историческая литература - электронная библиотека
Переход на главную
Жанр: историческая литература

Башкуев Александр  -  Призвание варяга


Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6]

Страница:  [1]




         * Часть I *

     Моцарт:
     Да! Бомарше ведь был тебе приятель;
     Ты для него Тарара сочинил,
     Вещь славную. Там есть один мотив...
     Я все твержу его, когда я счастлив...
     Ла ла ла ла... Ах, правда ли, Сальери,
     Что Бомарше кого-то отравил?
     Сальери:
     Не думаю: он слишком был смешон
     Для ремесла такого.
     Моцарт:
     Он же гений.
     Как ты, да я. А гений и злодейство -
     Две вещи несовместные. Не правда ль?
     Сальери:
     Ты думаешь?
     (бросает яд в бокал Моцарта)
     Ну, пей же...


     Замысел этой книги родился у  меня много лет назад, на одном из вечеров
в зиму 1831-1832 годов.  Это было волшебное время: мы только что покончили с
Польским Восстанием, балы следовали один за другим, - общество ликовало.
     Мне тоже сыскали повод для  торжества. Государь наградил  меня Виртутом
Милитари -- Высшим Орденом Царства Польского. В шайках -- всех мажут кровью.
     Не  хочу выглядеть чистоплюем и  обЦяснюсь,  - на  мой вкус лютеранская
Латвия так же отлична от православной России,  как  и чертова Польша. И если
поляки жаждут Свободы от русских,  того ж  требуют  и мои латыши. Поэтому  я
отказался поднять егерей на эту пирушку и  вступил в бой лишь когда польская
мразь стала жечь церкви, да вешать русских попов.
     Война -- войной, Свобода -- Свободой, но слуги Божии (какой бы Веры они
ни были) --  безоружны и  не вступиться за них  -- страшный грех. Когда  мои
лютеране прибыли, наконец,  на войну, Государь был столь счастлив, что сразу
хотел наградить, но я -- отказался. Теперь, после общего омовения в польской
крови, отказ выглядел бы Бесчестным и я принял награду.
     Бал,  данный  мной  по  этому  случаю,  отличался  особой  пышностью  и
весельем. (Не  потому, что я  получил эту висюльку, иль  истребил  еще  кучу
католиков, но -- в ознаменование новых льгот, вырванных нами у русских.)
     Была вся столица  - положительно вся: Августейшая Чета впервые  "вывела
на свет"  Наследника и столичные барышни падали  в обморок от одного взгляда
юного   принца.   Из   министров  и   сенаторов   были   все.   Все   пришли
свидетельствовать мне почтение. (А может не мне, но -- моим егерям, без коих
русские так и не справлялись с поляками.)
     Успех  был  совершенный.  Гости разЦезжались под  утро, и  на  прощание
Государь,  будучи  в  легком подпитии и потому - хорошем расположении  духа,
изволил предложить продолженье банкета в другой день в узком кругу.
     Левашов сел  писать список "узкого круга",  а  мы с Орловым и Государем
стали выдвигать  кандидатов. Набралось человек тридцать (без дам),- все либо
"немцы",  иль  из сильно сочувствующих.  Разумеется,  такая пьянка  не могла
обойтись без слабого пола и мы пригласили всех жен и... наших  подруг.  С их
благоверными. Мы ж -- не китайцы и знаем кое что о приличии.
     Список уже закрывался, когда я приметил, что Государь жаждет видеть еще
одну даму, но не решается просить нас об этом. Я толкнул в бок графа Орлова.
Он отрицательно  покачал головой, ибо крепче  других  заботился  о Чести, но
Левашов, приметивший наши все перемигиванья сразу спросил:
     - "Кого еще, братцы?!"
     Я отвечал:
     - "Может быть, Пушкин? Должен же быть и шут за столом..."
     Государь сразу  обрадовался,  Левашов же нахмурился хуже Орлова  и сухо
сказал:
     -  "Это  твое  награждение, кого  хочешь  и --  приглашай.  Но  я б  не
советовал --  общество  не поймет. Вам, немцам, оно ни  к чему, а русские не
поймут".
     Здесь  я  раскрою  известную  тайну.  Да, Государь  больше  немец,  чем
русский, ибо воспитывался в нашей среде  и просто не знал русских понятий. О
Долге, Чести и Крови.
     Ему нравилась юная Пушкина и он не мог взять себе в толк, почему нельзя
пригласить ее  (с  мужем, конечно) к себе  на обед.  Верней, почему  русская
знать так ярится при одном слове "Пушкин".
     Дело же в том, что  у русских понятие "Честь" более родовое, чем у всех
европейцев. Именно Родовая Честь  требовала у многих  из нас держать "гиблую
высоту" на Войне. Ценой  собственной жизни, но и Чести -- сыновьям, внукам и
правнукам. Верен и обратный пример.
     Пушкины  навсегда  запятнались тем,  что дед Александра Сергеевича  был
зачинщиком  и  участником всех  бироновских  безобразий.  И  если  к Бирону,
Остерману и Левенвольду отношение в русской среде  было больше брезгливым --
"мол, что  взять с этих немцев",  то к русским их блюдолизам... Согласитесь,
что когда бьет, да вешает иноземец  -- ему можно простить, но когда вроде бы
свой...
     Дети  Изменника на Руси страдают всецело, внуков  же избегает чаша сия,
если  дед с другой  стороны своей Честью покроет  Бесчестие  свата.  Увы,  с
Ганнибалами судьба обошлась даже гаже... И дело не в крови, - те же Кутузовы
ведут род от мамлюкского султана Коттуза,  а в том -- каким местом арапчонок
Абрам  стал  генералом. И если с  сыном Изменника  на  Руси не  здороваются,
потомков "ночного горшка" в казарме ждет худшая участь.
     Прежний  Государь  знал эти  вещи и не привечал "сию порчу",  Nicola же
настолько далек от русского языка и Культуры, что просто не знал про  такого
поэта.
     Я  же,  будучи гроссмейстером  "Amis Reunis", обязан  Уставом и  "Целью
Бытия"  нашей  Ложи  содействовать  развитию  Русской  Культуры. И  вот,  по
согласованью с "Великим  Востоком" моего кузена Сперанского ("Amis" не имеют
права на  деятельность вне  Прибалтики и в России обязаны просить  обо  всем
"Великий Восток"), я однажды "подвел" моего протеже к Государю. Царственному
кузену было плевать  --  кто получит права на  Имперский  "станок"  и  он  с
радостью свалил на меня этот груз.
     Вот и пришлось мне потеть, приглашая поэта,  развлечь толпу то туда, то
-- сюда. Это -- нелегкое дело,  ибо по русским понятиям  сие покровительство
"порчакам"  пятнает Честь  самого благодетеля.  Именно сия запятая принудила
нас  в  свое  время  всерьез обсуждать --  кому  из русских  поэтов мы  даем
покровительство.
     Было три претендента: Пушкин, Катенин и Кюхельбекер.  Катенин уже тогда
сильно пил, Пушкин "был порчен" в глазах русского общества, а начать русскую
словесность  с  человека по  имени Кюхельбекер  у моих Братьев не подымалась
рука. В конце концов, согласились на том, что пьющего лишь  могила исправит,
Кюхельбекера  никогда  не признают  своим  среди  русских, а  Пушкина должен
вывести в свет человек -- будто не знающий русских порядков.
     Вот так и вышло, что  хоть "Культурой" у "Amis" и занимались Грибоедов,
да  Чаадаев, "выводить  Пушкина"  пришлось именно  мне  --  "глупому немцу".
Поэтому я и шел против русских понятий и правил:
     - "Мой брат хочет видеть конкретную даму и я приглашу ее с мужем на мое
торжество. Прошу понять меня и не устроить скандала".

     Второй бал выдался лучше первого. Так всегда  бывает, когда встречаются
только  друзья.  Многие  жены,  зная  нас  и  что  предстоит,  сослались  на
нездоровье, да усталость от первого бала. Супруги  наших подруг не  рискнули
докучать своим  видом  так  что, -  число  дам было равно  числу  кавалеров.
(Плюс-минус  моя жена,  Государыня, пронырливый Нессельрод,  ухаживавший  за
обеими, пока я имел тур мазурки с "Прекрасной  Элен" -- графинею Нессельрод,
да... Пушкин.)
     В первый день было сложно расслабиться, -"австрийцы" любят  злословить,
да и  глядеть на постных масонов - удовольствие ниже среднего. Но "положенье
обязывало", как  говорят лягушатники, и  мне, скрепив сердце, пришлось звать
эту шваль.
     А  в  отсутствие  сих  уродов  мы  отвели  душу.  Дамы раскраснелись  и
разыгрались вовсю,  особенно когда  Государю выпало водить в жмурки. Мазурки
следовали одна за другой, и моя нога - память о Бородинском деле разболелась
так, что  я не мог шагу  ступить на  другой день. Ну и,  конечно, мы воздали
должное Бахусу до такой степени, что Государю стало малость  нехорошо,  и мы
усадили его в кресло перед раскрытым окном.
     У  Государыни  к  той  поре  разыгралась мигрень.  Все  ж  таки  она  -
иностранка, а им многие наши забавы никогда не понять. Государь порывался ее
проводить. Государыня же, видя его чудесное настроение  и памятуя о том, как
легко оно  портится,  уговорила мужа не бросать нас. У Царя  есть  не только
права,  но и обязанности. А только она  уехала, мы сели  в фанты, потом были
жмурки и закрутилось!
     Из  всей  компании выпадал  только Пушкин. Недаром  нашу  Империю зовут
"сословной монархией".  Иль  на  общепонятный язык  --  кастовым  обществом.
Высший класс имеет право на все  (за вычетом общения с "низшими") без ущерба
для  собственной Чести. Обязанность же  одна --  в черный день  встать  "под
Орлом" и умереть -- где придется.
     Другая  каста зовется  Синодом  и духовенством, -  мы с  ними почти  не
общаемся, но у них тоже -- свои права и обязанности.
     Дальше идут купцы, чиновники, инженера, да врачи  и ученые.  У них тоже
-- свои права, да обычаи, - у каждого цеха по-разному.  Но сие -- так далеко
от меня, что я боюсь и напутать.
     Ниже всех --  мужики. Некоторые -- крепостные,  другие вроде  бы как --
свободны, но  разницы на мой взгляд -- никакой. Но даже  последние мужики  в
общественном мнении выше -- "ваганек", - людей вне каст, иль сословий.
     Эти состоят из актерок, бумагомарак, да иных куаферов -- и  прочих шлюх
обоего пола. "Домострой" просто  говорит, что "ваганька" не имеет Чести, как
понятия - в принципе, а из поучений Церкви следует, что в России у таких нет
и...  Души.  Может  быть  и  была  --  да  вся  вышла. (Кстати,  Пушкина  за
"ваганьковский образ жизни" Церковь не дозволила хоронить в освященной земле
--  ни в столице, ни в первопрестольной.  Вот и пришлось родственникам везти
эту  "ваганьку"  куда-то  в  деревню,  но  даже  там  поп  не пустил  их  на
деревенское кладбище!)
     Сия ненависть  Церкви легко обЦяснима. Став  при дворе, Пушкин сразу же
стал  военнообязанным (как  и  любой другой дворянин  нашей касты). Но когда
началось Восстание, он вместе с многими испугался. (И было с чего -- поляков
до зубов  вооружила Англия с Францией,-  я в первый раз в жизни видел конную
артиллерию на дутых шинах с  рессорами! Техническое превосходство восставших
над русской армией было столь велико, что победа поляков казалась лишь делом
времени. Пока  не  прибыли  мои егеря  со  штуцерами, винтовками,  унитарным
патроном, да оптическими прицелами... Русским же не по деньгам так вооружать
свою армию.)
     Потери  средь  русского  офицерства  в  первые  ж  дни Восстанья  стали
попросту безобразны. Государь каждый день посылал от двора все новых людей и
те  гибли  под  английской картечью.  (Англичане  в своем порохе  пользуются
чилийской селитрой,  обладающей  большей мечущей силой,  нежели получаемая в
России --  из  мочевины.  Разница  выстрела лишь  за  счет пороха  достигает
двухсот шагов!)
     Многие из "дворовых", дабы  избежать чаши сией,  бросились из  столицы,
прячась по карантинам.  (Холера, грянувшая тем летом в России, дала им столь
гнусный способ к спасению.) Зимой же, когда  холера пошла на убыль, Государь
лично просил всех "холерных" отбыть на войну. И вот тогда Пушкин... женился.
     Невеста   его   --   юная   Гончарова   была   милой,   божественной...
бесприданницей. Лишь поэтому родные  ее  пошли на столь  пятнающее  их Честь
родство. Но долгие годы они все  надеялись выдать красавицу в лучшие руки...
Все изменила война. Слишком много полегло офицеров и  Гончаровы смирились  с
Судьбой -- лучше уж такой муж, чем вообще никакого.
     Но тут...  Звереющие поляки  стали не только рушить православные храмы,
но и  вешать попов, да монахов, а  на православное  Рождество в  январе 1831
года сотни русских  священников  были согнаны в  церкви  и сожжены  поляками
заживо (именно после сего варварства я и смог поднять на ноги моих лютеран).
     Священный  Синод  в  происшедшем  увидел  не только  обычную  ненависть
поляков  к России и Православию, но и... особенный  умысел.  Поэтому Русская
Церковь обЦявила 1831  год --  годом скорби и просила  всех воздержаться  от
каких-либо празденств. (Именно поэтому все балы и гуляния в честь победы над
Польшей начались  именно  в Рождественскую  неделю  1832 года, -  даже  день
капитуляции Польши армия отметила лишь гробовыми поминками русских батюшек.)
     Для  Пушкина  возникала  дилемма  --  жениться,  идя  наперекор  мнению
общества и всей Православной  Церкви,  но получить год отсрочки,  положенный
любому молодожену. Иль не жениться, попасть в  действующую и... Там уж -- на
все Воля Божия.
     Пушкин сделал свой выбор, Церковь же обЦявила сей  брак "нечестивым"  и
"безблагодатным" со всеми вытекающими отсюда последствиями.
     Государь  никогда  б  не  решился  столь  открыто  ухаживать  за  милой
Пушкиной, не числись она дамой свободной во всех отношениях, ибо брак ее так
и не был  признан  Синодом. А так как она  "без  священного брака"  уже была
кем-то "пробована", Честь ее испарилась и мой кузен мог с ней что угодно, не
обременяясь любыми угрызеньями Совести. В нашем кругу столь  "доступных" дам
можно пересчитать буквально по пальцам,  а тут ведь не просто -- какая-то, а
женщина по праву носящая титул "первой русской красавицы"!
     Так что Государь развеселился сверх всякой меры, офицеры по сему поводу
говорили  просто  скабрезности,  наши  ж  подруги  имели  возможность  вовсю
поиздеваться над  "шлюшкой" за чужой счет. (В  случае  с фавориткой  им  это
вышло бы боком, но Пушкина была "без Чести" и не смела хоть как-то влиять на
Наше Величество.)
     Но еще  хлеще  досталось самому будущему  рогоносцу. Раз он явно не мог
"сберечь бабы", - господа офицеры шутили,  что "в казарме новая  девочка"  и
надобно "подарить  ее  Чернышеву".  Если  "в  масть  не  пойдут",  так  хоть
"развлекутся на дыбе"!
     Дамы  фыркали и  перешептывались,  обсуждая быт и  нравы бахчисарайских
татар, уверяя друг друга, что у татар и арапов сие на манер ослиного. А одна
из фрейлин побойче (не стану упоминать ее имени) даже громко спросила, знаем
ли мы, что от брака  кобыл с ослами родятся только бесплодные мулы и поэтому
в жеребячьем обществе нет места штатским ослам? Или здесь речь -- о сохатых?
     Как  виновнику  торжества, мне  пришлось спросить  у нее  -- чем  ей не
нравятся штатские?
     -  "Запахом",  -  отвечала  прелестница,  -  "шпак  за   версту  пахнет
чернилами, потной задницей, да рукоблудием. А вы что, - не чуете?"
     Я  весьма растерялся и промямлил, что никогда не  примечал  за Пушкиным
таких "доблестей",  а  затем  нашелся  и  спросил, чем же  пахнет  от нас  -
офицеров?
     Так эта нахалка окинула меня столь откровенным взглядом, что  мне стало
не по себе.  Она ж втянула в себя воздух,  будто нюхала меня через весь зал,
обернулась  к своим соседкам  и,  с  таким  видом,  -  будто по  секрету, но
довольно громко сказала:
     - "Эполетами", - при этом она опустила  взгляд ниже и, лукаво улыбаясь,
добавила,  - "свежими орденами", -  затем  посмотрела  еще  ниже и, к дикому
оживлению дам и восторгу офицеров, воскликнула - "Ах!"

     Я привел сей  случай  лишь  для  того,  чтоб  описать атмосферу  нашего
праздника.  Если таковым  был уже  вечер, можете  вообразить,  что  в  нашей
казарме творится к ночи.
     Тем не  менее, я  почуял, что если срочно не  приду на выручку Пушкину,
его пить дать - заклюют.
     Поэтому  я  призвал  всех  к  вниманию  и  предложил  Пушкину  прочесть
"Клеветникам России". Сперва  стоял  сильный шум, и многие не поняли, почему
заговорили по-русски (в нашем  кругу все общаются лишь  по-немецки), а общее
предубеждение против  "шпака" было  столь  велико, что  его чуть не ошикали.
Правда, последние слова сего творения потонули в громе оваций. Дамы плакали,
а генералы считали долгом пойти к Пушкину и потрепать его за плечо.
     В  нашем  кругу  не найдешь  человека, на  коем  Война  не оставила  бы
отметин. Все прошли  через  Аустерлиц, и через Фридлянд, и были на Бородине,
да при  Лейпциге.  Да и  посмотреть  на чертов  Париж, - грязный, с поджатым
хвостом, дешевыми кокотками и жмущимися буржуями - всем довелось.
     Мне часто снятся Фридлянд с Бородиным. Господи,  сколько ж друзей я там
оставил...
     А лягушатников мы били, и будем бить! Да и на польское быдло у нас осин
хватит.
     Из всех нас лишь Государь не прошел через всю эту кашу, а остальные все
- причастились.  Дамы плакали...  Почти у всех на  Войне остался: у  кого  -
отец, у кого - милый друг, у кого - старший брат.
     Это -  Русь-матушка. Довелось тут родиться  в казарме, так  в казарме и
отпоют. А не довелось, - так и сдохнешь поганым асессором. Вроде Пушкина...

     Есть на Руси тайный закон, - о Войне смеет знать только тот, кто прошел
через  все  это. Коль  тридцатилетний  мужик  бегает от  войны,  прячась  по
карантинам в час польского  мятежа, какие  бы  патриотические стишата  он ни
кропал, - в его отношении общество дозволяет все, что угодно. К тому же  все
сразу заговорили о Дельвиге.
     Сей  негодяй   в  Честь  начала   Восстания  тиснул   якобинскую   оду,
прославлявшую  чуть ли  не --  гильотину. Я  вызвал  баловника  на  ковер  и
спросил, давно  ль  его  мамка  не шлепала по мягкому  месту?  После двухсот
шпицрутенов,  да  по  заднице -- пишут  совсем  иные  стихи. Дельвиг мне  не
поверил, я побился с ним об заклад и свистнул пару жандармов покрепче.
     Вы не поверите, - сей "якобинец" наделал в  штаны, когда осознал, что я
уже не шучу. Обкакался прямо,  как маленький,  и хлопнулся в  обморок, когда
его  только  повели -- вниз, в  подвал тихого здания у нас на Фонтанке. А мы
его еще и пальцем не тронули!
     Пришлось отправить домой сего обосранца (и  все наши картинно  зажимают
нос, коль речь заходит о Дельвиге), а там он (якобы) занемог и, по увереньям
семьи, в три дня помер "от слабости сердца".
     На  самом  же  деле,  от  страха  перед грядущим допросом, сей барончик
глотнул  самого  обычного  уксусу  и  сжег  себе  пищевод  и  желудок. Его ж
родственники  упросили  меня  не  давать  делу ход,  чтоб  не позорить имени
Дельвигов. На мой  вкус звания "обосранцев"  для  сего дома довольно и я все
замял. Церковь, правда, не пожелала принять самоубийцы, но это уже -- другая
история.
     Дело сие  (правда,  без  уксуса) приняло  большую  огласку  и  общество
разделилось.  Иные  сказали, что я  был  лишне  жесток, другие  считали, что
теперь  надобно допросить  всех, причастных  к сей  публикации.  На  предмет
якобинского заговора.
     Пушкин числился другом несчастному, его нежелание воевать против Польши
стало  выглядеть  в  ином  свете, а  свадьба  в  обход просьбы Синода  стала
рассматриваться как участие в "антирусских кругах".
     Тут же пошли разговоры  о  том, что Пушкин,  якобы,  стал масоном в дни
кишиневской ссылки  и общество сразу озлобилось. Ибо  для русских все масоны
казались поляками и якобинцами.
     Ничего не могу знать  по  сей  категории. Был  договор меж лютеранами и
православными,  но  большая часть  Лож  на Руси были Ложами  католическими и
мутила  воду  по-всякому.  Мы пытались призвать  их к  Порядку,  но католики
обЦявили нам почти что войну и мы истребили их всех.
     С  той  поры в Прибалтике и  Финляндии осталась лишь  моя  "Amis", а  в
России -- один "Великий Восток". Но Молдавия, униатская Украина, зона Одессы
и  Польша остались вне  моей компетенции и  католики  там резвились вовсю. К
примеру, людей там принимали без всякой проверки и рекомендаций -- иной раз,
- прямо с улицы.
     Но Ложи сии  --  просто  микроскопические,  грызущиеся меж  собой и  не
имеющие реальной силы ни  в Империи, ни -- за границей. Так что и смысла там
состоять -- нет никакого. А посему для нас с "Великом Востоком" их  как бы и
нет.  Что бы там ни плели насчет Всемирного Братства  Вольных  Каменщиков...
Это  лишь болтуны, да бездельники мыслят общими категориями, для  нас же  --
все очень конкретно.
     Как  бы  там ни  было,  общество  жаждало  крови и  сие сочинение  чуть
успокоило  страсти среди обывателей. В иных же кругах сия гадость стала лишь
доказательством низкой душонки поэта. Средь них многие  верили, что отказ от
участия  в  подавленьи  Восстания -- позиция человека и  скрытое  сочувствие
Польше.  (Вплоть  до  сожжения  русских  священников вся "латвийская" партия
сочувствовала полякам,  ибо поднялись они на Восстание за Правое дело, - это
Россия  в  1829  году  нарушила  Договор  1815  года  "Об учреждении Царства
Польского" изданием нового Свода Законов Российской Империи.)
     А "Клеветникам" все расставили по местам -- с той поры и до выстрела на
Черной Речке у несчастного были одни враги и ни единого товарища при дворе.
     Если  бы  Государь на  сем  вечере  не изволил напропалую ухаживать  за
обворожительной  Натали,  многие  бы из  нас затеяли  б над сим перевертышем
любую проказу.
     Впрочем, тут  нас позвали  к  столу, и у  меня  возникла  надежда,  что
неловкость в отношении Пушкиных сгладится за едой, но Государь, одушевленный
отсутствием  чужих глаз, развеселился сверх всякой  меры и предложил "занять
места  какие угодно" и  сам подал  пример, усевшись на стул Пушкина, рядом с
"первой красавицей".
     Мы  все были  в шоке.  Чтобы как-то  сгладить неловкость,  и  обиду для
Государыни, причиной коей полагаю "Клико", я в шутку сказал:
     -  "Когда Государь желает предстать  перед нами  поэтом, поэту прилично
царствовать за столом. Прошу Вас, Александр Сергеевич, вот сюда - во главу".
     Многие перевели дух (на Руси испокон веку во главу стола сажали шутов),
но тут все испортила Государыня. Она сказала:
     -  "Нет,  не пойдет. Мы собрались в доме троюродного брата моего и если
тот,  кому должно возглавить собрание, отказывается от Чести, я считаю, нет,
я настаиваю, чтоб Герцог Латвийский занял место Господина Всея Руси".
     Фраза  прозвучала  более  чем  двусмысленно,  и  Государь даже  на  миг
побагровел,  бросив  на  меня  не самый дружеский взгляд.  Многие не  знают,
почему Государь  так болезненно относится к шуткам,  затрагивающим  имя  мое
вкупе с именем Государыни. Не  знают и,  забавы  ради, подтрунивают над  сей
чувствительностью Nicola.
     Проблема  же  не  во  мне,  но  статуте  "Латвийского  Герцогства",  не
признанного  Россией, но  существующего для протестантской Европы. Вплоть до
того, что на Венском конгрессе Англия с Пруссией "особо оговорили латвийской
вопрос", а в 1816 году заключили с моей матушкой договор, согласно  которому
"обязывались оказать военную помощь в случае русской агрессии".
     Ее  Величество  --  урожденная  Гогенцоллерн  и  моя троюродная сестра.
Поэтому  она любит где  надо  и  где не надо пнуть  мужа  сией  исторической
пакостью.  Nicola --  мой  двоюродный  брат  и  не  сомневается в  моей  ему
верности, но вечно заводится от таких слов. Политика -- мать ее так.
     В  другой раз Государыня  не  решилась бы  на  очередную  семейную бурю
(вплоть до выведения  прусских и русских частей к общим границам), но на сей
раз ее уж очень обидел мужнин поступок. В нашем кругу у всех есть любовницы,
но не ухаживают же за ней при законной супруге!
     Особенно ж всех взбесила позиция Пушкина и его шлюшки. Если кто пьян  и
забылся, достаточно мужу поманить жену пальцем и... "друг" обязан знать свое
место.  Пусть даже  он  --  Самодержец  Всея  Руси.  Или  назавтра  мы  -  в
фараонстве, иль еще худшей сатрапии! Ибо в  другой раз  речь  пойдет о наших
супругах и -- нашей Чести...
     Этот же ... сидел  с блаженным лицом и делал вид, что скандал  ни капли
его не касается. Что взять  с "порчака"?! А у  всех нас сразу  заныли старые
раны, - это  в обычной семье бьют посуду, а этакие супруги лупят  друг друга
полками... Нашими, мать ... , полками.
     Да ладно б если  с  галлами, да бритонами --  тех  не жалко, а в  нашем
кругу у  двух из троих  немецкой крови  больше  чем русской... И  лезть  под
братнюю пулю из-за Государевой шлюшки -- лично мне, - ну никак не хотелось.
     А эта?! Ну сказала бы своему обожателю, что сие -- неприлично. Иль хотя
б  поклонилась Ее Величеству, - мол, я бы рада уйти, но не смею перечить Его
Величеству. Нет же! Сидела и радовалась, что в центре внимания! Шлюха, она и
есть шлюха... А нам из-за таких вот  -- в штыковую, ежели что. (Ведь дело не
только  в семейных-то  склоках -- меж нами  с пруссаками  вопрос  о польской
границе, о торговых квотах, да сборах, о статусе Мемеля... -- да  тут на три
войны хватит!)
     В общем, не вовремя затеялся сей разговор, ох, как не вовремя!

     А у Государя уж  лицо багровеет,  да шея у  воротничка  аж  надулась --
вот-вот заорет, что завтра же  пострижет Ее  Величество в монастырь! (И  что
мне тогда делать? Вести полк егерей -- отбивать родную кузину? Не  поведу --
прощай Честь, ибо это - сестра  моя. Поведу -- замараю Честь Мятежом  против
брата. Куда ни кинь -- все клин.)
     Она ж, по обыкновению, будет стонать, что немедленно уезжает и забирает
Наследников. Государь в крик, - "сыновей не отдам".  А как  не  отдать, если
прусский  король  сразу в амбицию -- "моих племяшей томят в русской тюрьме"!
Затем "хох", "зиг хайль" и  "руссиш швайн". И прусские  гренадеры на марше к
нашим границам... А во главе гренадеров -- свекор моей старшенькой...
     Мы с  ним сдружились в феврале  1813-го.  В  Берлине. Француз превратил
город в настоящую крепость, и нам  пришлось его брать. Я там больше половины
людей  положил...Свату пришлось еще хуже -- он был  с  "фольксштурмистами" -
вчерашними штатскими.
     По  сей день помню вкус водки, какую мы пили из котелка на ступенях  их
Канцелярии. Кругом шла стрельба, что-то горело, да рушилось,  а мы поставили
водку в снег, и обнимались, да  тискались,  как два  мужеложца.  Когда стало
тише и окруженные подняли лапки, мы узнали, что у меня в пеленочках дочь,  а
у него -- малый сынок...
     С той поры много  лет  утекло  и  наш союз с  Гинденбургами уже явление
политическое, но сдается мне, что сват  помнит  ту водку  и тот котелок... Я
знаю сколько причин к драке с Пруссией, но не  вижу единой, чтоб мне воевать
с моим сватом.
     Мир в  Европе  стоит, пока  не  вымерли  генералы  Войны.  Пока живы я,
Витгенштейн, Гинденбург, да "милый Артур" -- герцог Веллингтон.
     А Государь, да прусский король в сем  не  участвовали.  Вот  и охота им
строить из себя Цезарей  с Ганнибалами.  Что  один, что другой  -- шпак,  не
нюхавший пороху.
     И вот сии недоросли погонят нас на войну. Стрелять сват в свата. А ведь
придется...

     Спас нас всех Нессельрод. Он юлой подлетел то к Его Величеству, то к Ее
Величеству, всех успокоил,  всем больное место лизнул, а  потом  выскочил на
средину и говорит:
     - "У меня есть идея! Раз  Государь не хочет на свое место -- пусть так.
Раз наш Хозяин не хочет на место кузена -- прекрасно. И раз Государыня хочет
к кузену -- все просто.  Пусть Ее  Величество сядет к Бенкендорфу, а я готов
сидеть  с  госпожой  Бенкендорф.  Стулья же  во главе  стола -- посвятим  их
Господу нашему и Божьей Матери и будет нам всем благодать!"
     Все  страшно обрадовались,  стали  двигаться  и  пересаживаться  и  так
получилось,  что  прибора одного  не  хватило.  И  прежде  чем  кто-то успел
что-либо предложить, Ее Величество сказала по-русски:
     - "Ступай, братец, на кюхен. Там тепье  все готоф. Тепья позофут, когда
срок".
     Она сказала сие, обращаясь к нашему рифмоплету. Вообще-то кузина хорошо
знала русский, но ее просто взбесило  неумение Пушкина  говорить по-немецки.
Пару раз она о  чем-то спросила поэта, тот не сумел слова связать, почему-то
переходя  на  французский. Лягушачье же  наречие в нашем  кругу  --  с Войны
признак дурного тона. К тому  ж Государыня долго была в лягушачьем плену и с
той поры любое галльское слово принимает как личное оскорбление.
     Все наложилось  одно на  другое...  Зал грохнул.  Каюсь,  смеялся  и я.
Смеялся я оттого, что  не надо мне мучиться за кого быть -- Государыню,  иль
Государя,  не  надо мчаться  в  полки, да  марать очередную духовную,  да не
маяться  мне  на марше  о том,  что дочки не выданы,  а  война с Пруссией...
Найдут ли после такой они себе партию?
     После 1812-го две трети  дворянок в монастырь подались... Вот и смеялся
я, как последний дурак. И не стыжусь.
     Пушкина вывели.

     Вскоре  после  первой  перемены  блюд  Государь  пожелал "развеяться на
стишатах".
     Пушкин прочел "Моцарта и Сальери" под копченую стерлядь в белом вине  и
раков в сметанном соусе.  Шум стоял такой, что даже  нам с Государыней, а мы
сидели к чтецу ближе  всех, едва было слышно, а что  слыхал Государь, сидя в
той стороне стола - Бог весть. Впрочем, ему  все понравилось, ибо всю дорогу
он  комментировал  пьесу  на  ухо Пушкиной, а та  всеми силами старалась  не
прыснуть от его шуток на сцене отравления Моцарта.
     Мне  же, к примеру, очень  понравилось.  Да и  Ее  Величество,  которая
сперва была так шокирована поведением Государя с его новой шлюхой, увлеклась
сей великой трагедией, и подала пример к бурным аплодисментам.
     Я  был  настолько рад  успеху Александра  Сергеевича, что считал  вечер
несомненно  удачным.  Ведь сама идея  пригласить Пушкиных  имела смыслом  не
только  угодить  Государю,  но  и  предотвратить  очередную   ссылку  поэта,
подготовленную Августейшим  семейством. Государь желал спровадить  докучного
мужа,  Государыня  думала, что  у его жены достаточно Чести, чтоб не быть на
балах в отсутствие мужа. (Государыня ошибалась -- мадам Пушкина даже  родила
двух  детей  в  отсутствие  мужа,  -  долговязого,  белокурого,  сероглазого
Сашеньку и столь же белокурую и сероглазую Натали. При том, что сама Пушкина
была кареглазой шатенкой, а Пушкин -- догадайтесь с  трех раз. Общество было
просто шокировано!)
     Ах, если  бы  Пушкин  чаще  прислушивался  к  словам,  а  еще  лучше  -
интонациям Государыни! Не знаю, удалось  ли бы  мне спасти его от судьбы, но
от материальных  трудностей он  избавился б наверняка... Государыне  вправду
понравилась его пьеска, ведь Ее Величество в душе необычайно сентиментальна,
и всем своим видом она уже выказала свою благосклонность, но тут...
     Государыня собиралась уже  уезжать  и даже предложила Пушкиным  место в
третьей карете, и сам Пушкин тоже было оделся,  но тут Государь  примчался в
очередном туре мазурки, и, не переставая кружить Натали, закричал:
     - "Браво, Пушкин, мы поставим вашу трагедию  в Мариинском! Останьтесь и
после танцев мы обсудим актеров и декорации".
     Я стал делать знаки - уезжайте! Уезжайте немедленно! Скажите, что у вас
болит зуб. Скажите, что у жены на заднице чирей. Скажите, что хотите, только
- уезжайте!
     Черт бы побрал всех этих поэтов... Стоит сказать  им, что  они - вторые
Гомеры и все...
     Лицо Пушкина расплылось от удовольствия, он  передал слуге  уже готовую
шубу жены и сам стал раздеваться. Его Величество, не прекращая танца, унесся
с Пушкиной по паркету Бог знает куда, а Государыня...
     Только я, ее  кузен, профессиональный жандарм,  смог бы заметить эти на
миг проявившиеся  желваки, этот  чуть искоса и исподлобья брошенный  взгляд,
эти  побелелые следы ногтей  на  ладони, когда  она протянула  мне руку  для
прощального поцелуя. И только я, сын своей матери - урожденной баронессы фон
Шеллинг смог понять скрытый смысл реплики моей кузины:
     - "Поздравляю  Вас,  Пушкин. Я  слыхала,  мой  муж готов поставить вашу
вещичку... Мило. Весьма любопытно. Желаю удачи".
     Пушкин не  понял  немецкой  фразы  и  рассыпался в благодарностях,  а я
закрыл  глаза  и докончил  речь Ее Величества так,  как  это бы  сделала моя
матушка - "Она теперь тебе пригодится".

     Что ж... Пушкин  выказал  себя идиотом. Когда  кузина  уехала,  я хотел
подойти к нему и обЦяснить, что ему теперь не выбраться из  долгов, а пьеска
его теперь - тьфу, а не пьеска. Но он бы  так счастлив, что у меня просто не
хватило духу сказать  ему,  что  теперь, после этих  слов Государыни на  его
спектакль придут только круглые  дураки,  да нищие. И  первые  весьма  скоро
станут вторыми,  если  вздумают тягаться с Империей кошельками.  (Государь в
реальности -- нищ, как церковная  крыса.  Все, что есть  в доме Романовых --
приданое Государыни, да свадебные подарки невесте от моей матушки.)
     Впрочем, Пушкины из самых бедных фамилий и поэт мог и  не знать, каковы
законы больших денег.  Так что  после  уезда Государыни мне  стало так  жаль
Пушкина,  что  я даже  предложил ему выпить со  мной. Во  время всего нашего
разговора  он  все  тянул  шею  и  пытался  высмотреть  благоверную  в  гуще
танцующих. Куда там... Там уже начались жмурки...
     Я плохо  помню, о чем мы с ним  говорили. Я  рассказывал ему истории из
моей жизни и о том, что Сальери его  -  пошлый дурак и чистый куренок против
настоящих злодеев, вроде моей родни. С обеих сторон. Еще я сказал ему, что в
восторге от  его  пьесы, если бы не  одно "но". Бомарше,  которого  я  числю
гением, и вправду - убийца. Хотя бы потому, что долго возглавлял "английский
отдел" французской разведки,  а  у такого человека руки  не могут не быть по
локоть в крови.
     Да и что такое "злодейство"?  Могут  ли  действия, совершенные во благо
Империи, считаться "злодейскими"?
     Мы заспорили, и я, по причине чересчур много выпитого, припомнил многое
из  того, о чем,  как  мне казалось, забыл многие годы  назад. Пушкин слушал
меня, раскрыв рот, а потом не выдержал и сказал:
     - "Александр Христофорович, да поймите же вы, - это надобно рассказать.
Это - подлинная история Государства Российского! Хотите... Хотите, я  напишу
с ваших слов книжку?"
     Помню, как тут же я протрезвел и ответил:
     -  "Дурак ты...  Думай, что говоришь. Это мне, - Бенкендорфу, сойдут  с
рук такие истории. Я же ведь им кузен... А ТЫ - кто?"
     Пушкин обиженно замолчал, поморгал, да на том дело и кончилось. А  ведь
я  и  вправду  загорелся  уж  написать,  но...  Дела.  Шпионы,  преступники,
вольнодумцы, да якобинцы... И закрутилось.

        x x x

     Я пишу эти строки сегодня - 4 октября 1841 года. Полчаса назад от  меня
ушел мой личный врач и кузен  - Саша Боткин. Мы  с  ним выпили и  расставили
точки над "i": второй инфаркт -- последний  звонок, о  третьем я  даже  и не
узнаю. Сперва  он  все стращал меня всякими ужасами,  а потом  махнул рукой,
выпил водки и произнес:
     - "Ни в чем себе не отказывай, -  сердце изношено до  предела, остается
уповать только на Волю Божию. Год, от силы - два. Ты никогда не  слушал моих
советов,  не  слушай и  теперь: пей, гуляй, делай,  что хочешь,  -  медицина
бессильна", - а  потом вышел, и я услыхал, как за дверью тонко заплакала моя
Маргит. Стало быть, - все...
     Знаете,  на моем последнем дне рождения жандармы преподнесли  мне в дар
томик сказок Андерсена, и Дубельт торжественно произнес:
     -  "В Китае все  жители - китайцы. Даже сам Император  - китаец",  -  а
потом  с  ехидной усмешкой добавил, - "А в России  все -  русские. Даже  сам
Бенкендорф - русский!"
     Общий  смех  был воистину гомерическим, и я  так  растерялся, что  даже
отобрал книжку  у Дубельта и заглянул туда.  Сказка называлась "Соловей" и в
ней не было ни слова про меня и Россию.
     Зато было там о другом... В дни моего инфаркта я воочию видел всех тех,
с кем меня сводила моя бурная судьба.  Одни стояли по одну сторону кровати и
рассказывали о том, что я сделал хорошего. Другие же шептались о моих дурных
делах. И их было - больше... Или, по крайней мере, - их голоса были громче.
     Очень  тяжело признавать, что  в  Империи кто-то меня  не любит.  Когда
умирала  матушка,  она не  просила меня  ни  о чем,  но  я знал последнее ее
желание. И пригнал целый корабль с освященной  землей -- прямо из Палестины.
Матушка дождалась и была счастлива знать, что упокоится не в трефной земле.
     Но дальше были проблемы  -- Рижский  архиепископ  обЦяснял мне, что  не
против  захоронения  --  хоть в  Домском соборе, но мою землю на лютеранское
кладбище  он не допустит. Против захоронения  в  нашем же кладбище были  все
члены Ложи и даже -- Учителя. Средь латышей могли быть неверные мысли.
     Тогда  я насыпал  холм "освященной земли"  в  моем Вассерфаллене  и там
воздвиг  усыпальницу. Когда в 1837 году у  меня был первый инфаркт, я послал
корабль за землей для себя. Меня остановил Миша  Сперанский. Самый мудрый из
всех моих родственников сел рядом с моею постелью и спросил у меня:
     -  "Знаешь ли ты,  чем кончилось с Кромвелем? Его через много лет после
смерти выкопали и повесили роялисты".
     Я тогда усмехнулся и отвечал:
     - "Кромвель был узурпатором и не смог  оставить за собою  потомства.  У
меня нет  и не может  быть сыновей -- "проклятье фон Шеллингов" обрекло меня
на кучу девочек. Поэтому именно мой кузен стал Царем, - в племянниках я вижу
все мое будущее".
     Гроссмейстер "Востока" долго  сидел  и молча жевал губами, не зная, как
продолжать, а потом еле слышно сказал:
     - "Вильгельм  Оранский  привел на трон внучатых  племянников. Много  ли
доброго сказали они в его Честь?  Граф Варвик слыл "делателем королей"  ради
трона  племянников.  Его убили именно потому,  что  никто не  хотел быть ему
слишком обязан.
     Толпа верит, что Трон -- Благословение Божье и Божий Промысел, но мы то
с тобой знаем, как всходят  на трон... И как смертны  претенденты на  высшую
Власть... И как они хотят быть "помазаны", чтоб причаститься к бессмертию.
     И  люди,  которые  помнят  их маленькими, нищими  и несчастными,  мягко
говоря, им -- не нужны. Рассуждая же чисто цинически, - пока ты жив и здоров
и мысли такой нет - поднять хвост на тебя.
     Но вид  мертвого льва  просто подмывает всех  справить нужду. Будь я на
месте твоего должника, я первым бы выкинул твой труп из могилы. Империя ждет
перемен и  повешенье твоего  хладного  трупа могло  бы стать первым шагом  к
примирению с оппозицией.
     Но я -- твой кузен в той же степени, что и Nicola и  мне было  б горько
видеть  твои  останки  на  виселице.  Хоть  ты и  убил всех  моих  друзей  и
товарищей".
     Я лежал и не верил  ушам. Это мне говорил мой кузен и злейший противник
-- та самая  оппозиция, для  ублаженья  которой  другой мой  кузен  грозился
вынуть  меня  из  могилы.  Можно  было  отмахиваться  от  сих   слов,  но...
Гроссмейстер "Востока" имеет много ушей (причем большей частью  во вражеском
стане) и не заведет столь дикий разговор лишь ради словца. Я смотрел в глаза
брата моего и чуял ужасное, - мой  враг  был  и сам так потрясен, что больше
жалел меня, чем ненавидел.
     Тогда я протянул ему руку, крепко пожал ее и сказал:
     - "Ты меня не просишь об этом, но этот корабль с нашей землей -- теперь
твой. Только  скажи мне  по чести...  Жать  мою руку  -- тебе  все равно что
целоваться с "рогатым""?
     Брата моего всего передернуло, губы его задрожали, он на миг отвернулся
(видно припоминая  всех  своих убитых  по  моему  приказу  друзей), а потом,
прикусив губу, хрипло ответил:
     - "Гораздо больше, чем ты можешь себе это представить!"

     Мы все равны перед  Смертью  и  я лежа на  том страшном Ложе и думая  о
Соловье, не строил  иллюзий.  У меня -- много  врагов. У  меня много друзей,
готовых  вздернуть  мой   труп  после  смерти.  Сие  удел  всех  правителей.
Императоров. Особливо -- китайских. Ведь  в Китае  -- одни китайцы. Даже сам
Император -- китаец.
     Тогда  в  1837-ом  я   изменил  завещание.  Когда  со  мной  произойдет
неизбежное, люди мои выйдут в  море, обернут меня  в стяг моего "Латвийского
герцогства" и опустят...
     Куда  бы,  когда  бы  и  зачем бы  ни  заносила  меня Судьба,  я всегда
возвращался к родимой Балтике. Море --  не  люди, оно меня  точно не выдаст.
Ибо я не предал  его, когда  мне сулили  все  русское царство.  Россия  всем
хороша, да только в ней нет моей Балтики...
     И вот пока я лежал,  думал об этом и ждал пения  Соловья,  из кромешной
тьмы --  "с того берега"  раздался  матушкин голос. И она будто обняла меня,
поцеловала и, приласкав, как в детстве, сказала:
     -  "Я  горжусь  тобой,  Сашенька.  Я  всегда гордилась  тобой,  и  буду
гордиться. Ты все делал верно. Я б так и сама поступала..." - и я очнулся. Я
очнулся, чтоб написать книгу. Не о себе. О моей матушке.
     Ей я обязан всем, что у меня есть, ей, - одной. И пусть сие будет моим,
пусть и запоздалым признаньем в  Любви - самому родному и близкому человеку.
Моей маме.

     Вместо пролога

     "Кровь не имеет цены и
     не может быть куплена".

     Ранним апрельским утром 1780 года в столичном порту причалила маленькая
торговая шхуна под прусским флагом.  Эта утлая посудинка знала на своем веку
и мешки с зерном, и бочки с селедкой и время не пощадило ее.

     На  палубе стоит  высокая худощавая девушка в простом дорожном плаще  с
капюшоном серого цвета. С залива дует холодный ветер, от которого смерзаются
льдинки  на  воде.  Они  настывают, как  хлопья белой каши, и мужики с  трех
маленьких гребных галер выбрасывают их на лед этакими деревянными шумовками,
расчищая  воду  фарватера.  Пасмурно.  Девушка  стоит у  сходен и ежится  от
холода, - ее плащ слишком тонок для этой погоды.
     Наконец, брошены веревки на берег и спущен мосток. Из капитанской каюты
выходят  простые  матросы,  несущие  маленький  сундучок  -   все  имущество
единственной пассажирки. Вслед за матросами - капитан, который откашливается
и подходит к девице. Та тут  же начинает  рыться в карманах своего дорожного
плаща, находит кошелек и  вынимает оттуда крохотную горстку монет - марок  и
талеров и протягивает их со словами:
     - "Спасибо Вам за любезность, шкипер. Я знаю, что этого не довольно, но
все равно - возьмите это в знак моей благодарности".
     Моряк снова откашливается.  Видно, что ему немного не по себе, -  он не
знает,  как  обращаться  к  девице. Одно  мгновение  его  лицо -  надменно и
высокомерно,  а  другое  -  умилительно  и  подобострастно.  Наконец,  он  с
достоинством отвечает:
     - "Милая  фроляйн, этот корабль принадлежит Вашей семье  и я всего лишь
Ваш верный слуга. Я не могу принять от Вас этих денег".
     Девушка молча  отсчитывает  еще  три-четыре марки  и, снова  протягивая
кучку монет, повторяет:
     - "У меня  больше нету наличности. И если Ты  - мой слуга, я приказываю
тебе взять от меня эти деньги".
     Лицо капитана тут же вспыхивает, как от пощечины. Он - в ярости. Затем,
с трудом  сдержав гнев, он вынимает из-за пазухи кипу бумажек и цедит сквозь
зубы:
     - "Вот  Ваш аусвайс и русская виза. Обратной,  как  видите -  нет. Этот
корабль принадлежит Вашей семье и мне приказано сообщить Вам, что коль у Вас
возникнет нужда, Вам откроют энный кредит. Здесь, в России. Надеюсь, Вы меня
правильно поняли".
     Лицо девушки залито  смертельной бледностью, а тонкие губы превратились
в две бескровных  полоски, на которых  будто  не  тают медленно кружащиеся в
апрельском тумане  снежинки. У  нее  такой вид,  будто она  даже  не  слышит
сказанных слов,  обратившись  в  ледовую  статую. Затем она,  принимая  свой
аусвайс из  рук надменного немца,  вкладывает ему в ладонь горстку  марок со
словами:
     - "Спасибо  Вам, добрый шкипер. Если б  не  Вы и Ваша  команда, меня бы
ждала плаха за своевольство. Спасибо".
     Немец  чопорно кивает в ответ, а потом небрежно швыряет горстку золотых
монет в черную с мороза Неву и сплевывает:
     - "Judengeld".
     Пассажирка  долго смотрит на поверхность мутноватой, черноватой  воды и
по  ее лицу невозможно понять, что она  испытала. Потом  она по обледенелому
скользкому трапу  сходит  на  берег и апрельский ледок  похрустывает под  ее
сапогами. Пахнет старыми  водорослями  и гнилой рыбой, - это не самый лучший
из столичных  причалов.  На суше к  ней  подбегает  гладкий  лакей,  который
кланяется, смешно подпрыгивая и подрыгивая ножкой, и спрашивает:
     -  "Mademoiselle  Euler?"-   с  характерно  французским   прононсом   и
интонацией, но совершенно безобразно русской "р" на конце.
     Гостья неопределенно пожимает плечами и, утрируя выговор, отвечает:
     - "Вы ошиблись. Баронесса фон Шеллинг - к Вашим услугам".
     Русский лакей еще  выше подпрыгивает и сильней  прогибается  перед юной
гостьей и, переходя на искаженный немецкий, просит:
     -  "Простите,  фроляйн... Вас  ждут.  Вот  карета  -  битте  зер.  Майн
шульд..."

     Ее  привозят в  дорогой дом,  вводят  в  светлую  просторную  комнату и
предлагают  расположиться.  Когда  все  уходят,   девушка  замечает  большое
настенное зеркало,  живо  подбегает к  нему, откидывает на спину  капюшон  и
приглаживает волосы.  Они очень  светлы, коротко, по-монастырски острижены и
сильно  выгорели  на  концах.  Теперь становится  видно  лицо  девушки:  оно
обветрено и... Фамильный герб нашего дома - "Белая Лошадь", и вы сами можете
наблюдать  родовую  челюсть  на  портретах  нынешних правящих  домов Англии,
Пруссии и Голландии.
     Убедившись, что ее волосы и лицо приведены в какой-то  порядок, девушка
раскрывает дверцы шкафа, вынимает вешалку, снимает с  себя плащ и вешает его
на плечики.  Теперь становится видно,  что  все  это время под плащом на ней
была  форма  капитана  прусского вермахта.  На  левом  рукаве черной  куртки
вышитый  вензель с буквой "А", что  означает - "Abwehr". На  правой  стороне
груди формы скрещенные пушечки и второй вензель с буквой "К", что означает -
"Kanonen". Обладательница всех этих регалий приват-доцент  Прусской Академии
Наук, работающий по  программе Артиллерийского ведомства Вермахта - не более
того. В Пруссии  любят офицеров  и приравнение ученого к  армейской  касте -
признание  немалых  заслуг. Правда, теперь  приходится  носить  форму.  Сами
понимаете - Пруссия.
     Впрочем,  моей матушке  нечего  жаловаться.  Хоть за свою форму  первое
время она  и получит  при  русском дворе  прозвище  "Артиллерист-Девицы",  в
отличие от "Кавалерист-Девицы" времен Великой Войны, ее невозможно спутать с
мужчиной. Мало того, армейская  форма,  да и вообще - мужской костюм, удачно
скрывают многие недостатки фигуры, - такие как - маленькую  грудь, или узкие
бедра.  Впоследствии наши  враги  скажут,  что  "Рижская ведьма"  родилась в
сапогах и не снимает их даже в постели, когда "спит с латышом".
     Это  неправда.   Если  приглядеться  к  сему  одеянию,  можно  заметить
кружевные  манжеты  и манишку,  запрещенные офицерству. Да и сапоги  сделаны
мягкими,  чтобы  подчеркнуть прямоту  и правильные формы ног. В  общем,  это
весьма соблазнительная  девушка в форме, но  можно  предположить, что добрая
доля очарования пропадет,  случись юному капитану надеть  нормальное женское
платье.
     Прихорошившись,  и "почистив перышки",  девушка  с  усилием поднимает с
пола и ставит на стол у  окна свой дорожный сундук. Сундучок раскрывается, и
мы видим, что  добрая половина его занята книжками, а остальное -  склянки с
химреактивами.  Из  личных   вещей  -одна  смена  белья,  ночная  рубашка  и
старенькие, но очень красивые туфельки, - последняя  память  о  рано умершей
матери - Софье Эйлер. Кроме этого там же лежит и маленький кошелек.
     Матушка раскрывает его  и  в который  раз пересчитывает свое состояние:
пятьсот марок. Еще марок  тридцать - в кармане дорожного плаща. Все. Больше,
кроме  книг  и реактивов у матушки ничего нет...  (С таких крох начала самая
богатая женщина Европы и мира.)

     Тут в матушкину дверь стучат, и она, закрывая сундук,  просит  войти. В
комнату входят два старика в расшитых нарядах: тот,  что помоложе, вводит за
руку сморщенного слепого старца,  который все нашаривает руками в воздухе, а
потом просит:
     - "Подведи меня,  Карл, я  хочу сам убедиться,  что сие  -- Кровь  моей
дочери".
     Девушка невольно пятится прочь от слепца:
     - "Вы уверены в том, что я - Ваша внучка?"
     - "Ну, разумеется, радость моя! Поди ко мне, дай мне потрогать тебя!"
     - "И Вы уверены, что - меня любите?"
     Что-то во внучкином голосе заставляет слепца  застыть  и насторожиться.
Теперь уже без былого аффекта он отвечает:
     - "Да. Ты дочь любимой моей доченьки и -- я, конечно, люблю тебя".
     - "Так почему..? Почему столько лет..? Почему ты сразу не увез меня? Из
Германии?"
     Старец хочет что-то ответить. Его сморщенное, навроде печеного яблочка,
личико искажается.  Он хватается за  сердце. Его сын тут же подставляет  ему
стул, а старичок мешком оседает в него. Пару раз он машет  в воздухе  рукой,
пытаясь найти какие-то слова, а затем почти плачет:
     -  "Но, девочка моя... Меня ведь высылали из  Пруссии  - в  железах,  в
закрытой карете... Спасибо свату, он дал бежать твоим дядьям с их семьями, а
ведь их тоже ждал Трибунал, как "членов жидовского заговора". А ты...
     Тебе было пять, и  ты жила в доме  дедушки твоего... И мы с ним решили,
что уж свою собственную внучку  он -  в обиду не даст. Это  теперь... Только
теперь мы и знаем, как он... как мы  - ошибались. Прости меня,  я обязан был
убедить его..."
     Тут матушка бросается в обЦятия слепца, и они вместе плачут. А вместе с
ними плачет и мой дед Карл Эйлер - личный врач Екатерины Великой.
     Вечером, когда от пережитых волнений и впечатлений великий Эйлер слег в
постель  и заснул, матушка сидит  в гостиной вместе с  хозяином дома  Карлом
Эйлером.  Горит  камин,  зажжены  трубки.  Карл  курит  большую изогнутую  и
глубокую немецкую трубку, а  матушка прямую с круглой и плоской  чашечкой  -
голландского образца. Они сидят в удобных креслах, играя  в  шахматы. Сделав
очередной ход, матушка затягивается дымом, а потом говорит:
     - "Если возможно, я бы хотела скорее сЦехать из Вашего дома".
     Дядя вопросительно глядит на племянницу, а та поясняет:
     -  "Я  не хочу Вас обидеть, но на Вашей карете - Звезда. Если я слишком
сближусь  с Вашей семьей,  я  буду  лишена титула  силой.  Да и вам,  верно,
сподручней иметь родственницей баронессу, а не жидовку".
     Придворный лекарь откидывается  назад, на спинку кресла и задумывается.
Затем кивает головой в знак согласия:
     -   "Я  постараюсь,  чтобы   решение  о  твоем  принятии  на  должность
фойермейстера  Ее  Величества было принято в  самое  ближайшее время.  Ну, а
пока...  У  меня есть возможность  поселить  тебя во  флигеле Зимнего,  -  с
кастеляншами, поварихами  и прочими девками. У тебя будет отдельная комната,
но  - дурное  соседство.  К  этим  шлюшкам день  и ночь лазают  в  окна юные
офицеры, да и стены - тоньше бумаги. Подумай".
     -  "Не беспокойтесь. В  пансионе иезуитов  к нам  в  окна лазило  много
народу.  И мой дед всегда говорил, что  для дела  дружба  честных  девок  из
кастелянш важней милости "благородных" дворцовых шлюх".
     Карл Эйлер благодушно смеется, а потом кладет короля на доску:
     - "Ты выиграла. Я давно хотел сдаться. Массель тоф..."

     Здесь  я хочу рассказать о себе, своих Корнях, ибо без этого дальнейшие
события станут для вас китайскою грамотой. Моя бабка по матери -- урожденная
Эйлер.

     В начале прошлого века в Базеле жил пастор Эйлер. Ревностный лютеранин.
В 1707 году  у него  родился мальчик, коего  стали звать Леонард. Прадед мой
поступил в Университет и сошелся с семьею  Бернулли. Семьею евреев Бернулли.
А как раз в ту пору в Швейцарии взяли верх кальвинисты.
     Сии милые люди зовут нас "египетской  саранчой", "вечными паразитами" и
так  далее. Бернулли сразу смекнули, как  дует  ветер  и  при  первой оказии
выбрались из страны. Прочие же жиды  не видали  явных  намеков. (Евреи часто
умны, но -- недальновидны.)
     Интересно,  что  старый Эйлер  знал,  как  лежат масти,  и  что  сейчас
обЦявится  козырем.  Поэтому  пастор требовал  от студента "порвать связи  с
жидовской  наукой"  и  перейти  с  математики   на  богословие.  Тот  сперва
согласился,  но  когда  на  жидов  опять  пошла травля,  он  счел Бесчестным
оставить друзей в трудный момент. К сожалению.
     Ибо однажды кальвинисты  от слов  перешли  к действиям. Женщин убили не
сразу.
     С мужчинами ж вышло так. Когда их  вели к приготовленным  рвам,  кто-то
бросился на  убийц,  вышла  свалка и кальвинисты стреляли всех  без разбора.
Ночью  некие  люди  стали  искать  живых средь убитых.  (Женщин  спасать  не
пришлось -- их кончали в подвалах при большом стечении кальвинистов.)
     Но  убийцы  свое дело знали --  после расстрела  каждому из  несчастных
голову разбивали (на всякий  случай) большим молотом. Ведь был случай, когда
жид воскрес даже после распятия!
     Из всех  покойных спасители нашли лишь одного полувыжившего. Он лежал в
сточной канаве и убийцы  не хотели мараться -- удар молота пошел вскользь  и
лишь проломил голову, не тронув мягкого мозга.
     Тело его было прострелено в трех местах, а голова размозжена, - так что
прадед мой должен был умереть. Но он выжил.
     А еще, - когда его принесли в ванну, спасители с изумлением обнаружили,
что юноша - необрезан!!! (А почему он -- сын  почтенного пастора, должен был
быть обрезан?!)
     Его сразу спросили -- он-то чего забыл  меж евреями? Какого черта он не
признался убийцам,  что он - протестант?! Довольно спустить штаны и показать
сами знаете что, чтоб избежать всего этого.
     На  сие почти  пастор с  достоинством отвечал, что в  доме отца узнал о
расправе и  бежал к однокурсникам с надеждой спасти их. А потом, когда он не
успел (а все Эйлеры отличаются слабостью легких и вообще  --  конституции) и
его забирали со всеми, его Честь не позволила ему снять штаны.
     Это лишь на первый взгляд просто, -  спустить пред скотами  исподнее  и
признаться себе, что ты с ними, а не с теми, кто носит штаны.
     Когда  о  сем узнали Бернулли, они тайно вывезли  прадеда на свою новую
родину. В Санкт-Петербург. Там он с  особою теплотой был  принят в еврейской
среде. Приключение его завершилось к всеобщему удовольствию, если не считать
свища  в легком, припадков падучей и всяких  видений, называемых им "музыкой
горних сфер".
     Во всем же остальном у  прадедушки шло хорошо. Его математический гений
был  столь явен и  общепризнан, что  не прошло и двух лет, как  его Академия
выбрала  своим  Президентом.  А  прадед  мой женился  на  дочери  Гзелля  --
архитектора,   скульптора,   основателя   Гзелльской  (ныне   --  Гжельской)
фарфоровой  фабрики, а кроме того -- Раввина Империи. И  уважение  к прадеду
было столь велико, что первый Учитель нашей диаспоры отдал ему дочь, даже не
прося зятя -- обрезаться.
     В годы  те на  Руси  правила  Анна и  милый Бирон. Когда началась смена
царствований, к власти  пришла  Лизавета (по маме  -- немножко Скавронская).
Поляков в России не жаловали, и чтоб повязать народ кровью, власть обЦявила:
"Все беды от немцев. Ату их!"
     Были  созданы  "нарочные  группы", возглавляемые поляками.  Они разбили
бочки  с  вином  и  обещали,  что  жизнь  пойдет  лучше, "если  вывести  все
немецкое". Вылилось  это  в кровавую бойню.  (Поляки  вообще  --  мастера на
погромы. Почему-то во всем остальном (к примеру -- науке, да экономике) дела
их не столь блестящи.)
     Когда толпа озверела от крови и водки, ее подвели к Академии. Уже много
было  растерзанных "герров",  изнасилованных,  да выпотрошенных "фроляйн"  и
многим "киндер"  разбили головки о притолоки.  Все  пытались попрятаться. Но
мой прадед вышел на лестницу Академии и спросил у пьяного сброда:
     - "Кого вы здесь ищете?!"
     Ему отвечали:
     - "Всех немцев, батюшка".  (Прадед мой  хорошо владел  русским и его не
признали за немца. Ни по выговору, ни по поведению в сей Судный час.)
     Тогда Президент Академии сухо сказал:
     - "Так вы их нашли. Я -- первый немец".
     И его закидали камнями. А потом принялись топтать и бить палками.

     И  на сей  раз все обошлось.  Ему лишь выбили правый глаз, сломали руку
ударом дубинки, да переломали почти что все ребра. Но он -- выжил.
     Люди  из  абвера  вывезли умирающего  в  Германию.  Прусский же  король
Фридрих  на сем примере  стал учить  малолетних  пруссаков тому,  как должен
вести себя истинный немец и -- какие  сволочи русские. (О поляках пруссачата
и сами догадывались.)
     Прадед мой опять занялся наукой. Опять его гений был признан настолько,
что его  единогласно избрали  Президентом в  Прусскую Академию. Его  сыновья
стали  профессорами  и  генералами.   Его  любимая  дочь  вышла   замуж   за
единственного   сына  главного  кредитора  Железного  Фрица  --  барона  фон
Шеллинга. Того самого, что создал Абвер. Чего еще хотеть человеку?
     Но... Через  двадцать лет такой  жизни  Фридрих  принял  законы  против
евреев.  И  сын  пастора - кальвиниста, человек  в  коем не  было  ни  капли
еврейской крови с трибуны Академии усомнился в том, что "арийская раса  хоть
на гран, хоть в чем-нибудь лучше семитской. Иль в чем-то -- хуже".
     Для короля, жившего по  девизу "Германия -- прежде всего", сии сомнения
прозвучали  этаким диссонансом общему торжеству. И для начала король заковал
"дурака"  в кандалы  и подержал его  чуточку  в приюте для сумасшедших.  Там
прадеду потихоньку удалили все зубы (немецкие медики верили,  что "мысли сии
от  зубов")  молоточком  и клещиками. А когда  "дурак" не унялся, побили  по
голове маленькой колотушкой (чтоб "мозги встали на место").
     Все-таки трибуна  Академии -- приличное место, а не частная кухня, чтоб
говорить сии гадости. Фу.
     Прадед  мой не  опомнился.  Он  просто  совсем ослеп от побоев  и  даже
союзники  Пруссии  стали намекать  Фрицу, что  морить голодом математика  --
как-то негоже. Особенно, если учесть, что его открытия по баллистике сделали
Пруссии лучшую артиллерию того времени.
     Когда  жид говорит гадости про  Германию,  это все же понятно. Но когда
сие говорит  немец,  а ему  за  это  "удаляют"  все зубы  --  это  несколько
настораживает.   И  население   союзных  Пруссии  стран   начинает   чуточку
нервничать.
     Зубы  --  родное. Сегодня  их выбили Эйлеру,  а завтра придут  и выбьют
тебе... Неприятно.
     Тогда  король обЦявил, что в Пруссии зрел "заговор мирового жидовства",
но бравые парни из абвера вовремя всех изловили. Эйлеров же лишили имущества
и выгнали из страны.
     Пожелала принять изгоев, как ни странно -- Россия.

     К той поре у нас была смена власти и бабушка как-то пожаловалась:
     - "Наука -- Дар Божий. Она не бывает славянской, иль - не-славянской. И
если мужик бил курляндцев на улицах, я  не понимаю, как ученые писали доносы
на братьев по  ремеслу.  О том,  что  те -- немцы. Я не понимаю,  как людей,
живших на благо России, пытали за Кровь!
     Я не понимаю, как можно третировать умниц, - да кем?! Немытым дурнем из
Холмогор! Лишь потому, что он красовался  в лаптях, да утирал нос рукавом! И
это называлось -- народной наукой!!
     Почему мушкеты и пушки пруссаков стреляют дальше, чаще  и лучше нашего?
Почему  в России до сих  пор гребной  флот? Почему ни  один мост Империи  не
держит трех подвод с камнем?!  И почему в Академии вместо расчетов пишут мне
оды?!!!
     Зачем мне оды - дайте мне хоть один инженерный расчет! Дайте мне рецепт
оружейной стали пруссаков! Почему наш единорог весит в пять раз больше любой
прусской пушки и при этом не умеет наводиться на цель?! Кто подписал приказы
на  аресты  и  пытки  ученых  немецкого  корня? Я  хочу  знать, кто  за  это
ответит?!"
     Дело сие случилось  на Чрезвычайном Заседании  Академии Русских  Наук и
было  посвящено  странной  проблеме. Государыня хотела  понять,  -  если  мы
выиграли  войну  у  пруссаков,  почему на одного  убитого  немца мы потеряли
четырнадцать русских?!!
     А вот -- потому.

     В  день  возвращения Эйлеров  Государыня  написала  целую речь.  Многие
чуяли, что  за  сим  будет разгон "славянистов" из  Академии и  следствие по
доносам  и пыткам.  Поэтому когда бабушка хотела идти, ее задержали и пестун
Наследника Павла -- граф Панин спросил:
     - "Что вы намерены делать?"
     Бабушка, не подумавши, отмахнулась:
     - "Я хочу извиниться от имени всей Империи".
     На  сие  Панин  сказал  фразу, ставшую исторической  (и страшно  за сие
нелюбимую русской историей):
     - "Империя не ошибается. И потому не должна извиняться!"
     (В сей фразе ключ к правлению Павла.)
     Бабушкин трон  был  еще шаток и ее  звали "немкой". Поэтому  Государыня
вдруг для всех поклонилась и дрогнувшим голосом отвечала:
     - "Ошибаются Императоры. Дозвольте и  мне ошибку.  Что вам, милый друг,
извинения слабой и глупой женщины?"
     При  этом  бабушка, не  прекращая  поклона,  посмотрела  исподлобья  на
наглеца и  тот так  напугался, что добрых полгода боялся  попасться к ней на
глаза!
     Когда бабушка вышла к Эйлеру, в руках ее была длинная речь. Она увидала
перед   собой  слепого   уродца   с  беззубым,   сморщенным   личиком.  Лицо
повелительницы  перекосилось,  лист с  речью затрясся в  ее руках. Она вдруг
сбежала к моему  прадеду  с возвышения с  троном, обняла  его  и  прошептала
сквозь слезы:
     - "Простите... Простите мне, если сможете".
     Прадед мой с достоинством поклонился  и отвечал своим  тонким и звонким
голосом:
     - "Буду служить Вам Верой и Правдой, Ваше Величество!"

     Он  не  смог  стать  прежним  ученым.  Пытки  навсегда сделали Леонарда
калекой.  Остаток жизни великий Эйлер провел  на  постели  в окружении своих
сыновей -- академиков. Цвета и гордости русской науки. Все они прошли тюрьмы
и пытки, но не посрамили Крови и Чести. В общем, как в  доброй сказке -- все
кончилось хорошо.
     Впрочем, нет. Не совсем.
     Моя  бабушка  --  урожденная  Софья  Эйлер умерла  в  прусской  тюрьме.
Официально  говорят,  что  --  на  дыбе...  (Она,  как  и  все  Эйлеры, была
слабосильна.)  Неофициально же шепчут, что ее  насиловали и она  умерла  под
десятым допросчиком.
     Я не слишком люблю Пруссию. И -- Германию.

     На третий  день по "вселению"  матушки во дворец, к  ней  обращаются из
Академии с щекотливым заданием, -  написать письмо Канту. Государыня  всегда
хотела "увенчать" созвездие русских ученых величайшим мыслителем и философом
нашего времени. Тот же отказывался даже отвечать на письма русским ученым.

     История с  Кантом  весьма щекотлива и прямо  связана  с историей  нашей
семьи. В рассказе об  Эйлерах я вскользь доложил о "дурне из Холмогор". Речь
шла,  как  вы  поняли о Ломоносове.  Михаиле Васильевиче (или  -- Петровиче)
Ломоносове.
     Сей  господин был сходен обликом  с Государыней Елизаветой Петровной, а
по времени и  месту рождения  мог быть сыном  Петра. Первого.  Доказательств
сего родства, конечно же, не было,  но сам Ломоносов верил  в него  и потому
пришел из своих Холмогор ко двору "сестры Лизаньки".
     Та, в свою очередь, тоже была незаконной, ибо Патриархия утвердила брак
Петра с ее матерью лишь в пылком воображении самой повелительницы. (Брак был
заключен после  установления главенства  Синода.) На сем основании Елизавета
весьма привечала любого и  каждого,  кто  имел  смелость доказать Кровь дома
Романовых. А Ломоносов,  помимо всего,  был великим  ученым и родство с  ним
делало Честь самой Государыне.
     Иные  люди  из  бедных  родственников становятся  Именем  Рода.  Вот  и
Романовы по сей день гордятся этим  родством.  Увы, у  всякой медали  -- две
стороны.
     Учился "Михайла Васильевич" за рубежом --  в славной Пруссии.  Жил,  не
скрывая родства с Государыней, и особой приязни с сестрой-венценосицей.  А в
ту пору как  раз  создавался  прадедовский Абвер. И  люди шли в  него не  за
страх, а искренне веря в "предназначенье Германии".
     Один из лозунгов тогдашнего Абвера был -- "цивилизуем всех варваров", а
дословно -- "Дранг нах Остен",  причем  не в политическом, или военном, но в
первую  голову  -- в  культурном плане.  Культура же русских в  ту пору,  по
мнению  немцев, была "под польской пятой".  Не  потому, что всем  заправляли
поляки, но  --  в ту  пору наш правящий класс говорил и писал на польский (и
французский)  манер  -  "плавною  речью".  "Ударная" ж речь, характерная для
немецкого, английского  и  нынешнего  русского  языков,  почиталась тогда  -
"простой" и "вульгарной".
     Именно  выходец из  народа, не привыкший  к  "безударному  тону", особо
понравился  моему  прадеду.  И  Ломоносов чуть  ли не с  первого  дня своего
пребывания  в  Пруссии жил  "под  крылом" милых  абверовцев,  учивших его...
основам стихосложения. На немецкий -- "ударный" манер.
     Когда  ж Ломоносов  "созрел",  его вернули в  Россию с женою и дочками.
(Госпожа Ломоносова  на момент ареста  имела уже чин подполковника прусского
абвера...)
     "Народного самородка" никто здесь не ждал. С  первого ж дня несчастного
упрекали в луковой  вони, сморкании в занавесь,  шмыганье носом и вульгарным
привычкам.  (Двор  той поры жил  на французский манер  -- страшно далекий от
жизни России.)
     Ломоносов  же не стал терпеть издевательства, а начал приводить во двор
мужиков, заставляя их говорить с Государыней. Разница в речи простого народа
и "плавном  тоне" дворянства была  столь  разительна, что  Государыня (очень
боявшаяся  народного  гнева)  приняла  сторону Ломоносова.  Он  избран был в
Академию, а против него ополчилась вся писавшая братия того времени.
     Ломоносов  стал  отвечать  -- слово за слово,  посыпались оскорбления и
однажды жена посоветовала ему обратиться в  Тайный Приказ. (Один из наиболее
рьяных  противников "мужика"  работал с польской  разведкой.) Сыщики немедля
изобличили  шпиона,  того  обезглавили  и...  Вскоре  жена  опять  "капнула"
информацию  -- теперь  уже  на человека  французов.  Новое следствие,  новая
казнь, еще худшие отношения с Академией.
     Первое время абвер был точен и действительно давал сведения на шпионов.
Тайный приказ постепенно привык к тому, что через Ломоносова приходит верная
информация.  Еще  больше  в  это поверила сама Государыня.  Вскоре  возникло
такое,  что Ломоносов мог прийти в  Зимний  к кузине и "нашептать" ей на ухо
все, что угодно -- через голову Тайных. Те  все равно проверяли и привыкали,
привыкали, привыкали...
     Когда  Ломоносов открыл  первый большой  заговор в Академии -- в пользу
Пруссии, ни  у кого не возникло сомнений. Затем -- второй. Третий... В самый
короткий срок были истреблены все "инородцы" с научными титулами. За шпионаж
в пользу Пруссии.
     Так  было  разгромлено Артиллеристское  ведомство, "Навигацкая"  школа,
Имперская пороховая  палата.  Прусские  ружья и пушки стали бить  быстрей  и
точнее, чем русские, а фрегаты пруссаков топили наши галеры без передышки.
     Но  самый страшный  удар пришелся  по медицине. Все врачи той поры были
немцы и всех их перебили, как прусских шпионов.  Итогом стал неслыханный мор
от дизентерии  с ветрянкой и  русская армия  кончилась. (Болезни убили втрое
больше русских солдат, чем все прусские пули, да штыки вместе взятые.)
     За это моему прадеду Эриху -- отцу и бессменному шефу разведки Железный
Фриц вручил  "Pour  le  Merite" -- высший  Орден Прусского королевства.  (За
"отрицательный   вклад  в  науку  противника"  --  так  было  в  приказе  на
награждение.)
     Когда  награждение  состоялось, лишь идиоты не  осознали, что в  России
кто-то должен  за  это ответить. Вы думаете, что во всем  виноват Ломоносов?
Как бы  не так. В  реальности,  он,  как  "лицо, учившееся  в  Германии", да
"имевшее жену -- немку" был не допущен к делам Артиллеристского ведомства --
наиболее пострадавшего в сей вакханалии.
     Как раз  нет. В  своих мемуарах мой прадед фон  Шеллинг указывал, что в
действительности абвер  лишь создал  атмосферу  доносов,  бессудных пыток  и
казней,  а  дальше  русские  ученые попросту  перебили  сами себя  --  любое
несогласье в научных вопросах влекло подозрение  в работе на немцев, доносе,
пыткам и  быстрой  казни.  (Сыщики  уже привыкли к  тому,  что  Академия  --
рассадник шпионов!)

     И вот когда  началось  следствие, Ломоносова обвинили  в том, что он...
"подготавливал заговор по убийству Ее  Величества  (моей бабушки) за то, что
она  -- немка". Между строк неизвестный доносчик намекал, что  Ломоносов  --
Романовской крови и  сам метит на  царский престол. А вот этого моя  бабушка
уже простить не смогла.
     Когда  Ломоносов был арестован  и бабушка  всем своим видом и репликами
показала  -- насколько все решено, Академия  чуть  ли  не в  полном  составе
обвинила несчастного во всех  смертных грехах,  во всех  доносах и казнях, и
даже -- научных провалах всего прежнего царствованья.

     Однажды матушка спросила у тетки, - был ли в действительности Ломоносов
Романовым, или все это - выдумки? На что бабушка, пожав плечами, сказала:
     - "Знаешь, милочка, у  меня от государственных дел забот полон рот, так
что этакими пустяками  мне голову  забить  - недосуг. Да  и какая, к  черту,
палачу разница?!" - на сей аргумент  матушка не нашла  что ответить и только
промямлила:
     - "Все ж, - невинные души..."
     На что бабушка отвечала:
     -  "Не я  сего  мужлана  силком ко  двору  привела.  Сидел  бы  в своих
Холмогорах,  прятался  за  печкой, да  жег  лучину,  авось  и  по-другому бы
обошлось! А кто не спрятался - я в  том не виновата!" - Петр  I был мужчиной
видным  и  любвеобильным,  зато  бабушка ловко  играла  в прятки. Сыскала не
одного Ломоносова, но и княжну Тараканову и даже Иоанна Антоновича -- да еще
в собственной же кутузке!
     Случай  с академиком сразу  же остудил  самые разгоряченные умы (насчет
"иноземки на троне"),- а  доказание связи академика с абвером привело  на ее
сторону  двор  и гвардейцев. С той  самой минуты и до смерти ничто  более не
грозило бабушкину  правлению. Когда  целые  семьи "рубят  под  корень",  это
производит неизгладимое впечатление.

     Но сам  Иммануил Кант - отец "категорического императива" был первым из
тех, кто говорил, что в данном  случае Ломоносов был использован абвером  "в
темную"  -  без  злого умысла с  его  стороны.  И  абвер  нарочно  дал повод
Екатерине убить академика, как возможного претендента на  русский престол. И
если уж в России извинились пред Эйлером, нужно простить Ломоносова.
     Иль на Руси времена, когда прощают всех немцев, а на плаху ведут теперь
русских?! Из  уст немца Канта сии  разговоры были... смутительны.  И бабушка
очень хотела вывезти  его в Санкт-Петербург. Чтоб заткнуть рот постом, чином
и жалованьем.

     Матушка впоследствии говорила,  что писала Канту, скрепя сердце. Вопрос
был,  конечно  же,  скользкий,  но  видеть  падение  "Совести"  пред  грудой
презренного злата, - ей не хотелось.
     Она написала, как ее хорошо приняли в сей гостеприимной стране. А еще о
том,  как  здесь  пьют, как порют  дворян за малейший проступок,  как  пишут
доносы... В общем -- обычную дворцовую жизнь.
     Когда  письмо  было  готово,  и  матушка  принесла  его  в  Канцелярию,
секретарь, просивший написать его, порылся в каких-то бумагах и произнес:
     -  "Ой,  простите,  дело сие  -  под контролем Самой... Вы обязаны сами
доложить ей об исполнении.  Государыня пометила, что  с  этим письмом  к ней
должно прибыть вне очереди".

     Капитана  прусского  абвера  вводят  в кабинет Государыни. Та  в  своем
рабочем наряде стоит за конторкой  и листает  бумаги. При виде  вошедших она
снимает с носа золотые очки  на широкой шелковой  ленте и, протирая пальцами
усталые, покраснелые глаза, спрашивает:
     -  "Письмо  готово?" --  задан  вопрос по-немецки,  и  матушка  щелкает
каблуками в  ответ, подавая запечатанный конверт Государыне.  Та скептически
усмехается, меряя взглядом племянницу, и небрежно  машет  рукой,  приказывая
по-русски, -  "Прочтите  кто-нибудь... я  -  занята. Доброго  Вам  здоровья,
милочка".
     Офицер охраны  поворачивается, дабы увести немку, но  та... Она стоит с
побелелым  лицом,  с  ярко-алыми  пятнами на  щеках,  и срывающимся  голосом
говорит по-немецки:
     - "Ваше Величество, мне сказали, что это должно быть частное письмо. Вы
не смеете нарушить Вашего Слова. Позвольте мне уничтожить письмо, и я напишу
другое -- официальное",  - при этом она тянет руку, чтоб забрать  конверт со
стола, куда его бросила тетка.
     Но тут на нее прыгают  три  офицера охраны, которые  начинают ломать ей
руки и вытаскивать из монаршего кабинета. Царица сама  поднимает злосчастный
конверт и приказывает:
     - "Нет, я  прочту это при ней.  Сдается мне,  -  речь об Измене. Только
заткните ей рот, чтобы не вякала".
     Приказание сразу исполнено, и пленница троих здоровенных  мужчин тотчас
стихает.
     Государыня долго  читает  письмо,  пару минут думает  о  чем-то  своем,
разглядывая свой маникюр, а затем говорит:
     - "Пора мне  сменить  куафера.  На словах-то  все верно,  да вот  между
строк... Маникюр знаешь?"
     Девушка  в  форме  капитана  прусского абвера с досады кусает побелелые
губы, - видно с  ней никто не говаривал в унижительном  тоне. Поэтому она не
выдерживает:
     - "Никак нет, - Ваше Величество. Если мне и приходилось  драить копыта,
- так только - жеребцам, да кобылам. Но если Вас это устроит..."
     Государыня усмехается  чему-то  своему, девичьему,  и,  по-прежнему  не
удостаивая даже взглядом строптивицу, цедит:
     - "Меня устроит. Только учти, - не справишься  - выпорют! Лакеев  здесь
всегда порют. За болтовню за хозяйской спиной.
     Ты  норов-то  свой  поубавь...  Не   таких  кобылиц  обЦезжали  -  дело
привычное.
     И  потом,  - что  за вид? Что за  мода?!  Здесь  тебе  не училище  и не
монастырь, - девицы пахнут жасмином, но не - конюшней.
     Я сама  выбираю  жасмин,  - это  наш родовой аромат.  Имеющий нос, да -
учует. Или мне и это тебе обЦяснять?!
     Что  касается  письма...   Это  испытание  на  лояльность.  Ты  его  не
выдержала. В другой раз  -- выпорю", -  после  чего  Государыня,  вкладывает
письмо обратно в конверт и сама лично запечатывает  его королевской печатью.
Со значением показывает печать и добавляет:
     - "Я -- Хозяйка и имею право читать. Но я никогда не  скрываю того, что
я -- сие прочитала".

     В приемной, пока секретари бережно приводят в порядок вскрытый конверт,
полковник из  Тайного Приказа,  мешая  русские  и сильно искаженные немецкие
слова, обЦясняет, что согласно тайному Указу самой Государыни, вся переписка
обитателей дворца  -  обязательно  перлюстрируется. Обычно  этим  занимаются
офицеры из Тайного Приказа, и то, что перлюстрацию провела - Сама, говорит о
необычайной чести, оказанной безвестной девчонке:
     -  "Милая фроляйн, должен  Вам  сообщить,  что  Вы  манкируете...  Ваше
поведение  неприемлемо  для  дворянки, - ворвались в кабинет Ее  Величества,
устроили  там  скандал  и  погром, - вы  недопустимо манкируете... Я и  сам,
экскузе муа, рад позабавить Государыню невинной выходкой, но..."
     Девушка, коей уже надоело продираться через частокол русских и немецких
слов с французским  прононсом, наконец  не выдерживает и на  чистом  русском
говорит:
     -  "Господин полковник, раз  уж  мы  здесь  в  России,  перейдем-ка  на
русский.  Признайтесь честно,  ваша  дворянская честь, не была  бы уязвлена,
если бы кто-то третий прочел Ваше интимное письмо к Вашей возлюбленной?"
     -  "Да,  разумеется!  Но  здесь речь  идет  о  философе, так  что  Ваше
сравнение представляется мне..."
     - "Господин полковник, почему Вы не можете себе представить, к примеру,
что я  спала  с  Кантом и теперь пишу  ему,  как  любовнику. Вы  по-прежнему
считаете себя в праве читать это письмо?"
     Полковник Тайного Приказа задумывается  на пару минут, а потом, светлея
лицом, обрадовано восклицает:
     - "Но если вставать на такую позицию, мы не смеем читать вообще никаких
писем! Где же логика?!"
     - "А логика в том, что вообще не надо читать частных писем. Есть другие
методы  работы.  Или Вас в  детстве не  учили,  что подглядывать в  замочную
скважину - нехорошо?! Недостойно дворянской Чести..."
     Полковник щелкает пальцами и говорит секретарю, заклеивающему письмо:
     - "Вы слыхали слова  этой дамы? Зафиксируйте-ка их в  протоколе.  Это -
вольтерьянство. Уважаемая сударыня, боюсь,  наша беседа  будет  продолжена в
Тайном Приказе. Разумеется, если делу будет дан ход...
     Но у нас  в России  подобные бумажки часто теряются, так что  все будет
зависеть  только  от вашей сообразительности. Кстати,  что  вы делаете  этим
вечером?"
     Капитан  абвера  смотрит  в  глаза полковнику  Тайного  Приказа,  и,  к
немалому  удивлению и смущению  последнего, счастливые  искорки играют  в ее
глазах:
     -  "Простите,  я  плохо Вас  поняла... Вы  хотите  сказать,  что  Вы  -
сотрудник Русского Тайного Приказа намерены переспать со мной?!"
     - "Ну, зачем так сразу утрировать..."
     - "Нет, скажите по Совести, я действительно  настолько вызываю желание,
что Вы хотите со мной переспать?!"
     У  полковника ошарашенный вид.  Он переглядывается с секретарем,  и тот
незаметно,   но  очень  выразительно  крутит  у   своего   виска.  Полковник
откашливается и признается:
     - "Да, фроляйн, в Вас есть нечто этакое. Но я не имел в виду..."
     -  "Нет,  похоже,  Вы меня неправильно поняли. Посмотрите в мои  глаза,
посмотрите на этот нос, на эти уши! Вы готовы переспать со мной и не боитесь
возможных последствий?!"
     У русского  полковника  от изумления отваливается челюсть,  а секретарь
невольно встает и потихоньку берет со стола колокольчик, чтобы в случае чего
позвать караул. Полковник же пожимает плечами:
     - "А какие тут  будут  последствия? Ну, максимум,  что для  меня  может
случиться, - Государыня принудит меня жениться на Вас. Но опять-таки -  есть
в Вас тут что-то вот... этакое! И в сущности я -- не прочь. А что же еще?"
     Странная девушка заливается смехом:
     -  "С  Вами,  друг мой, - ничего. С Вами - совсем ничего. Вы не в  моем
вкусе!  И я -  занята. И сегодня  вечером, и вообще,  а для Вас  - навсегда.
Пишите какие угодно  бумажки по сему поводу. И, большое спасибо -- Вам", - с
этими словами  странная  девица  подскакивает  к профессиональному  палачу и
целует его в щечку. А затем, как на крыльях, вылетает из приемной.
     В   дальнем  углу  приемной   к   стене  прикреплено   большое  зеркало
венецианского стекла и если хорошенько прислушаться, можно услыхать,  как за
ним покатывается со смеху Государыня Всея  Руси. Зеркало в углу приемной - с
секретом:  оно прозрачное со стороны кабинета Ее  Величества.  Впоследствии,
когда тетка во всем признается племяннице, матушка поставит точно такое же в
своей рижской приемной.

     Да,  кстати, если  вы  настолько  же  удивлены, как  и этот  полковник,
поясню. Указ 1748 года "О свободе исповедания" вызвал массовый исход наших в
Пруссию.  Тогда  в  1764  году   было   обЦявлено,   что   "лицо   еврейской
национальности  вольно,   или   невольно  вступившее   в  интимную  связь  с
представителем  германского  народа  поражается  в   правах  и  подвергается
преследованию, как за мошенничество, или -  насилие". (Другими словами, если
толпа  подонков  насилует  еврейскую  девушку  - судят  ее, как мошенницу  и
проститутку.) Это - цветочки.
     Ягодки  грянули в 1779  году.  "Лицо  арийской расы  (за пятнадцать лет
пруссаки из  германского народа доросли  аж до арийской расы!), уличенное  в
интимной  связи  с жидом,  или жидовкой (а  до той  поры мы были еще "лицами
еврейской национальности"!) подлежит аресту,  лишению всех  сословных прав и
конфискации имущества"! Если сравнить с указом  1764 года, - можно подумать,
что  к евреям  стали относиться гораздо  лучше.  Но именно 1779  год положил
начало  повальному исходу евреев  из  Пруссии, породив рижскую,  волжскую  и
"новоросскую" диаспоры.
     Знаете, когда живешь внутри всего этого, как-то  не приходит  в голову,
что  где-то  еще  есть  страны,   где  к  твоему  народу  обращаются  просто
по-человечески.  Равно  как даже  полковники  Тайных  Приказов  сопредельной
державы могут встать в тупик над  этакими указами ближайших соседей, ибо  не
понимают  их  причин  и  не  ведают,  что  такие  указы  вообще  случаются в
клинической практике (ибо, на мой взгляд, это именно клиника, а не юстиция).
Все в этом мире - весьма относительно.

     Что касается ответного письма Канта, оно не заставило себя долго ждать.
Мыслитель писал:
     "Я не хотел  быть понятым так,  будто Государыня в чем-то тут виновата.
Просто Россия настолько отсталая и языческая страна, что здесь  еще  в  моде
человечьи жертвоприношения.
     Люди культурные, вроде бы академики пресмыкались перед режимом ужасным,
бесчеловечным и даже -- бессовестным во времена королевы Анны. И чтоб как-то
себя  оправдать  им нужно  было найти  козлов отпущения. Ими-то  и  стали --
немцы.  Это не толпа  била и мучила Эйлера. Это сама  Академия убивала самое
себя, мстя себе же за свою трусость. А Бог сие -- не прощает.
     Наказание людям сим стало  бесплодие. Научное  и человеческое. А ученые
иных  стран перестали ездить в Россию. Отсюда и чудовищная отсталость России
в науке.
     Люди честные, особенно академики, должны бы сказать --  мы не можем,  у
нас не хватает  знаний, культуры,  ответственности... В  России  же пошли по
другому пути -- стали искать врагов и шпионов и вконец себя перебили.
     Я  верю в русский народ, ибо  народу не за что отвечать в преступлениях
тех, кто зовет себя "Академиками". Но внучке Эйлера я доложу -- в России нет
Академии. Может быть и была, да -- вся вышла. И приезжать туда, да жать руки
и обЦясняться с покойными мне что-то не хочется. Постарайтесь это понять.
     Вам   же  совет.  Если  вы   не   хотите  бросить   науку,   бегите  из
Санкт-Петербурга. Бегите из склепа под именем Академия". И так далее...

     Матушка, разумеется, не могла не ознакомить венценосицу со столь важным
письмом, а та вдруг устроила из прослушивания целое представление, пригласив
на  него  всех  своих  фрейлин. Матушка читала письмо, стоя на колене  перед
"лучшей половиной" русского  двора,  и не могла отделаться  от мысли, что на
самом деле это - смотрины,  и русские барышни  разглядывают  ее  -  высокую,
худощавую  и  немного нескладную с  откровенной издевкой.  Когда письмо было
кончено,  бабушка   вкратце  (сильно  смягчив  и  к   удивлению  матушки  --
переиначив) пересказала его для фрейлин на русском, отметив:
     -  "Это, конечно,  отказ,  но  в  самых  вежливых  тонах  и  форме. Наш
рак-отшельник предпочел  свою  кенигсбергскую раковину  возможности  увидать
мир,  но сие  - его право. Я  думаю, что  вопрос о  его  приглашении надобно
закрывать,  но переписку мы продолжаем. И мне  кажется,  что лучшего  писца,
нежели наша Шарлотта,  нам не сыскать. Прочие-то его ответы были не в пример
жестче".

     Матушка  думает,  что  дело  кончено,  когда во  время  приготовлений к
фейерверку  к  ней  в  пороховую палатку входит сама  Государыня.  Она  явно
навеселе (выиграно  еще одно дело с  турками), походка ее  неровна,  на лице
блуждает  улыбка,  руки  болтаются  из  стороны  в   сторону.  Царицу   даже
покачивает.
     При входе она манит  племянницу, пьяно целует в обе  щеки, затем морщит
нос, брезгливо кривится и  будто отмахивается от своего фойермейстера. Затем
она  начинает  стягивать  с  рук  кружевные  перчатки,  те плохо  слезают  с
вспотелых от выпивки  рук, и  Государыня  начинает срывать  их, раскачиваясь
всем телом из стороны в сторону.
     В какой-то миг  она чуть не цепляет рукавом  пышного платья  реторту  с
каким-то снадобьем и матушка чудом выхватывает склянку из-под Императрицы. С
укоризною в голосе девушка говорит:
     - "Ни шагу далее, Ваше Величество, - иль Вы подорветесь".
     Государыня застывает, на лице ее пьяное изумление. Потом она ухмыляется
и грозя племяннице пальцем, подхихикивает:
     - "Но ты же не дашь этому произойти?"
     -  "Отнюдь,  Ваше  Величество.  После  того  издевательства,  какое  Вы
устроили надо мной с этим письмом, - у меня  возникают разные планы. Коль Вы
подорветесь здесь и сейчас - нас обоих разорвет в клочья, и мне не предстоят
муки в руках палачей. На Вашем месте я бы задумалась".
     Девушка со значением показывает огромную  ступку  для смешения  пороха,
подальше двигает ее от Государыни и, вставая на пути венценосицы, скрещивает
руки у себя на груди:
     -  "Ваше  Величество, я  прошу Вас немедля покинуть сие  помещение. Это
опасно как  для Вас... в  таком состоянии,  так и  -- для меня.  И моя шкура
заботит меня больше Вашей".
     Императрица,  пьяненько  подхихикивая и  делая вид, что  хочет  пройти,
играет с племянницей, как кошка с мышкой. В конце концов та не выдерживает и
схватив тетку  за руку, довольно бесцеремонно сажает ту в деревянное кресло,
стоящее за конторкой,  в  коей  хранятся  лабораторные  записи.  Кроме  этой
конторки,  кресла и лабораторных столов с посудой и реактивами в палатке нет
прочей мебели.
     Царица  порывается  встать,  но  племянница легко  удерживает  в  руках
крупную женщину, и глядя ей прямо в глаза, говорит:
     - "Я дам вам особый бальзам и аммоний. Вам сразу же полегчает".
     Государыня,  как  капризная девочка,  начинает  мотать  головой,  затем
обидно смеется и с язвою говорит:
     - "Фи, какой мерзкий запах. Я думала, что так вонять серой может только
в  аду. Ты, я  гляжу, не только  гадючка,  но  и  -  чертовка.  Давно знаешь
русский?"
     - "Да. Десятый уж день".
     - "Похвально. Мне говорили -- у пруссаков есть где-то школа, где шпионы
хорошо  учат русский.  Было сие в  каком-то  монастыре... Не  будь  ты  моею
племянницей, на дыбе мы б вместе вспомнили -- как же он называется..."
     Матушка, начавшая было  мешать  лекарство  для тетки, на миг замирает и
пестик  в ее руках дрожит по-предательски. Тетка же, довольная произведенным
эффектом, почти ласково продолжает:
     - "Пугачев крепкий был, - лишь с каленым железом  язык  развязал. А вот
Тараканова обмочилась с первой растяжки... Ты не  поверишь,  как она палачей
ублажала, чтоб они ее не  пытали. Мы в другой комнате все животики со  смеху
надорвали!
     А как исполнит  все  и обнадежится,  тут-то  ее и --  на  дыбу. Потом я
захожу и говорю милочке, - "Ты верила, что за сие скотство тебя  на  сей раз
пощадят? Вообрази  же,  что ты  могла  натворить  ради вот  этой короны... А
теперь накажите  ее  не за то,  что  она  пыталась наделать, но за  то,  что
сегодня тут делала -- ради страха за свое "я" и обычнейшей боли. Наказывайте
же так, как за то, что она ради себя готова была сделать с Россией!"
     Видела  б  ты,  как  зверели мои  палачи! А ведь и вправду  готовы были
помягче ударить, или  -- тисочки  недокрутить...  А  после сих слов  --  как
положено -- иглы, тиски и костер..."
     Государыня  неприятно  смеется,  пальцы  ее  невольно   скручиваются  и
становятся похожи  на когти большой страшной птицы. Нервно подхохатывая, она
продолжает:
     -  "Ее  потом  недельку  лечили,  отпаивали,  да  выхаживали и  снова в
пыточную. Наврут  ей  с три  короба, что меня в городе нет,  дыбу  покажут и
опять -- или-или.  Она,  конечно,  им  опять даст  --  по-всякому и всячески
ублажит, а затем  я захожу и... видела б ты ее нашкодившие глаза! Если б она
хотя бы честно смотрела, я б ее в  первый  же  день кончила, не пытая... Ибо
нельзя мучить  царскую  Кровь!  А самозванок  --  положено...  Пока сами  не
сдохнут".
     К  этой минуте  пестик  в руках у  моей матушки  снова  в  порядке, она
высыпает полученный  порошок  в какую-то колбу, растворяет снадобье в воде и
подает лекарство Императрице.
     Та чуть ухмыляясь, берет колбу в руку, другой рукой зажимает нос, чтобы
выпить, и вдруг явно нарочно выпускает емкость из рук! Та с грохотом падает,
разлетаясь  на  много осколков,  Государыня ж (почти трезвым  голосом) вдруг
говорит:
     - "А ты  -- смелая. Хорошо  держишь нервы в  руках. Ты и дальше  --  не
бойся. Вот прикажу вздернуть на дыбу, там и надо бояться...
     Взорвать меня тут  грозилась..." -- тетка вдруг багровеет и  по-пьяному
злится, - "Ну, взрывай,  коль подослана!  В кои-то  веки родная Кровь  в сей
гадюшник пожаловала, а туда же --  взрывать меня  хочет! Ну, взрывай, - на!"
-- с этими словами пьяная женщина вдруг без каких-то усилий рывком рвет свое
пышное платье у себя на груди. И к небывалому изумленью племянницы, та вдруг
видит, что на тетке под платьем тонкая стальная кольчуга!
     Государыня же пьяно всхлипывает, с  сожалением  смотрит на дыру в своем
платье и чуть ли не со слезами бормочет:
     - "Жарко мне в  ней, тяжело...  Поверишь  ли, милочка,  -  я  однажды с
Гришей была... Это мой первый -- Орлов, ты, верно слышала... Так наутро, как
вышли  прощаться, меня и  пырнули ножом...  Вот сюда, в этот бок. Я,  прости
Боже, всегда после ночки в исподнем была, а  тут будто дернуло меня что и --
корсет я надела. На китовом усу.
     Нож только брюхо чуток пропорол, а так -- все. Все..."
     Государыня  молча  плачет и беззвучные слезы медленно катятся  у ней по
щекам.  Матушка в ужасе  подсаживается к тетке поближе  -- прямо на каменный
пол и с чувством спрашивает:
     - "Да как же это? Кто ж это? Ведь..."
     Тетка утирает слезы, пьяно машет рукой и с яростью произносит:
     - "Был там один... Гришин телохранитель. Деньги ему обещали. И графский
титул. Поместье...
     Поверишь ли,  он меня в бок ударил,  я падаю, кровь кругом, боль, а  он
стоит с кровавым  ножом и опять -- вновь заносит. А я  лежу и понять не могу
-- за что?! Мы же с Гришей его из самой  грязи вытащили, верили как -- сыну,
как брату родимому...
     Хорошо,  - Гриша первым все понял и шпагу вынуть успел. Я потом месяц в
перевязках ходила...  Заросло... Как на собаке. Вот только Дашковой пришлось
мой мундир  надевать  и гарцевать перед гвардией,  чтоб если повторят --  ей
пуля пришлась".
     Племянница с изумлением смотрит на тетку и шепчет:
     -  "При чем здесь Дашкова?: Она была у нас дома --  там, в Пруссии.  Мы
так поняли, что она -- лучшая ваша подруга..."
     Государыня молча кривится и почти сплевывает:
     - "Дура она, а не подруга. Не дорезал Гриша  крестника моего. Я, хоть и
еле ползла на ногах,  а все равно -- первой за ними помчалась. В подвал... В
первый раз увидала, как на дыбе пытают...
     Подружка моя закадычная по-глупости проболталась... И про встречи мои с
Гришенькой, и про то, что буду в исподнем. У баб язык  без костей -- мотают,
что помелом метут! А дядька ее -- канцлер мой Воронцов деньги сыскал и нож в
руку вложил..."
     Племянница глядит в рот своей тетке и с замиранием спрашивает:
     - "Но вы этого так не оставили?!"
     Царица пьяненько ухмыляется:
     - "Отнюдь. Канцлер-то  не  причем... Ему  приказ такой был. От Петруши,
Петеньки -- благоверного моего.  А  тут, - вроде как поединок. Он целится --
ПАХ! Кровь  пустил, но... не дорезал. Стало быть -- моя очередь. Ну, прости,
мил  друг -- я-то  уж промаху не дала... А потом Воронцова --  по-тихому.  И
милую дурочку -- за границу... Пусть там болтает, как я в исподнем хожу".
     Государыня  на  миг умолкает,  задумывается,  вроде бы как трезвеет, и,
поднимаясь из кресла, безразличным голосом говорит:
     - "Ты на  ус-то  себе  намотай -- первой в  таких делах  не стреляй. На
грязь людей шлешь, - и если не  будет в сердце у  них Правоты, дрогнет рука.
Пить дать дрогнет... Стало быть  -- нужно дать пролить свою кровь. Это в сем
деле самое страшное. Вроде все  рассчитала, а все равно сердчишко  стучит...
Ведь не просто так -- убивать будут...
     Второе,  - ответный  выстрел никому не  доверь.  И мстить  за  себя  не
позволь. Все  сделай сама --  полком, дивизией, или  -- народом. А еще лучше
судейскими, или анафемой. Никогда  не забудь ни судейских, ни церковь -- вот
вернейшие  палачи.  Подсылать же с кинжалом, иль  ядом и  думать не смей,  -
выйдет наружу  -- всю  жизнь  будешь от грязи сей  отмываться. Пока  -- все.
Запомнишь -- дальше скажу.
     А вообще  - не слушай мой старческий  бред. Это я порой - спьяну. Верю,
что в десять дней -- язык изучила. Поздравляю...
     Ну, работай,  не  буду тебя больше  задерживать",  -  с  этими  словами
Государыня идет было к двери, но тут матушка все ж не выдерживает:
     - "Ваше Величество... раз  я не прошла Вашу проверку на Преданность, не
лучше ли мне вернуться домой?"
     Екатерина Великая поворачивается к племяннице и смеется:
     -  "Не бойся, я  уж  давно не придаю никакого  значения ни  "Чести", ни
"Верности". Это  у нас в Германии  они чего-то, да - стоят.  Здесь  в России
меня  предавали  и продавали на  каждом шагу, на каждом  углу,  - оптом  и в
розницу".
     Государыня возвращается в кресло, грузно опускается вглубь его и видно,
что  алкоголь,  "выйдя из  головы",  ударил ей в ноги.  В глазах  ее  больше
соображения  и  здравого  смысла,  но  они  теперь  закрываются  под  грузом
выпитого. Она хрипло шепчет:
     -  "Не  верю  я  людям "преданным".  "Преданность"  --  одного корня  с
"предательством". Это же -- не случайно... Этакие на манер флюгера -  дунуло
и они опять по ветру. Я ненавижу людей лояльных и преданных.
     Что же до прочих, - пусть и дерзят, лишь бы писем моих не читали...".
     Девушка слушает Государыню, раскрыв рот, а потом спрашивает:
     - "Что же нужно мне для того, чтоб заслужить вашу дружбу?"
     - "А ничего мне не нужно.  Ты не мужик, а - девица, так что  плевать на
твой  вид.  Весу никакого ты не имеешь и мне тебя не обхаживать, так что мне
все равно - с кем ты. А во всем остальном...
     Дело простое. Нет меня и тебе в пять минут скрутят голову. За то, что я
твоя тетка.  За то, что не  могут  они на мне отыграться -- тебя вздернут на
дыбу. А ты -- жилистая. Долго будешь висеть. Я знаю...
     А в этих подвалах болтаться  не след. В конце -- все гадят, да писаются
и говорят на себя. И еще... Баб в конце... Верней, в конце - они сами на все
согласные.
     Ты  не   поверишь   сколько   лакеев  хочет  спробовать   графиню,  иль
баронессу... Скоты -- они все такие.
     Если я сдохну, а ты  не успеешь в силу  войти -- держи яд при себе. Как
родная тетка советую..."
     Государыня  долго  смотрит  на  матушку,  с  какой-то  видимой  грустью
проводит рукой по голове фойермейстера, ласкает ей волосы и бормочет:
     - "Я уже довольно  стара, чтобы разучиться верить  в людей. И я не верю
ни в  идеалы, ни в общие ценности. Я верю лишь в Кровь. Мою с тобой Кровь. И
еще --  Интерес.  Личный, шкурный твой  Интерес.  Если я  найду  чем  купить
человека, я  доверюсь ему  больше  и  подпущу много  ближе,  чем  преданного
дурака. Ты меня понимаешь?"
     Матушка улыбается:
     - "Тогда нам не повезло. Деньги  мне не нужны, Карьере  в Науке цари не
подмога, если что -- поеду в Европу,  -  с такой Кровью, как  у  меня, найду
себе угол в любом нужном гетто. Выходит, - мне и кольцо негде продеть".
     - "Какое кольцо?"
     - "Ну, такое вот - в нос, - вроде бычьего".
     Тут уж Государыня изволит смеяться так  долго и так заразительно, что и
матушка невольно  поддается  этой  странной веселости. А потом Ее Величество
вдруг  перестает смеяться, цепко хватает еще улыбающуюся племянницу за плечо
и та в ужасе отшатывается, как будто видит перед собой - привидение. А тетка
шипит прямо в ухо:
     - "Да нет же, дурочка. Запомни первое правило Софьи Фредерики  Шарлотты
фон Шеллинг, -  даже и не  думай встречаться с  быком,  не продев  ему в нос
кольца. Ты  у меня вот  где сидишь", - на  миг Государыня стискивает матушке
горло  железной рукой,  и сразу  же отпускает,  - "что захочу, то с  тобой и
сделаю.  Знаешь, где у тебя кольцо?" - тетка внезапно хватает  племянницу за
другое место, опять на миг стискивает  и сразу же отпускает, - "Тебе хочется
замуж. Тебе нужен дом, семья, детишки, не век же тебе нюхать все эти мерзкие
запахи?!
     Так вот, - заруби себе на носу - я дам тебе мужа. Богатого, родовитого,
так что все твои подружки на тебя обзавидуются. Дам!
     Может быть... На колени, сука..."
     Девушка в офицерском  мундире,  которая в эти  минуты уже  вскочила  со
своего места и отчаянно  отдирает от себя руки тетки своей,  вдруг обмякает,
обхватывает  Государыню и медленно сползает  бесформенным кулем по тетке  на
пол. Обнимает  царице колени, и, закусив губы, смотрит на родственницу снизу
вверх. А та из своего кресла чуть наклоняется и по-матерински целует девушку
в лоб.  Затем  вдруг зевает,  достает  из  складок платья тонкий стилет,  и,
подавая его племяннице, говорит сонным голосом:
     -  "Постереги  меня.  До  личной  охраны  мне  не  дойти,  а  тут...  Я
недолго..."
     Племянница растерянно теребит сонную тетку, с ужасом говоря:
     -  "Здесь  нельзя.  Здесь  же  --  запахи!  Пойдемте  на  воздух,  ведь
надышитесь здесь всякой гадости!"
     Тетка  на  миг  приоткрывает  глаза,   строго  грозит  моей  матушке  и
назидательно, с трудом ворочая неподатливым языком, выговаривает:
     - "Никогда не  спи вне закрытого  помещения. Уж  лучше  я  у  тебя  тут
надышусь, чем там -- проснусь с дырой в голове!
     Да, и напомни мне завтра -- снять с тебя мерку.  Есть у меня портной --
чистый кудесник. От Бога кузнец -- даром, что крепостной".
     С этими  словами венценосица засыпает. Матушка прислушивается с дыханию
тетки, затем  осторожно встает, запирает дверь палатки  на ключ  и задвигает
тяжелый  засов. Затем она подбирает с  полу  осколки  колбы  с  лекарством и
собирает тряпкою с пола мокрую  кляксу. Когда племянница кончает работу, она
замечает, что теткина рука соскользнула вниз с подлокотника и теперь  нельзя
подсесть к креслу с сухой стороны. Со стороны ж влажного пола...
     В палатке трудно дышать  от окислов азота  и серы. Но еще сильнее здесь
пахнет  соляною  кислотой.  Поэтому пол в лаборатории каменный  - деревянный
паркет  после  влажной  уборки  каждый раз  покрывался б обугленной коркой и
дырами.
     Матушка долго смотрит на  пятно  влаги, в  коем  потихоньку  осаждается
кислота,  а  потом  снимает  с  полки  свой  лабораторный журнал. С  видимым
сожалением она  перелистывает его,  а  затем  решительно  закрывает и кладет
журнал на пол -- прямо на кислотное пятно на полу. У самой ноги венценосицы.
     Матушка садится на свой журнал, сжимает в  ладони  стилет  и ждет, пока
Государыня проспится и протрезвеет.
     Ее  Величество  тяжело  дышит,  чуть похрапывает  и что-то бормочет, но
девушка не  обращает  на это внимания. Государыне  сие нравится -- многие из
вроде пригодных в такие минуты  подсаживались еще ближе,  пытаясь в монаршем
бреду услыхать что-то лишнее. Таких моя бабушка потихонечку отстраняла.

     Матушке  же через год  она  даст совет.  В стране, где пьянство -- есть
образ  жизни, все  важные разговоры,  или  смотрины будущих протеже  надобно
проводить сполоснув горло водкой. И еще капнуть в глаз "берлинской росы". От
сей  гадости  страшные  рези  и  портится  зрение, но глаза обретают  нужную
маслянистость. Дальше -- импровизация и ваш актерский талант.
     Матушка же еще через год сделала тетке ответный подарок. Этакие духи из
смеси сивушных масел  с  уксусным  альдегидом  --  дабы создать  нужный  дух
перегара. Бабушке  сразу понравился  дар и  с той поры она  знала племянницу
лучшим химиком в  нашем роду. Кстати, сегодня -- полоскания водкой, "роса" и
матушкины  "духи"  --  этакий  джентльменский  набор  любого  жандарма.  Или
разведчика.
     Коли б я выпил хоть десятую часть того, что мне приписали,  - сгорел бы
от спирта лет в тридцать, если не в двадцать пять!
     А так -- пережил я всех моих врагов-одногодков. Родил  кучу девочек  --
умненьких, да  красивеньких.  За ряд научных открытий в области химии избран
во  все академические  общества  всей Европы (в  России  --  позже  других).
Чемпион России по шахматам.
     Иные  это оспаривают,  ибо я прервал участье  в турнирах  лет  двадцать
назад. В  день,  когда я из  оппозиции  стал опорой русской  монархии. (Ради
нашей поддержки  Александр даровал лютеранам  все просимые нами свободы.)  А
одно  дело,  когда в турнире  играет  опальный  и вольнодумец, иное -  граф,
ловящий,  да  пытающий  вольнодумцев.  Ибо  в  Игру не надо мешать политику,
якобинство и  дыбу.  Но  пока я играл, я так и  не был никем  побежден, хоть
Государь и сулил противникам всякие милости. (За этим стояло желание унизить
Латвию, лютеран и евреев -- так что и тут, увы, не без политики...)
     Гроссмейстер Ложи "Amis Reunis". Главный раввин всей Империи. Начальник
Третьего  Управления  --  Имперской  разведки. Шеф  жандармского Корпуса  --
сиречь контрразведки. Безусловный  правитель Лифляндии, Курляндии, Эстляндии
и Финляндии.
     А теперь скажите по совести, смог ли бы я все вот это, не слыви горьким
пьяницей?! Родился ведь я  незаконным,  да  еще  -- инородцем, да  самое для
многих тут  гнусное  --  с иудейскою  кровью...  Да  с  правами  на  русский
престол... Да любая мразь порешила б меня, - просто так. На всякий случай. А
с пьяницы -- какой спрос?! Сам пропьет...
     Так что особая у меня признательность  бабушке за сей  секрет, "росу" и
матушкины "духи".  Но недаром же она  во всех  делах стала  -- ВЕЛИКОЙ. А  у
истинных Императоров даже в столь странных штуках -- нет мелочей.

     Здесь мне пора рассказать о фон Шеллингах.
     Наша история началась  почти что недавно -- в XVI веке. Точнее  сказать
невозможно, ибо никто не знает где и когда родился Рейнхард фон  Шеллинг, он
же -- Рейнике-Лис. Возможно, его имя было не Рейнхард.
     Однажды в Франконии --  под Нюрнбергом  головорезы моего  предка Эйрика
фон  Шеллинга  остановили  бродячего музыканта  --  алхимика,  который  имел
глупость перед тем похваляться, что умеет обращать вещи в золото. Его отвели
в  замок и там посадили на  цепь, пока он  не наделает  золота столько, чтоб
барону хватило на старость.
     Увы, Лис не сделал Эйрику золота, зато  в замке  завелась стая "лисят".
Честный  разбойник не знал куда  глаза  девать со стыда и  заплатил огромную
сумму папе, чтоб  тот  сделал  Лиса  -- фон  Шеллингом, а внуков  разбойника
признал баронетами.
     Он был  не такой уж дурной человек -- Эйрик фон  Шеллинг. Так -- убивал
потихоньку  купцов  на  дороге, пару раз напал  с ватагой на  сам Нюрнберг и
кого-то зарезал, но лишнего он не  брал. Его  звали "Эделихь Раубриттер"  --
"Честный Рыцарь с Большой Дороги". (Образчик немецкого юмора.)
     Как бы  там ни было, в пору ту началась Реформация. Эйрик,  конечно же,
"секвестировал"  земли  с  имуществом  ближнего  монастыря,  а  заодно и  --
непослушных монахов. Напрочь.
     Увы, в тех краях победили католики и новоявленным протестантам пришлось
уносить ноги  от вражьих  армий. Бежать  пришлось  долго  и вскоре  Эйрик  и
Рейнхард  попали  в  Голландию.  Как  раз  к той  поре, когда  там  началась
заварушка.
     Рейнике-Лис  был весьма ловким, хитрым и вызывающим доверие  человеком.
Про него говорили -- "он умел продать  вам вашу же деревянную ногу".  Старый
Эйрик был обратного теста -- классический рыцарь: "зол, свиреп и вонюч".
     Вместе  их  звали  --  "Лис в  зятьях  у  Волка"  и  там,  где  не  мог
"по-хорошему" Лис, "по-плохому" вступал в дело Волк. И  наоборот. Вместе они
стали -- "не разлей вода парочка".
     Вот  и в Голландии зять с тестем реквизировали пару католических лавок,
купили  на сии  денежки  крупный  фрегат  и отплыли в Карибское море аккурат
перед тем, как в Голландию прибыли каратели герцога Альбы. (У фон  Шеллингов
это фамильное -- мы всегда знаем, когда пора смыться.)
     В "флибустьерском, дальнем синем  море" мои предки  остановили  парочку
галеонов, перевозивших испанцам несметные сокровища обеих Америк. А с такими
деньгами их приняли при Оранском  дворе и вскоре фон Шеллинги породнились  с
Оранской династией  --  нынешними правителями  Голландии.  (Тем  нужны  были
деньги,  а моим предкам страшно везло --  буквально каждый набег на испанцев
приносил новый корабль полный золота!)
     Деньги эти  были,  конечно, пиратскими,  но  они,  как известно  --  не
пахнут. Так что в Голландии наша фамилия стала самой богатой и уважаемой.
     Именно  мы  субсидировали  вторженье  Вильгельма Оранского в  Англию  и
"Славную Революцию". В  благодарность  Вильгельм посадил на английский  трон
юного Саксен-Кобурга, матушку коего в девичестве  звали фон Шеллинг. (Прочие
ее дети стали править Ганновером.)
     Когда  Фридриху  Прусскому  нужны были  деньги на его "Юбер Аллес",  он
сразу  же  обратился  к  нашей семье. И голландский юноша -- барон  Эрих фон
Шеллинг прибыл  в Берлин,  чтобы стать  ему кредитором, основателем Академии
Прусских  Наук  и  создателем Абвера. (Забавно, но  первое  время  Абвер был
банковской службой, следившей за судьбой голландских кредитов. Это уже потом
все осознали, что его возможности -- много шире.)
     За такие заслуги  перед прусским отечеством "Старый  Фриц" женил одного
из племянников на племяннице  своего кредитора. Так моя тетка  (после смерти
Старого Фрица) стала прусскою королевой.
     Увы,  у старых  грехов - длинные тени.  Со времен  Рейнике-Лиса над фон
Шеллингами тяготело "родовое  проклятие". В  нашей семье редки мальчики, а у
многих девочек  дети рождаются мертвыми.  В современной  науке  эта  болезнь
зовется "кавказской" и каким-то образом связана с кавказскою кровью.
     У  Рейнике  были  черные  глаза,  темные волосы  и необычайный чарующий
голос.. Сам он  обЦяснял это  богемскою  кровью, но  австрийцы  в один голос
числят  нашего предка -- цыганом, а испанцы того хуже -- евреем. (У кого что
болит...)
     В  старшей же  ветви нашего  рода  от  отца  к  сыну передается  "Крест
Рейнике"  --  единственная  реликвия   той  поры  и  времен.  Крест  сей  --
григорианского образца с армянскою вязью. Я знаю сию надпись  на память, там
лишь  слова  какой-то  молитвы -- не больше того,  но... Мы  всегда знали --
откуда в нас кавказская кровь и отчего к нам прилипло "проклятие".
     (В смысле мистическом, - зря  Эйрик с Рейнхардом спалили тот монастырь,
да  перебили  монахов. Хоть врут, что у болезни сей медицинские корни, но...
нельзя так со Слугами Божьими.)
     Борются с "проклятием" одним способом -- чтоб дети рождались здоровыми,
нужно найти  партнера  с такой же  болезнью. Или... Забеременеть от кровного
родственника.
     Часть  женщин в нашей семье не  страдают "проклятием". Другие -- очень.
Средь них  была и  правительница Ангальт-Цербста  -- двоюродная кузина моего
прадеда. Она  хорошо знала, как бороться с "проклятием" и  родила  от кузена
смышленую девочку,  кою  назвали -- Софьей  Фредерикой Шарлоттой фон Ангальт
Цербст. Или -- Екатериной Великой. Родной теткой моей родной матушки.
     Теперь вы знаете,  - почему шеф  Абвера нарочно скомпрометировал именно
Ломоносова,  коего опасались в  правах на русский престол. Теперь вы знаете,
как поймали в Германии княжну Тараканову и всех прочих.
     Пруссия  числилась врагиней  России  и претенденты на  русский  престол
начинали свои  эскапады обычно с  Берлина.  Абвер же  их  потихоньку ловил и
передал  русской  царице   --  родной   дочке  шефа   прусского  Абвера.  Вы
представляете -- как тесен мир?!
     В отличие от России в Европе хорошо знают сию родословную. Габсбурги, у
коих  фон Шеллинги  угоняли фрегаты, груженные золотом, обЦявили моему  роду
вендетту. С тех самых пор Австрия, Франция  и  Испания не дружат  с Англией,
Пруссией и Голландией. А после коронации бабушки еще и с Россией.

     Потом были празднества  и роскошнейший фейерверк, посвященный основанию
Черноморского флота  и  грядущему  присоединению  Крыма  к  России.  Зрители
остались от салюта  в восторге. Слухи  о таинственной девице, знающей  Канта
накоротке, и  умеющей создавать фейерверк переполнили двор. Ее ж непривычная
(для женщины)  внешность и  тяга  к мундиру дали  толчок к  россказням самым
невероятным.
     Самым  скандальным  и преследующим всю жизнь мою матушку стал слух о ее
"ведьмовстве". Сказывают, что однажды придворные шлюшки решили подшутить над
иноземкою  и  пробрались  в  ее  пороховую   палатку.  Посреди  комнаты  они
обнаружили странное зеркало, - навроде того о коем они слыхали у собственных
бабушек. (Слух сей настолько укоренился в столицах, что через полвека Пушкин
напишет: "Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи..."  Это,  как ни
странно -- о моей матушке.)
     Когда  несчастные  заглянули  в  сие  зеркало, они  (по  их  бессвязным
рассказам) -- "увидали весь мир, ангелов в небесах и чертей в подземелье..."
А еще они слышали голоса, пенье птиц в райских  кущах и...  крик грешников в
аду. Среди тех, пытаемых  всеми  чертями, девицы узрели себя  и  -- все трое
лишились чувств.
     К счастью,  во  время  пришла моя матушка, которая смогла вытянуть всех
троих  из под  тяги,  в  коей  шло  "серебрение" стекол.  (Бабушка  пожелала
производить зеркала прозрачные с одной стороны -- прямо в России.)
     Девицы  после сего резко изменили  свой образ жизни  (одна из них  даже
ушла в монастырь) и стали если  не  образцом добродетели, то -- примером для
прочих шлюх. Карл Эйлер написал большую статью о  методах  лечения больных с
тяжелейшим  отравлением  ртутью.  Матушка прославилась записной ведьмой и ее
принялись обходить за семь верст.
     Абвер же (а впоследствии и  моя жандармерия) обогатились  новым методом
пытки. Друга привязывают над таким "зеркальцем" и он сам все рассказывает. В
ртутном бреду. После этого обычно он умирает (ртуть -- понимаете), но...
     За показаниями несчастного наблюдают  его товарищи по  подполью  --  из
другой комнаты. Не  видя источника ртути, они не знают  причин столь бурного
речевого  поноса, решают,  что перед  ними  предатель и сами дают показания.
Никаких  тисков,  игл,  или  дыбы...  Я, конечно, умею получать показания  и
совсем дантистскими методами, но, честно говоря, не терплю прямого насилия.
     Так что Пушкин был прав, говоря -- "Свет  мой, зеркальце, скажи, да всю
правду доложи...", но не  совсем понял сути нашего метода. Широко простирает
химия руки -- в тела человеческие.

     Эта история  случилась  как  раз  перед фейерверком  и  двор,  с  одной
стороны, восхищался матушкиным талантом, а с другой -- шептался между собой,
что такую  игру огня может дать  только знание адских жаровен. Сам Потемкин,
говорят, произнес:
     - "Я восхищен сим искусством, но не готов продать за него свою душу".
     Мнение фаворита никто не  оспорил  и  отношение общества к матушке было
двояким. Ей восхищались, но... боялись общаться.
     Когда устроились танцы, девушка, втайне мечтавшая встретить на сем балу
своего суженого,  переоделась  в  новое  платье  из  китайского  шелка.  Она
истратила на него все свои пятьсот марок. На него и нитку японского жемчуга,
а  туфельки  у  нее были бабушкины. Ей всегда нравились  жемчуг,  серебро  и
сапфиры - эта  бледно-синяя гамма выгодно оттеняла матушкины голубые глаза и
нежно-белую кожу, -  любая  женщина любит  подчеркивать все  имеющиеся у нее
достоинства с максимально возможным эффектом.
     На своем первом балу  матушка была  в простом  шелковом  платье и нитке
жемчуга.  На  фоне  обвешанных  камнями  русских  красавиц  ее  попросту  не
заметили. Да и мненье "светлейшего" внесло свою лепту.
     (Впоследствии все углядят странную связь  -- чем больше будет матушкино
влияние при дворе, тем хуже пойдут дела у "светлейшего". Когда ж он, утратив
практически  все, умрет  в  дороге  от  странного  яда,  все  свяжут  сие  с
уменьшением ставки кредита по долгам  графа Зубова. Матушка ни  к кому  и ни
разу  не  слала наемных  убийц.  Она кредитною  ставкой  и таможенным сбором
убивала верней, чем кинжалом и ядом.)

     Но в  тот  день "светлейший"  был  в  полной  силе  и  матушка  в самых
расстроенных чувствах  удалилась от праздника в  укромную комнатку.  Там она
села  "зализать  душевные раны" и ждать окончания веселья для того, чтоб без
помех убрать петарды,  да свечи с мортирами. А дабы не растравлять себе душу
- раскрыла Кантову "Общую естественную историю и теорию неба" с автографом и
любезными пояснениями автора на полях.
     И  вот, пока  она всецело  поглощена усвоением нового взгляда на теорию
образования Вселенной,  в ее комнатку  вваливается  огромный мужик, который,
обдавая  матушку этаким  амбре из  дорогого одеколона  и сивушного перегара,
вежливо осведомляется:
     - "Здесь, милочка, не пролетал этакий  мон ля  петит,  этакая  немецкая
нимфа, баронесса фон... уж не знаю как ее там! В общем, - новый фойермейстер
Ее Величества! Она мне назначила здесь тет-а-тет".
     Девушка  с  умной  книжкой  подскакивает  от   неожиданности,  невольно
краснеет, как маков цвет, и еле слышно лепечет:
     - "Вы имеете в виду Шарлотту фон Шеллинг?"
     - "Да, что-то вроде того. Так, где же она?"
     Баронесса фон  Шеллинг медленно закрывает свою необычайно нудную книжку
и, вставая со стула, произносит:
     - "Шарлотта фон Шеллинг - к Вашим  услугам. Но я не назначала вам здесь
свиданий. Кстати, с  кем я имею Честь?" - при этом она во  все глаза смотрит
на кавалера.  Тот - настоящий красавец: двухметровый верзила, грудь колесом,
косая сажень в плечах и все - при всем.
     Больше  всего в Бенкендорфах людей  поражает животная  сила, "мужицкая"
мощь, коей  сплошь и рядом лишены  потомки  иных древних  родов. Недаром нас
зовут "Жеребцами Лифляндии" и "жеребята"  нашего производства растут в домах
чуть ли не всего русского  (и германского) света. Не стараюсь похвастать, но
неспроста народ говорит, что "У мужика вся сила -- в яйцах".
     Матушка во  все  глаза смотрит на великана и не верит, что такие женихи
бывают на  свете. Тот  же с изумлением смотрит  на "эту поганку" (именно так
мой дядя станет звать мою матушку) и не знает, что ему делать. Потом матушка
частенько  смеялась, рассказывая, как  Бенкендорф невольно выдунул перегар в
сторону, совсем как  напроказивший мальчишка перед  строгой  матерью, и даже
пробормотал что-то вроде: "Атанде..! Вот влип, так -- влип".
     - "Полковник Бенкендорф -  к Вашим услугам. Мы тут знаете ли... Крутили
бутылочку на фанты, и за  Вашим отсутствием бутылочка  указала  на меня и на
вас, так  что  теперь вы -  моя пленница. Я обязан  пригласить  вас  на  тур
мазурки".
     Матушка  невольно  смеется  такой  простоте  русских  нравов  и,  вновь
раскрывая Канта, отвечает с усмешкой:
     - "Что  ж, я  освобождаю вас  от Вашего  обязательства. У  меня чуточку
болит голова, и я лучше посижу здесь - в тишине. Вас  же, наверно, ждут Ваши
друзья. Спасибо за приглашение, но... Будьте здоровы".
     Тут бравый  полковник  теряется совершенно, - сперва он идет к  выходу,
потом вдруг  останавливается, топчется  на  месте,  всплескивает руками и  с
отчаянием в голосе восклицает:
     - "Mon  bleu, да что  ж Вы меня без ножа-то  тут  режете!  Бутылочку-то
крутила Сама! Да  как же я теперь без тебя покажусь... Да ты станцуй со мной
раз, и - разбежались. Что тебе, жалко?! Дура..."
     Матушка  рассказывала, как ее прям подбросило от  сих  слов, а в голове
будто колокол: "Я дам  тебе мужа - богатого, родовитого... Дам". А в глазах,
как  в кривом зеркале -- вялый, зависимый подбородок, слюнявая нижняя  губа,
какие-то  будто стеклянные и в  то  же время  -  бегающие  глаза,  огромные,
напомаженные усы и надо всем этим омерзительный, тошнотворный запах дорогого
одеколона...
     Дальше она плохо помнила, что случилось.  Только  громкий хлопок -  это
упала книга с ее колен на паркет.  Только ослепительный  свет - это огромные
люстры резанули глаза, когда Бенкендорф вводил ее в центральную залу. Ввел и
не  стал  танцевать,  а  побежал, таща  за  руку  через  весь  зал -  искать
Государыню. И  матушка  рассказывала,  как  она  увидала  тетку и всю дорогу
смотрела  царице в  глаза и  еле  заметно, чтоб  лишний раз не нанести ущерб
офицерской Чести,  качала отрицательно головой. А венценосная тетка будто не
видела, ее глаза все время бегали, будто прячась от сей мольбы, а затем...
     Затем Государыня крикнула:
     -  "А  вот  и  мой  маленький  фойермейстер! Умничка!  Давно  я так  не
смеялась. Шампанского моей новой подруге! Да больше!"
     Откуда  не  возьмись, появилась огромная чаша, в которую тут же ударила
струя пены. Девушка, кою почти облапил ее кавалер, совсем испугалась:
     - "Я не пью, Ваше Величество! Я не умею... Я... не пью!"
     На что Императрица хохочет:
     -  "Ерунда! Все пьют.  В  России  - пьют  все! Вот и  твой  кавалер  не
упустит. Да, Господа, за нашу Армию. За моих Офицеров! Пьют все!"
     Девушка в светло-голубом платье с ужасом обводит  взглядом собравшихся.
Более  половины  из  них -  люди  из "Тайных". Они аж  шеи  вытянули,  чтобы
услышать  ответ.  Несчастная  дрожащими  руками  берет  чашу  с  шампанским,
подносит к губам и отхлебывает. Тут же чуть ли не отталкивает вино от себя и
в ужасе шепчет первому же соседу:
     - "Там же - опий!"
     Тот не слышит. Он вместе с другими офицерами раскачивается из стороны в
сторону и громко повторяет вслед за всеми:
     - "Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна..."
     Матушка  чуть  морщится  и,  поднося  чашу  к  губам  в  другой  раз, с
ненавистью  смотрит  на Государыню,  а  та,  будто ей  нужно  сказать что-то
важное, наклоняется к племяннице и с мольбой в голосе просит:
     - "Пей, доченька. Так лучше. Так легче. Я как увидала своего идола, так
- чуть рассудок не потеряла. А выпила зелие и - не помню уже ничего. ПЕЙ!"
     И матушка  под  радостные вопли и крики придворных: "Горько!" и "Пей до
дна!"  - выпивает чашу сию. А потом  ей становится  так  легко,  что она, не
останавливаясь, пляшет весь вечер до другого утра.



 

ДАЛЕЕ >>

Переход на страницу:  [1] [2] [3] [4]  [5] [6]

Страница:  [1]

Рейтинг@Mail.ru








Реклама