что у нас имеются шлюпки.
     Так разглагольствовал он,  набивая  себе  рот  горячей  свининой.  Он
внушал им надежду, он восстанавливал свой пошатнувшийся авторитет и  в  то
же время, как мне показалось, подбадривал самого себя.
     - А наш заложник, - продолжал он, - в последний раз имел  свидание  с
тем, кто мил его сердцу. Из его разговоров с ним я узнал все, что мне было
нужно узнать, и очень ему благодарен за это. Но теперь кончено.  Когда  мы
пойдем искать сокровища, я поведу его за  собой  на  веревочке  -  он  нам
дороже золота, и мы сохраним его в целости: пригодится в  случае  чего.  А
когда у нас будет и корабль,  и  сокровища,  когда  мы  веселой  компанией
отправимся в море, вот тогда  мы  и  поговорим  с  мистером  Хокинсом  как
следует, и он получит свою долю по заслугам.
     Неудивительно, что их охватило веселье. Что касается меня, я  страшно
приуныл и пал духом. Если план Сильвера, только что изложенный  им,  будет
приведен в исполнение, этот двойной  предатель  не  станет  колебаться  ни
минуты. Он ведет игру на два фронта и, без сомнения, предпочтет свободу  и
богатство пирата той слабой надежде  освободиться  от  петли,  которую  мы
могли предложить ему.
     Но если обстоятельства  принудят  Сильвера  сдержать  данное  доктору
слово,  нам  все  равно  грозит  смертельная  опасность.  Подозрения   его
товарищей каждую минуту могут превратиться в уверенность. Тогда и  ему,  и
мне придется защищать свою жизнь: ему - калеке и  мне  -  мальчишке  -  от
пятерых здоровенных матросов.
     Прибавьте к этим  двойным  опасениям  тайну,  которой  все  еще  были
покрыты поступки моих друзей. Почему они  покинули  крепость?  Почему  они
отдали карту? Что значат эти слова, сказанные  доктором  Сильверу:  "Когда
будете искать сокровища, обратите  внимание  на  крики"?  Не  было  ничего
странного в том, что завтрак показался мне не слишком-то вкусным и что я с
тяжелым сердцем поплелся за разбойниками на поиски клада.
     Мы  представляли  довольно  странное  зрелище  -  все  в   измазанных
матросских куртках, все, кроме меня, вооруженные до самых  зубов.  Сильвер
тащил два ружья: одно на спине, другое на груди. К  поясу  его  пристегнут
был кортик. В каждый  карман  своего  широкополого  кафтана  он  сунул  по
пистолету. В довершение всего на плече у него  сидел  Капитан  Флинт,  без
умолку и без всякой связи выкрикивавший разные  морские  словечки.  Вокруг
моей поясницы обвязали веревку, и  я  послушно  поплелся  за  поваром.  Он
держал конец веревки то свободной рукой, то могучими  зубами.  Меня  вели,
как дрессированного медведя.
     Каждый  тащил  что-нибудь:  одни  несли  лопаты  и  ломы  (разбойники
выгрузили их на берег с "Испаньолы" прежде  всего  остального),  другие  -
свинину, сухари и бренди для  обеда.  Я  заметил,  что  все  припасы  были
действительно взяты из нашего склада, и понял, что Сильвер  вчера  вечером
сказал сущую правду.  Если  бы  он  не  заключил  какого-то  соглашения  с
доктором,  разбойникам,   потерявшим   корабль,   пришлось   бы   питаться
подстреленными птицами и запивать их водой. Но к воде у них не было особой
любви, а охотиться моряки не умеют. И если они не запаслись даже пищей, то
порохом не запаслись и подавно. Как бы то ни было, мы  двинулись  в  путь,
даже пират с разбитой головой, которому гораздо полезнее было бы  остаться
в постели. Гуськом доковыляли мы до берега, где нас поджидали две  шлюпки.
Даже эти  шлюпки  свидетельствовали  о  глупой  беспечности  вечно  пьяных
пиратов: обе были  в  грязи,  а  у  одной  изломана  скамья.  Решено  было
разместиться в двух шлюпках, чтобы ни одна не пропала. Разделившись на два
отряда, мы наконец отчалили от берега.
     Дорогой начались споры о карте. Красный крестик был слишком  велик  и
не мог, конечно, служить точным указателем места.  Объяснения  на  обороте
карты были слишком кратки и неясны. Если читатель помнит, в них говорилось
следующее:
     "Высокое дерево  на  плече  Подзорной  Трубы,  направление  к  С.  от
С.-С.-В.
     Остров Скелета В.-Ю.-В. и на В.
     Десять футов".
     Итак, прежде всего нужно было отыскать высокое  дерево.  Прямо  перед
нами  якорная  стоянка  замыкалась  плоскогорьем  в  двести-триста   футов
высотой, которое на севере соединялось с южным склоном Подзорной Трубы, на
юге переходило в скалистую возвышенность, носившую название  Бизань-мачты.
На плоскогорье  росли  и  высокие,  и  низкие  сосны.  То  здесь,  то  там
какая-нибудь одна сосна возвышалась на сорок-пятьдесят футов над соседями.
Какое из этих деревьев капитан Флинт назвал высоким, можно было определить
только на месте с помощью компаса.
     Тем не менее не проплыли мы и половины пути, а уже  каждый  облюбовал
себе особое дерево. Только Долговязый Джон  пожимал  плечами  и  советовал
подождать прибытия на место.
     По указанию Сильвера мы берегли силы, не очень налегали  на  весла  и
после долгого плавания высадились в устье второй реки, той самой,  которая
протекает по лесистому склону Подзорной Трубы. Оттуда, свернув налево,  мы
начали взбираться к плоскогорью.
     Вначале наше продвижение очень затруднялось топкой  почвой  и  густой
болотной  растительностью.  Но  мало-помалу  подъем  стал   круче,   почва
каменистее, растительность выше и реже. Мы  приближались  к  лучшей  части
острова. Вместо травы по земле стлался пахучий дрок и цветущий  кустарник.
Среди зеленых зарослей мускатного ореха там  и  сям  возвышались  багряные
колонны высоких сосен, бросавших широкую тень. Запах муската смешивался  с
запахом хвои. Воздух был свеж. Сияло солнце,  но  легкий  ветерок  освежал
наши лица.
     Разбойники шли веером и весело перекликались между собой.
     В середине, несколько отстав от всех,  брел  Сильвер,  таща  меня  за
собой на веревке. Трудно было ему взбираться по  сыпучему  гравию  склона.
Мне не раз приходилось поддерживать его, а то он споткнулся бы и покатился
с холма.
     Так прошли мы около  полумили  и  уже  достигли  вершины,  как  вдруг
разбойник, шедший левее других, громко закричал от  ужаса.  Он  кричал  не
переставая, и все побежали к нему.
     - Вы думаете,  он  набрел  на  сокровища?  -  сказал  старый  Морган,
торопливо пробегая мимо нас. - Нет, нет,  мы  еще  не  добрались  до  того
дерева...
     Да, он нашел не сокровища. У  подножия  высокой  сосны  лежал  скелет
человека.  Вьющиеся  травы  оплели  его  густой  сетью,  сдвинув  с  места
некоторые мелкие кости.  Кое-где  на  нем  сохранились  остатки  истлевшей
одежды. Я уверен, что не было среди нас ни одного человека, у которого  не
пробежал бы по коже мороз.
     - Это моряк, - сказал Джордж Мерри, который был  смелее  остальных  и
внимательно рассматривал сгнившие лохмотья. - Одежда у него была морская.
     - Конечно, моряк, - сказал Сильвер. - Полагаю, ты не  надеялся  найти
здесь епископа. Однако почему эти кости так странно лежат?
     И действительно, скелет лежал в неестественной позе.
     По странной случайности (виноваты ли тут  клевавшие  его  птицы  или,
быть может, медленно растущие травы, обвивавшие его  со  всех  сторон)  он
лежал навытяжку, прямой, как стрела. Ноги его показывали в одну сторону, а
руки, поднятые у него над головой, как у готового  прыгнуть  пловца,  -  в
другую.
     - Эге, я начиная понимать, - сказал Сильвер. - Это компас. Да-да! Вон
торчит, словно зуб, вершина Острова Скелета. Проверьте  по  компасу,  куда
указывает этот мертвец.
     Проверили. Мертвец действительно указывал в сторону Острова  Скелета.
Компас показал направление на В.-Ю.-В. и на В.
     - Так я и думал! - воскликнул  повар.  -  Это  указательная  стрелка.
Значит, там Полярная звезда, а вон там веселые доллары. Клянусь громом,  у
меня все холодеет при одной мысли о Флинте. Это одна из его милых  острот.
Он остался здесь с шестью товарищами и укокошил их всех. А потом из одного
убитого смастерил себе компас... Кости длинные, на черепе рыжие волосы. Э,
да это Аллардайс, накажи меня бог! Ты помнишь Аллардайса, Том Морган?
     - Еще бы, - сказал Морган, - конечно. Он остался мне должен и,  кроме
того, прихватил с собой мой нож, когда уезжал на остров.
     - Значит, нож  должен  быть  где-нибудь  здесь,  -  промолвил  другой
разбойник. - Флинт был не такой человек, чтобы шарить в карманах  матроса.
Да и птицы... Не могли же они унести этот нож!
     - Ты прав, черт тебя возьми! - воскликнул Сильвер.
     - Однако здесь нет  ничего,  -  сказал  Мерри,  внимательно  ощупывая
почву. - Хоть медная монетка осталась бы или, например, табакерка. Все это
кажется мне подозрительным...
     - Верно! Верно! - согласился  Сильвер.  -  Тут  что-то  не  так.  Да,
дорогие друзья, но только если бы Флинт был жив, не гулять бы нам  в  этих
местах. Нас шестеро, и тех было шестеро, а теперь от них  остались  только
кости.
     - Нет, будь  покоен,  он  умер:  я  собственными  глазами  видел  его
мертвым, - отозвался Морган. - Билли водил меня к его  мертвому  телу.  Он
лежал с медяками на глазах.
     - Конечно, он умер, - подтвердил пират с повязкой  на  голове.  -  Но
только если кому и бродить  по  земле  после  смерти,  так  это,  конечно,
Флинту. Ведь до чего тяжело умирал человек!
     - Да, умирал он скверно, - заметил другой. - То приходил в бешенство,
то требовал рому, то  начинал  горланить  "Пятнадцать  человек  на  сундук
мертвеца". Кроме "Пятнадцати человек", он ничего другого не  пел  никогда.
И, скажу вам по правде, с тех пор я не  люблю  этой  песни.  Было  страшно
жарко. Окно было открыто. Флинт распевал во всю мочь, и песня сливалась  с
предсмертным хрипеньем...
     - Вперед, вперед! - сказал Сильвер. - Довольно болтать! Он умер и  не
шатается по земле привидением. А если бы даже ему и  вздумалось  выйти  из
могилы, так ведь привидения показываются только ночами, а сейчас,  как  вы
видите, день... Нечего говорить о покойнике, нас поджидают дублоны.
     Мы двинулись дальше. Но хотя солнце светило вовсю, пираты  больше  не
разбегались в разные стороны и не окликали  друг  друга  издали.  Они  шли
рядом и говорили меж собой вполголоса: такой ужас внушил им умерший пират.



                      32. ПОИСКИ СОКРОВИЩ. ГОЛОС В ЛЕСУ

     Отчасти вследствие расслабляющего влияния этого ужаса, отчасти же для
того,  чтобы  дать  отдохнуть  Сильверу  и  больным  пиратам,  на  вершине
плоскогорья весь отряд сделал привал.
     Плоскогорье было слегка наклонено к западу, и потому  с  того  места,
где мы сидели, открывался вид в обе стороны. Впереди за вершинами деревьев
мы видели Лесистый мыс, окаймленный пеной прибоя.  Позади  видны  были  не
только пролив и Остров Скелета, но также - за косой и восточной равниной -
простор открытого  моря.  Прямо  над  нами  возвышалась  Подзорная  Труба,
заросшая редкими соснами и местами зияющая глубокими пропастями.
     Тишина нарушалась только  отдаленным  грохотом  прибоя  да  жужжаньем
бесчисленных насекомых. Безлюдье.  На  море  ни  единого  паруса.  Чувство
одиночества еще усиливалось широтой окрестных пространств.
     Сильвер во время отдыха делал измерения по компасу.
     - Здесь три высоких дерева, - сказал он, - и все они  расположены  по
прямой линии от Острова Скелета. "Плечо Подзорной Трубы", я думаю, вот эта
впадина. Теперь и ребенок нашел бы сокровища. По-моему,  неплохо  было  бы
раньше покушать.
     - Мне что-то не хочется, - проворчал  Морган.  -  Я  как  вспомнил  о
Флинте, у меня сразу пропал аппетит.
     - Да, сын мой, счастье твое, что он умер, - сказал Сильвер.
     - И рожа у него была, как  у  дьявола!  -  воскликнул  третий  пират,
содрогаясь. - Вся синяя-синяя!
     - Это от рома, - добавил Мерри. - Синяя! Еще бы  не  синяя!  От  рома
посинеешь, это верно.
     Вид скелета и воспоминание о Флинте так подействовали на этих  людей,
что они стали разговаривать все  тише  и  тише  и  дошли  наконец  до  еле
слышного шепота, почти не нарушавшего лесной тишины. И вдруг из  ближайшей
рощи чей-то тонкий, резкий, пронзительный голос  затянул  хорошо  знакомую
песню:

                  Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
                  Йо-хо-хо, и бутылка рому!

     Смертельный ужас охватил пиратов.  У  всех  шестерых  лица  сделались
сразу зелеными. Одни вскочили на ноги, другие судорожно схватились друг за
друга. Морган упал на землю и пополз, как змея.
     - Это Флинт! - воскликнул Мерри.
     Песня оборвалась так же резко, как началась, будто на  середине  ноты
певцу сразу зажали рот. День был солнечный и ясный, голос поющего - резкий
и звонкий, и я не мог понять испуга своих спутников.
     - Вперед! - сказал Сильвер, еле шевеля серыми, как пепел,  губами.  -
Этак ничего у нас не выйдет. Конечно, все это очень чудно, и  я  не  знаю,
кто это там куролесит, но уверен, что это не покойник, а живой человек.
     Пока он говорил, к нему вернулось  мужество,  и  лицо  его  чуть-чуть
порозовело. Остальные тоже под влиянием его слов ободрились  и  как  будто
пришли в себя. И вдруг вдали опять раздался тот же голос. Но теперь он  не
пел, а кричал словно откуда-то издали, и его крик тихо пронесся  невнятным
эхом по расселинам Подзорной Трубы.
     - Дарби Мак-Гроу! - вопил он. - Дарби Мак-Гроу!
     Так он повторял без конца,  затем  выкрикнул  непристойную  ругань  и
завыл:
     - Дарби, подай мне рому!
     Разбойники приросли к земле, и глаза их чуть не вылезли на лоб. Голос
давно уже замер, а они все  еще  стояли  как  вкопанные  и  молча  глядели
вперед.
     - Дело ясное, - молвил один. - Надо удирать.
     - Это были его последние слова! - простонал Морган. - Последние слова
перед смертью.
     Дик достал свою Библию и начал усердно молиться. Прежде  чем  уйти  в
море и стать бандитом, он воспитывался в набожной семье.
     Один Сильвер не сдался. Зубы его стучали от страха, но он  и  слышать
не хотел об отступлении.
     - На этом острове никто, кроме нас, даже  и  не  слышал  о  Дарби,  -
бормотал он растерянно. - Никто, кроме нас... - Потом взял себя в  руки  и
крикнул: - Послушайте! Я пришел сюда, чтобы вырыть  клад,  и  никто  -  ни
человек, ни дьявол - не остановит меня. Я не боялся Флинта, когда  он  был
живой, и, черт его возьми, не испугаюсь мертвого. В четверти мили  от  нас
лежат семьсот тысяч фунтов стерлингов. Неужели хоть один джентльмен  удачи
способен повернуться  кормой  перед  такой  кучей  денег  из-за  какого-то
синерожего пьяницы, да к тому же еще и дохлого?
     Но   его   слова   не   вернули   разбойникам   мужества.   Напротив,
непочтительное отношение к призраку только усилило их панический ужас.
     - Молчи, Джон! - сказал Мерри. - Не оскорбляй привидение.
     Остальные были  до  такой  степени  скованы  страхом,  что  не  могли
произнести ни слова. У них даже не хватало смелости разбежаться  в  разные
стороны. Страх заставлял их тесниться друг к другу,  поближе  к  Сильверу,
потому что он был храбрее их всех. А ему уже удалось до известной  степени
освободиться от страха.
     - По-вашему, это привидение? Может быть, и так, -  сказал  он.  -  Но
меня смущает одно. Мы все явственно  слышали  эхо.  А  скажите,  видал  ли
кто-нибудь, чтобы у привидений была тень? Если не может быть тени, значит,
нет и эха. Иначе быть не может.
     Такие доводы показались мне слабыми. Но вы никогда не можете  заранее
сказать, что подействует на суеверных людей.
     К моему удивлению, Джордж Мерри почувствовал большое облегчение.
     - Это верно, - сказал он. - Ну и башка же у тебя на  плечах,  Джон!..
Все в порядке, дорогие друзья! Вы просто взяли неправильный галс. Конечно,
голос был вроде как у Флинта. И все же он был похож  на  другой...  Скорее
это голос...
     - Клянусь дьяволом, это голос Бена Ганна! - проревел Сильвер.
     - Правильно! - воскликнул Морган, приподнимаясь с земли  и  становясь
на колени. - Это был голос Бена Ганна!
     - А велика ли разница? - спросил Дик. - Бен Ганн  покойник,  и  Флинт
покойник.
     Но матросы постарше презрительно отнеслись к его замечанию.
     - Плевать на Бена Ганна! - крикнул Мерри. - Живой он или мертвый,  не
все ли равно?
     Странно было видеть, как быстро пришли эти люди в себя и  как  быстро
на их лицах опять заиграл румянец. Через несколько минут они как ни в  чем
не бывало болтали друг с другом и  только  прислушивались,  не  слышно  ли
странного голоса. Но все было тихо. И, взвалив на плечи  инструменты,  они
двинулись дальше. Впереди шел Мерри, держа в руке компас Джона, чтобы  все
время быть на одной линии с Островом Скелета. Он сказал правду: жив ли Бен
Ганн или мертв, его не боялся никто.
     Один только Дик по-прежнему держал в  руках  свою  Библию,  испуганно
озираясь по сторонам. Но ему  уже  никто  не  сочувствовал.  Сильвер  даже
издевался над его суеверием:
     - Я говорил тебе, что ты испортил свою Библию.  Неужели  ты  думаешь,
что привидение испугается Библии, на которой нельзя даже  присягнуть?  Как
же! Держи карман! - И, приостановившись на миг, он щелкнул пальцами  перед
самым носом Дика.
     Но Дика уже нельзя было успокоить словами. Скоро мне стало ясно,  что
он серьезно болен. От жары, утомления и  страха  лихорадка,  предсказанная
доктором Ливси, начала быстро усиливаться.
     На вершине было мало деревьев, и идти стало значительно легче. Теперь
мы спускались вниз, потому что,  как  я  уже  говорил,  плоскогорье  имело
некоторый наклон к западу. Сосны - большие и  маленькие  -  были  отделены
друг от друга широким пространством.  И  даже  среди  зарослей  мускатного
ореха и азалий то и дело попадались просторные, выжженные солнечным  зноем
поляны. Идя на северо-запад, мы  приближались  к  плечу  Подзорной  Трубы.
Внизу под нами был виден широкий западный  залив,  где  так  недавно  меня
кидало и кружило в челноке.
     Первое высокое дерево, к  которому  мы  подошли,  после  проверки  по
компасу оказалось неподходящим.  То  же  случилось  и  со  вторым.  Третье
поднималось  над  зарослями  почти  на  двести  футов.  Это  был   великан
растительного мира, с красным стволом в несколько обхватов  толщиной.  Под
его тенью мог бы маршировать целый взвод. Эта сосна безусловно была  видна
издалека и с восточной стороны  моря,  и  с  западной,  и  ее  можно  было
отметить на карте как мореходный знак.
     Однако спутников моих волновали не размеры сосны: они  были  охвачены
волнующим сознанием, что под ее широкой сенью зарыты семьсот тысяч  фунтов
стерлингов. При мысли о деньгах все их страхи  исчезли.  Вспыхнули  глаза,
шаги стали торопливее, тверже.
     Они думали только об одном - о богатстве, ожидающем их, о  беспечной,
роскошной, расточительной жизни, которую принесет им богатство.
     Сильвер,  подпрыгивая,  ковылял  на   своем   костыле.   Ноздри   его
раздувались. Он ругался, как  сумасшедший,  когда  мухи  садились  на  его
разгоряченное, потное лицо. Он яростно дергал за  веревку,  поглядывая  на
меня со смертельной ненавистью. Он больше уже не  старался  скрывать  свои
мысли. Я мог читать их, как в книге. Оказавшись наконец в  двух  шагах  от
желанного золота, он  обо  всем  позабыл  -  и  о  своих  обещаниях,  и  о
предостережениях доктора. Он, конечно, надеялся захватить сокровища, потом
ночью найти "Испаньолу", перерезать всех нас и отплыть в океан.
     Потрясенный этими тревожными мыслями, я с трудом поспевал за пиратами
и часто спотыкался о камни. Тогда Сильвер дергал  за  веревку,  бросая  на
меня  кровожадные  взоры...  Дик  плелся   позади,   бормоча   молитвы   и
ругательства. Лихорадка его усиливалась. От этого я  чувствовал  себя  еще
более несчастным. Вдобавок перед моими глазами невольно вставала трагедия,
когда-то разыгравшаяся в этих местах. Мне мерещился разбойник с посиневшим
лицом, который  умер  в  Саванне,  горланя  песню  и  требуя  рома.  Здесь
собственноручно он убил  шестерых.  Эта  тихая  роща  оглашалась  когда-то
предсмертными криками. Мне чудилось, что я и сейчас слышу  стоны  и  вопли
несчастных.
     Мы вышли из зарослей.
     - За мною, приятели! - крикнул Мерри.
     И те, что шли впереди, кинулись бежать.
     Внезапно, не пробежав и  десяти  ярдов,  они  остановились.  Поднялся
громкий крик. Сильвер  скакал  на  своей  деревяшке,  как  бешеный.  Через
мгновенье мы оба тоже внезапно остановились.
     Перед нами была большая яма, вырытая, очевидно, давно, так как края у
нее уже обвалились, а на дне  росла  трава.  В  ней  мы  увидели  рукоятку
заступа и несколько досок от ящиков. На одной  из  досок  каленым  железом
была выжжена надпись: "Морж" - название судна, принадлежавшего Флинту.
     Было ясно, что кто-то раньше нас уже  нашел  и  похитил  сокровища  -
семьсот тысяч фунтов стерлингов исчезли.



                           33. ПАДЕНИЕ ГЛАВАРЯ

     Кажется, с тех пор как стоит мир, не было такого внезапного  крушения
великих надежд. Все шестеро стояли, как пораженные громом. Сильвер  первый
пришел в себя. Всей душой стремился он  к  этим  деньгам,  и  вот  в  одно
мгновение все рухнуло. Однако он не потерял головы, овладел собой и  успел
изменить план своих будущих действий, прежде чем прочие поняли, какая беда
их постигла.
     - Джим, - прошептал он, - вот возьми и будь наготове.
     И сунул мне в руку двуствольный пистолет.
     В то же время он начал спокойнейшим образом двигаться к  северу,  так
что яма очутилась между нами обоими и пятью  разбойниками.  Потом  Сильвер
посмотрел на меня и кивнул, словно говоря: "Положение нелегкое", и  я  был
вполне с ним согласен. Теперь взгляд его снова стал ласков. Меня возмутило
такое двуличие. Я не удержался и прошептал:
     - Так что вы снова изменили своим.
     Но он ничего не успел мне  ответить.  Разбойники,  крича  и  ругаясь,
прыгали в яму и разгребали ее руками, разбрасывая доски в разные  стороны.
Морган нашел золотую монету. Он поднял ее, осыпая всех бранью. Монета была
в две гинеи. Несколько мгновений переходила она из рук в руки.
     - Две гинеи! - заревел Мерри, протягивая монету Сильверу. - Это,  что
ли, твои  семьдесят  тысяч?  Ты,  кажется,  любитель  заключать  договоры?
По-твоему, тебе все всегда удается, деревянная ты голова?
     - Копайте, копайте, ребята, - сказал Сильвер с холодной насмешкой.  -
Авось выкопаете два-три земляных ореха. Их так любят свиньи.
     - Два-три ореха! -  в  бешенстве  взвизгнул  Мерри.  -  Товарищи,  вы
слышали, что он сказал? Говорю вам: он знал все  заранее!  Гляньте  ему  в
лицо, там это ясно написано.
     - Эх, Мерри! - заметил Сильвер. - Ты, кажется, снова намерен пролезть
в капитаны? Ты, я вижу, напористый малый.
     На этот раз решительно все были на стороне  Мерри.  Разбойники  стали
вылезать из ямы, с бешенством глядя на нас. Впрочем, на наше счастье,  все
они очутились на противоположной стороне.
     Так стояли мы, двое против пятерых, и нас разделяла яма. Ни  одна  из
сторон  не  решалась  нанести  первый  удар.  Сильвер  стоял   неподвижно.
Хладнокровный и спокойный,  он  наблюдал  за  врагами,  опираясь  на  свой
костыль. Он действительно был смелый человек.
     Наконец Мерри решил воодушевить своих сторонников речью.
     - Товарищи, - сказал он, - смотрите-ка, их всего только двое: один  -
старый калека, который привел нас сюда на  погибель,  другой  -  щенок,  у
которого я давно уже хочу вырезать сердце. И теперь...
     Он поднял  руку  и  возвысил  голос,  готовясь  вести  свой  отряд  в
наступление. И вдруг - пафф! пафф! пафф! - в чаще  грянули  три  мушкетных
выстрела. Мерри свалился головой вниз, прямо в яму. Человек с повязкой  на
лбу завертелся юлой и упал рядом с ним, туда же. Трое остальных  пустились
в бегство.
     В то же мгновение Долговязый Джон выстрелил из обоих  стволов  своего
пистолета прямо в Мерри, который пытался  выкарабкаться  из  ямы.  Умирая,
Мерри глянул своему убийце в лицо.
     - Джордж, - сказал Сильвер, - теперь мы, я полагаю, в расчете.
     В зарослях мускатного ореха мы увидели доктора, Грея  и  Бена  Ганна.
Мушкеты у них дымились.
     - Вперед! - крикнул доктор. - Торопись, ребята! Мы должны отрезать их
от шлюпок.
     И мы помчались вперед, пробираясь через кусты, порой  доходившие  нам
до груди.
     Сильвер из сил выбивался, чтобы не отстать от  нас.  Он  так  работал
своим костылем, что, казалось, мускулы у него на груди вот-вот  разорвутся
на части. По словам доктора, и здоровый не выдержал  бы  подобной  работы.
Когда мы добежали до откоса, он отстал от нас на целых  тридцать  ярдов  и
совершенно выбился из сил.
     - Доктор, - кричал он, - посмотрите! Торопиться нечего!
     Действительно, спешить было некуда. Мы вышли  на  открытую  поляну  и
увидели, что три уцелевших разбойника бегут в сторону холма  Бизань-мачты.
Таким образом, мы  уже  находились  между  беглецами  и  лодками  и  могли
спокойно передохнуть.  Долговязый  Джон,  вытирая  пот  с  лица,  медленно
подошел к нам.
     - Благодарю вас от всего сердца, доктор, - сказал он.  -  Вы  поспели
как раз вовремя, чтобы спасти нас обоих... А, так  это  ты,  Бен  Ганн?  -
прибавил он. - Ты, я вижу, молодчина.
     - Да, я Бен Ганн, - смущенно ответил бывший  пират,  извиваясь  перед
Сильвером, как угорь. - Как вы поживаете, мистер  Сильвер?  -  спросил  он
после долгого молчания. - Кажется, неплохо?
     - Бен, Бен, - пробормотал Сильвер, -  подумать  только,  какую  штуку
сыграл ты со мной!
     Доктор послал Грея за киркой, брошенной в бегстве разбойниками.  Пока
мы неторопливо спускались по откосу к нашим шлюпкам, доктор  в  нескольких
словах  рассказал,  что  случилось  за  последние   дни.   Сильвер   жадно
вслушивался в каждое слово. Полупомешанный пустынник Бен Ганн был  главным
героем рассказа.
     По словам доктора, во время своих долгих одиноких скитаний по острову
Бен отыскал и скелет и сокровища. Это он обобрал скелет и выкопал из земли
деньги, это его рукоятку от заступа видели мы на дне ямы. На своих  плечах
перенес он все золото из-под высокой  сосны  в  пещеру  двуглавой  горы  в
северо-восточной   части   острова.   Эта   тяжкая   работа,   требовавшая
многодневной ходьбы, была окончена всего лишь за два  месяца  до  прибытия
"Испаньолы".
     Все это доктор выведал у него при первом же свидании с  ним,  в  день
атаки на нашу крепость. Следующим утром, увидев, что корабль исчез, доктор
пошел к Сильверу, отдал ему карту, которая теперь не  имела  уже  никакого
значения, и предоставил ему крепость со всеми припасами,  так  как  пещера
Бена Ганна была в изобилии снабжена соленой козлятиной, которую  Бен  Ганн
заготовил своими руками. Благодаря этому мои друзья получили  возможность,
не подвергаясь опасности,  перебраться  из  крепости  на  двуглавую  гору,
подальше от малярийных болот, и там охранять сокровища.
     - Конечно, я предвидел, милый Джим, - прибавил  доктор,  -  что  тебе
наше переселение окажет дурную услугу,  и  это  очень  огорчало  меня,  но
прежде всего я должен был подумать о тех, кто добросовестно исполнял  свой
долг. В конце концов, ты сам виноват, что тебя не было с нами.
     Но в то утро, когда он увидел меня в плену у пиратов, он понял,  что,
узнав об исчезновении сокровищ, они выместят свою злобу на мне. Поэтому он
оставил сквайра охранять капитана, захватил с собой Грея и  Бена  Ганна  и
направился наперерез через остров, прямо к большой сосне. Увидев  дорогой,
что наш отряд его опередил, он послал Бена Ганна вперед, так  как  у  Бена
были очень быстрые ноги. Тот решил  тотчас  же  воспользоваться  суеверием
своих бывших товарищей и нагнал на них страху. Грей и доктор  подоспели  и
спрятались невдалеке от сосны, прежде чем прибыли искатели клада.
     - Как хорошо, - сказал Сильвер, - что со мной  был  Хокинс!  Не  будь
его, вы бы, доктор, и бровью не повели, если бы меня изрубили в куски.
     - Еще бы! - ответил доктор Ливси со смехом.
     Тем временем мы подошли к нашим шлюпкам. Одну из них доктор сейчас же
разбил киркой, чтобы она не досталась разбойникам, а в другой  поместились
мы все и поплыли вокруг острова к Северной стоянке.
     Нам пришлось проплыть не то  восемь,  не  то  девять  миль.  Сильвер,
несмотря на смертельную усталость, сел за весла и греб наравне с нами.  Мы
вышли из пролива и оказались в  открытом  море.  На  море  был  штиль.  Мы
обогнули юго-восточный выступ острова, тот самый, который четыре дня назад
огибала "Испаньола".
     Проплывая мимо двуглавой горы, мы увидели темный вход в  пещеру  Бена
Ганна и около него человека, который стоял, опершись на  мушкет.  Это  был
сквайр. Мы помахали ему платками и трижды прокричали "ура", причем Сильвер
кричал громче всех.
     Пройдя  еще  три  мили,  мы  вошли  в  Северную  стоянку  и   увидели
"Испаньолу". Она носилась по воде без руля и ветрил. Прилив  поднял  ее  с
мели. Если бы в тот день был ветер или если бы  в  Северной  стоянке  было
такое же сильное течение, как в Южной, мы могли бы лишиться ее навсегда. В
лучшем случае мы нашли бы одни лишь обломки. Но, к  счастью,  корабль  был
цел, если не считать порванного грота. Мы бросили в  воду,  на  глубину  в
полторы сажени, запасный якорь. Потом на шлюпке отправились в Пьяную бухту
- ближайший к сокровищнице Бена Ганна пункт. Там  мы  высадились,  а  Грея
послали на "Испаньолу", чтобы он стерег корабль в течение ночи.
     По отлогому склону  поднялись  мы  к  пещере.  Наверху  встретил  нас
сквайр.
     Со мной он обошелся очень ласково. О моем бегстве не сказал ни одного
слова - не хвалил меня и ругал. Но когда Сильвер учтиво отдал  ему  честь,
он покраснел от гнева.
     - Джон Сильвер, -  сказал  он,  -  вы  гнусный  негодяй  и  обманщик!
Чудовищный обманщик, сэр! Меня уговорили не преследовать вас, и я  обещал,
что не буду. Но  мертвецы,  сэр,  висят  у  вас  на  шее,  как  мельничные
жернова...
     - Сердечно вам благодарен, сэр,  -  ответил  Долговязый  Джон,  снова
отдавая ему честь.
     - Не смейте меня благодарить! - крикнул сквайр. - Из-за вас я нарушаю
свой долг. Отойдите прочь от меня!
     Мы вошли в пещеру. Она была просторна и полна свежего воздуха. Из-под
земли пробивался источник чистейшей  воды  и  втекал  в  небольшое  озеро,
окаймленное  густыми  папоротниками.  Пол  был  песчаный.  Перед  пылающим
костром лежал капитан Смоллетт. А в дальнем углу  тускло  сияла  громадная
груда золотых монет и слитков. Это были сокровища Флинта - те самые,  ради
которых мы  проделали  такой  длинный,  утомительный  путь,  ради  которых
погибли семнадцать человек из экипажа "Испаньолы". А скольких человеческих
жизней, скольких страданий и крови стоило собрать эти  богатства!  Сколько
было потоплено славных судов,  сколько  замучено  храбрых  людей,  которых
заставляли с завязанными глазами идти по доске! Какая  пальба  из  орудий,
сколько лжи и жестокости! На острове все еще находились  трое  -  Сильвер,
старый Морган и Бен, - которые некогда  принимали  участие  во  всех  этих
ужасных  злодействах  и  теперь  тщетно  надеялись  получить   свою   долю
богатства.
     - Войди, Джим, - сказал  капитан.  -  Ты  по-своему,  может  быть,  и
неплохой мальчуган, но даю тебе слово, что никогда больше я не возьму тебя
в плавание, потому что ты из породы любимчиков: делаешь все на свой лад...
А, это ты, Джон Сильвер! Что привело тебя к нам?
     - Вернулся к исполнению своих обязанностей, сэр, - ответил Сильвер.
     - А! - сказал капитан.
     И не прибавил ни звука.
     Как славно я поужинал в тот вечер, окруженный всеми  моими  друзьями!
Какой вкусной показалась мне соленая козлятина Бена, которую  мы  запивали
старинным вином, захваченным с "Испаньолы"!  Никогда  еще  не  было  людей
веселее и счастливее нас. Сильвер сидел сзади всех, подальше от света,  но
ел вовсю, стремительно вскакивал, если нужно  было  что-нибудь  подать,  и
смеялся нашим шуткам вместе с нами - словом, опять стал тем  же  ласковым,
учтивым, услужливым поваром, каким был во время нашего плавания.



                           34. ПОСЛЕДНЯЯ ГЛАВА

     На следующее утро мы рано принялись за работу. До берега  была  целая
миля. Нужно было перетащить  туда  все  наше  золото  и  оттуда  в  шлюпке
доставить  его  на  борт  "Испаньолы"   -   тяжелая   работа   для   такой
немногочисленной  кучки  людей.  Три  разбойника,  все  еще  бродившие  по
острову, мало беспокоили нас. Достаточно было поставить одного часового на
вершине холма, и мы могли не бояться внезапного нападения. Да, кроме того,
мы полагали, что  у  этих  людей  надолго  пропала  охота  к  воинственным
стычкам.
     Мы трудились не покладая рук. Грей и Бен Ганн отвозили золото в лодке
на шхуну, а  прочие  доставляли  его  на  берег.  Два  золотых  слитка  мы
связывали вместе веревкой и взваливали друг другу на плечи -  больше  двух
слитков одному человеку было не поднять. Так как мне носить  тяжести  было
не под силу, меня оставили в пещере  и  велели  насыпать  деньги  в  мешки
из-под сухарей.
     Как  и  в  сундуке  Билли  Бонса,  здесь  находились   монеты   самой
разнообразной чеканки, но, разумеется, их было гораздо больше.  Мне  очень
нравилось   сортировать   их.    Английские,    французские,    испанские,
португальские монеты, гинеи и луидоры, дублоны и двойные гинеи, муадоры  и
цехины, монеты с изображениями всех европейских королей за  последние  сто
лет, странные восточные монеты, на которых изображен не то пучок  веревок,
не то клок паутины, круглые монеты, квадратные  монеты,  монеты  с  дыркой
посередине, чтобы их можно было носить на шее, -  в  этой  коллекции  были
собраны деньги всего мира. Их было больше, чем осенних листьев. От возни с
ними у меня ныла спина и болели пальцы.
     День шел за днем, а нашей работе не было видно  конца.  Каждый  вечер
груды сокровищ отправляли мы на корабль, но не меньшие груды оставались  в
пещере. И за все это время мы ни  разу  ничего  не  слыхали  об  уцелевших
разбойниках.
     Наконец - если не ошибаюсь, на третий вечер, - когда  мы  с  доктором
поднимались на холм, снизу, из непроглядной тьмы, ветер внезапно принес  к
нам не то крик, не то песню. Как следует расслышать нам ничего не удалось.
     - Прости им боже, это разбойники, - сказал доктор.
     - Все пьяны, сэр, - услышал я за спиной голос Сильвера.
     Сильвер  пользовался  полной  свободой  и,  несмотря  на   всю   нашу
холодность,  снова  начал  держать  себя  с   нами   по-приятельски,   как
привилегированный и дружелюбный слуга. Он  как  бы  не  замечал  всеобщего
презрения к себе и каждому  старался  услужить,  был  со  всеми  неустанно
вежлив. Но обращались все с ним, как  с  собакой.  Только  я  и  Бен  Ганн
относились к нему несколько лучше. Бен Ганн все еще  несколько  побаивался
прежнего своего квартирмейстера, а я был ему благодарен за  свое  спасение
от смерти, хотя, конечно, имел причины думать о нем еще хуже, чем  кто  бы
то ни был другой, - ведь я не мог позабыть, как он собирался предать  меня
вновь. Доктор резко откликнулся на замечание Сильвера:
     - А может быть, они больны и бредят...
     - Правильно, сэр, - сказал Сильвер,  -  но  нам  с  вами  это  вполне
безразлично.
     - Я полагаю, вы вряд ли претендуете на то, мистер  Сильвер,  чтобы  я
считал вас сердечным, благородным человеком, - заметил насмешливо  доктор,
- и я знаю, что мои чувства покажутся вам несколько странными. Но если  бы
я был действительно уверен, что хоть один из них болен и в бреду, я,  даже
рискуя своей жизнью, отправился бы  к  ним,  чтобы  оказать  им  врачебную
помощь.
     - Прошу прощения, сэр, вы  сделали  бы  большую  ошибку,  -  возразил
Сильвер. - Потеряли бы свою драгоценную жизнь, только и всего. Я теперь на
вашей стороне и душой и телом и не  хотел  бы,  чтобы  ваш  отряд  лишился
такого человека, как вы. Я очень многим вам обязан. А эти люди ни  за  что
не могли бы сдержать свое честное  слово.  Мало  того  -  они  никогда  не
поверили бы и вашему слову.
     - Зато вы хорошо умеете держать свое слово, - сказал доктор. - В этом
можно было убедиться недавно.
     Больше о трех пиратах мы почти ничего не узнали.  Только  однажды  до
нашего слуха донесся отдаленный  ружейный  выстрел;  мы  решили,  что  они
занялись охотой. Между нами состоялось совещание, и было  постановлено  не
брать их с собой, а оставить на  острове.  Бен  Ганн  страшно  обрадовался
такому решению. Грей тоже его одобрил. Мы оставили им большой запас пороха
и пуль, груду соленой козлятины, немного лекарства  и  других  необходимых
вещей, инструменты, одежду, запасной парус, несколько ярдов веревок и,  по
особому желанию доктора, изрядную порцию табаку.
     Больше нам нечего было делать на острове. Корабль был уже нагружен  и
золотом,  и  пресной  водой,  и,  на  всякий  случай,  остатками   соленой
козлятины. Наконец мы подняли якорь и вышли из Северной стоянки. Над  нами
развевался тот самый флаг, под которым мы сражались, защищая нашу крепость
от пиратов.
     Тут  обнаружилось,   что   разбойники   следили   за   нами   гораздо
внимательнее, чем мы думали раньше, ибо, плывя проливом и приблизившись  к
южной оконечности острова, мы увидели их троих: они стояли на  коленях  на
песчаной косе и с мольбой простирали к нам руки. Нам было тяжело оставлять
их на необитаемом острове, но другого выхода у нас не было. Кто знает,  не
поднимут ли они новый мятеж, если мы возьмем их на корабль! Да  и  жестоко
везти на родину людей, которых там ожидает виселица. Доктор  окликнул  их,
сообщил им, что мы оставили для них пищу и порох,  и  принялся  объяснять,
как эти припасы найти. Но они называли нас по  именам,  умоляли  сжалиться
над нами и не дать им умереть в одиночестве.
     Под конец, видя, что корабль уходит, один из них - не знаю который  -
с диким криком вскочил на ноги, схватил  свой  мушкет  и  выстрелил.  Пуля
просвистела над головой Сильвера и продырявила грот.
     Мы стали осторожнее и спрятались  за  фальшбортом.  Когда  я  решился
выглянуть из-за прикрытия, пиратов уже не было на косе, да  и  самая  коса
почти пропала. А незадолго до полудня, к невыразимой моей радости, исчезла
за горизонтом и самая высокая гора Острова Сокровищ.
     Нас было так  мало,  что  приходилось  работать  сверх  сил.  Капитан
отдавал приказания, лежа на корме на матраце. Он поправился,  но  ему  все
еще был нужен покой. Мы держали курс на ближайший порт Испанской  Америки,
чтобы подрядить новых матросов: без них мы не решались плыть домой.  Ветер
часто менялся и сбивал наш корабль с пути; кроме того, два  раза  испытали
мы свирепые штормы и совсем измучились, пока добрались до Америки.
     Солнце уже садилось, когда мы  наконец  бросили  якорь  в  живописной
закрытой гавани. Нас окружили лодки с неграми,  мулатами  и  мексиканскими
индейцами, которые продавали нам фрукты и овощи и были  готовы  ежеминутно
нырять за брошенными в воду монетами. Добродушные  лица  (главным  образом
черные), вкусные тропические фрукты и,  главное,  огоньки,  вспыхнувшие  в
городе, - все это было  так  восхитительно,  так  не  похоже  на  мрачный,
залитый кровью Остров Сокровищ! Доктор и сквайр решили  провести  вечер  в
городе. Они захватили с собой и меня. На берегу мы встретились с капитаном
английского военного судна и поехали к  нему  на  корабль.  Там  мы  очень
приятно провели время  и  вернулись  на  "Испаньолу",  когда  уже  начался
рассвет.
     На палубе был только один человек - Бен Ганн, и, как только мы взошли
на корабль, он принялся каяться и обвинять себя в ужасном проступке, делая
самые дикие жесты. Оказалось, что Сильвер удрал. Бен  признался,  что  сам
помог ему сесть в лодку, так  как  был  убежден,  что  нам  всем  угрожает
опасность, "пока на борту остается этот одноногий дьявол". Но  корабельный
повар удрал не с пустыми  руками.  Он  незаметно  проломил  перегородку  и
похитил  мешочек  с  деньгами  -  триста  или  четыреста  гиней,  которые,
несомненно, пригодятся ему в дальнейших скитаниях. Мы были  довольны,  что
так дешево от него отделались.
     Не желая быть многословным, скажу только, что, взяв к себе на корабль
несколько новых матросов, мы прибыли благополучно в Бристоль.
     "Испаньола" вернулась как раз к тому времени,  когда  мистер  Блендли
уже начал подумывать, не послать ли нам на помощь второй корабль. Из всего
экипажа только пятеро вернулись домой. "Пей,  и  дьявол  тебя  доведет  до
конца" - вот пророчество, которое полностью оправдалось в  отношении  всех
остальных. Впрочем, "Испаньола" все же оказалась счастливее того  корабля,
о котором пели пираты:

                  Все семьдесят пять не вернулись домой -
                  Они потонули в пучине морской.

     Каждый  из  нас  получил  свою  долю  сокровищ.  Одни   распорядились
богатством умно, а  другие,  напротив,  глупо,  в  соответствии  со  своим
темпераментом. Капитан Смоллетт оставил морскую  службу.  Грей  не  только
сберег свои деньги, но, внезапно решив добиться успеха  в  жизни,  занялся
прилежным изучением морского дела. Теперь он штурман и  совладелец  одного
превосходного и хорошо оснащенного судна. Что же касается Бена  Ганна,  он
получил свою тысячу фунтов и истратил их все в три недели, или, точнее,  в
девятнадцать дней, так как на двадцатый явился к нам нищим. Сквайр  сделал
с Беном именно то, чего Бен так боялся: дал ему место привратника в парке.
Он жив до сих пор, ссорится и дружит  с  деревенскими  мальчишками,  а  по
воскресным и праздничным дням отлично поет в церковном хоре.
     О Сильвере мы больше  ничего  не  слыхали.  Отвратительный  одноногий
моряк навсегда ушел из моей жизни. Вероятно, он  отыскал  свою  чернокожую
женщину и живет где-нибудь  в  свое  удовольствие  с  нею  и  с  Капитаном
Флинтом. Будем надеяться на это, ибо его шансы  на  лучшую  жизнь  на  том
свете совсем невелики. Остальная часть клада - серебро в слитках и  оружие
- все еще лежит там, где ее зарыл покойный Флинт. И, по-моему, пускай себе
лежит. Теперь меня ничем не заманишь на этот проклятый остров. До сих  пор
мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о его берега, и  я  вскакиваю  с
постели, когда мне чудится хриплый голос Капитана Флинта:
     - Пиастры! Пиастры! Пиастры!



 

<< НАЗАД  ¨¨ КОНЕЦ...

Другие книги жанра: приключения

Оставить комментарий по этой книге

Переход на страницу: [1] [2] [3]

Страница:  [3]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама
Масла для штамповки и прокатки - чеканочные штампы. Штампы найдете тут.